Необъяснимые явления, паранормальные случаи

Честно сперто с другого сайта

Есть в московском метрополитене, по слухам, много загадочных мест, где люди пропадают, призраков видят и всякая другая чушь творится. Но это у всех на слуху после выхода книг Глуховского. Но есть в метро и совсем другая, неизвестная его часть.

Нет, речь сейчас пойдет не про секретные бункеры и правительственные ветки, а про так называемые «станции-призраки». Их нельзя увидеть на карте метрополитена, на них не останавливаются поезда, многие смертные про них даже не знают. Но, тем не менее, они существуют. Эти станции можно увидеть лишь на служебных схемах метро, да и там они выделены малозаметным серым цветом. Эти станции когда-то были либо не достроены либо законсервированы по некоторым причинам. С тех пор они всегда пустуют — пыльные, ржавые, темные, пахнущие плесенью и креозотом (специальный химсостав, применяемый в метро), людям там делать нечего. Стоят станции, ждут своего часа. Всего таких станций в метро четыре штуки: Советская на зеленой ветке, старая наземная Калужская на оранжевой, такая же Первомайская на синей и наиболее известная широким массам Волоколамская на сиреневой ветке (не путайте её с новой Волоколамской на синей ветке). Про неё сейчас и пойдет речь.

Станция эта была «построена» в 70-х годах прошлого столетия. Её готовность составляет 80%. Находится она в перегоне между Щукинской и Тушинской, и её колонны и часть платформы можно видеть из окна поезда. В 90-е эту станцию облюбовали криминальные группировки, и на станции, а точнее, в помещениях под платформой, регулярно стали находить трупы с признаками насильственной смерти, обглоданные крысами до неузнаваемости. Потом люк, через который «братки» затаскивали туда трупы, залили бетоном наглухо. И милиция метрополитена, наконец, вздохнула спокойно.

Прошлой зимой на каникулах в институте решили мы с напарником её посетить. Мало кто знает, что на станцию есть еще один вход через систему подземных коллекторов. Казалось бы, сама судьба не хотела, чтобы мы туда лезли. Перед выездом я еле завел машину (потому что лезть пришлось ночью, дабы не сыграть в игру «догони меня, состав»), да и снаряжения много надо было с собой взять, на себе все не понесешь. Хотя раньше с ней такого не случалось, и потом тоже она так не дурковала ни разу. По пути пробил колесо, поменял, заехал за напарником. На подъезде к месту умудрились забуксовать, еле выбрались, а при открытии люка чуть не сломали инструмент. Ну, с горем пополам залезли. Направление к станции знали, выдвинулись...

Идем, как обычно. Переползаем с горизонта на горизонт — выше, ниже. Шершавый бетон, кабели гудят, вода капает с потолка. Часа через два вышли в тоннель, потом к самой станции. Такого ощущения я не испытывал никогда. Вот она, станция-призрак, о которой я столько слышал, видел её из окна поезда, но первый раз оказался на ней. Вообще, в метро особые ощущения, особенно когда ходишь по безлюдным темным тоннелям. Какое-то чувство дискомфорта, что ли, возникает, когда оказываешься по другую сторону безопасной капсулы вагона. Но восхищение от станции проходило по мере её осмотра: серый бетон без облицовки, ржавчина, пыль, грязь. Чтобы не светиться со своими фонарями и не попасться на глаза машинистам технических поездов, мы решили спуститься в подплатформенные помещения. Такие есть на каждой станции, выглядят они как этаж в общежитии: прямой коридор, комнаты по бокам и лестницы на нижние уровни с двух концов коридора. Уровней может быть огромное множество, я максимум видел десятиуровневые подплатформенные помещения.

Осмотрели помещения, идем, крыс расшугиваем. Подходим к месту, где должна быть лестница вниз, но её нет. Она не просто проржавела и оторвалась, а была спилена. Причем с другой стороны коридора было то же самое. Интерес возрос — зачем её спилили? Сознание уже начало рисовать нам всякие подземные интересности, которые мы увидим, но все оказалось банальнее. Мы закрепили наверху карабин и веревку и спустились на уровень ниже. Тут лестницы уже присутствовали, спустились на крайний третий уровень. Лестница там была одна, второй конец коридора заканчивался неизвестно чем и, по идее, должен был быть глухим. Как-то сразу стало не по себе — возникло необоснованное чуство страха. Уже потом я вспоминал, что показалось странным — там не было пыли и грязи. Вообще. Как будто несколько часов назад коридор вымыли с мылом. Мы переглянулись и пошли вперёд.

Прошли шагов двадцать и увидели, что к нам навстречу бежит крыса — как-то странно, зигзагами. Не добегая до нас метров пять, она встала на задние лапы и не то завыла, не то заверещала. Я много крыс в своей жизни видел — ну не умеют они такие звуки издавать! Напарник пнул крысу, она пару раз кувыркнулась в воздухе и убежала обратно. Мы пошли дальше и увидели перед собой лужу метров в десять длиной и шириной на весь коридор. После осмотра было выявлено, что лужа — обычный гудрон, но жидкий. Во-первых, зачем в метро гудрон, если он используется только при укладке асфальта? Во-вторых, он, как правило застывает через несколько часов, и от него должен был подниматься пар, а температура воздуха в помещении была не больше десяти градусов. Я глянул на приборы (дозиметр и газоанализатор), оба показывали, что все в порядке. Мы решили пройти по этой луже гудрона, и как только сделали несколько шагов, в неровном свете фонарей увидели его. Точнее, это...

Он вырулил из бокового коридора. Он отдаленно напоминал человека, но был слишком худым, конечности были неестественно вывернуты и удлинены непропорционально к телу. Это создание двинулось на нас, очень медленно — мы видели лишь только его сгорбленный силуэт. Больше всего меня ужаснуло то, как он передвигался — а передвигался он, как больной церебральным параличом в очень тяжелой форме, сильно выворачивая ноги и содрогаясь всем телом. И тут мы услышали его голос — точнее, не голос, а звуки, которые он издавал. Это было похоже на утробные рыдания.

От страха в глазах поплыло. Не удержав себя на ногах, мы упали в эту лужу гудрона. От неё воняло не смесью запахов перегретого асфальта и нефти, а давно протухшим мясом. От этого запаха начала кружиться голова, ком подкатил к горлу. С трудом удержав в себе ужин, без слов поняв друг друга, мы ринулись назад, напарник скользя в жиже, а я на четвереньках. В итоге он поднял меня за шкирку из разлитого месива, и мы побежали назад. Рыдания казались все ближе. Подбегая к лестнице, мы посмотрели назад. Существо было уже совсем близко — можно было различить складки на дряблой коже, и казалось, что он тянул руки к нам.

Мы взлетели по лестнице за несколько секунд, только и успели отцепить веревку. Убегая с платформы, мы слышали глухие шаги по нижним металлическим лестницам. Добежав до люка, мы выбрались наружу, и, окончательно обессилев, рухнули в снег. Только теперь я смог понять, почему верхние лестницы были спилены.

По пути домой я думал, кто же это мог быть, и провел единственную параллель: у спелеологов (исследователей пещер) есть легенда, что в каждой пещере живет хранитель, и у него надо обязательно попросить разрешения, прежде чем войти в его обиталище. Он ужасен для тех, кто явится без спроса, а те, кто попросит разрешения, его даже не увидят. Может это было некое подобие такого хранителя, а может, это был призрак человека, чей труп сбросили на станцию — я не знаю...

Снова не мое

Я раньше часто в метро ездила ночью, но перестала после одного случая. Однажды я возвращалась с Рижской — мне нужно было ехать до Полежаевской. А на Полежаевской есть платформа дополнительная, кто не знает. Я выхожу из вагона, иду к эскалатору и вижу, что на той платформе кто-то стоит и провожает меня взглядом. На станции всего человек десять, мне стало неприятно. Человек по той закрытой платформе идет за мной, и тут я замечаю, что он как-то странно двигается — как будто рывками, и такое ощущение, что у него сочленения суставов не в тех местах, где у нормальных людей. Он двигается всё быстрее, и тут я понимаю, что на выходе с эскалатора мы с ним столкнемся, а к эскалатору иду я одна, все остальные идут к другому выходу. Оглядываюсь и вижу, что голова у него какая-то странная, деформированная, как из пластилина... Я бегом на дикой скорости бросилась к противоположному выходу. Там лестница, я по ней на одном дыхании взлетела, выбежала на дорогу. Там обычно такси стоят, я залезла в одну из машин и кричу: «Поехали, поехали, заплачу!». Водитель решил, что за мной маньяк гонится, и быстро тронулся с места. С тех пор я по ночам в метро — ни-ни.

А вот как-то вышла вечером из последнего вагона на станции Семеновская. На платформе никого не было, и тут меня сзади очень чётко позвали по имени. За секунду в голове пронеслись разные версии — кто меня тут знает? Я же последняя вышла, никого рядом не было, неужели кто-то из тоннеля вышел? Я обернулась — а на платформе никого. И тут мне снова почти в ухо произнесли мое имя. Как я побежала...

И ещё, вы видели когда-нибудь людей мертвецкого вида в метро? Я, например, видела однажды на синей ветке. Стою, жду поезда, людей полно рядом, день... И вдруг чувствую — что-то воняет, как тухлятиной. Оборачиваюсь и вижу деда — он идет мне навстречу, одет, как будто только что из деревни: ситцевая рубаха, борода лопатой... Не сказать, что он похож на бомжа — смотрится, если можно так сказать, вполне прилично. Но при этом сам выглядит как труп: весь серый, покрыт фиолетовыми пятнами, на руках и шее вены вылезли, глазами не моргает, а трупный запах просто жуткий... Я на людей рядом смотрю, но его, кажется, никто не видит. От греха подальше отхожу в сторону, чтобы не сесть с ним в один вагон, буквально через несколько секунд оборачиваюсь, а он пропал, хотя поезд не подходил...

Добавлено в 20:05

Цитата

Valerian60 Копипаст копипастом... только хотелось бы узнать его происхождение подробнее. Истории занимательные.

INSPEКTOR,

Народный фольклор, надо понимать
Это сообщение отредактировал Valerian60 - 13 окт 2012 в 20:06

Не мое

Эту историю рассказал мне один азербайджанец, уже лет тридцать живущий в Москве (назовем его Самедом). Случай недавно произошел с его 20-летней дочерью (назовем ее Сабиной).

Сабина ехала в метро по каким-то своим делам. На пересадочной станции села в поезд и, как только он въехал в тоннель, почувствовала, что что-то не так. Первым делом она заметила, что все пассажиры в вагоне смотрели на нее как-то хмуро и недобро; Сабина физически ощущала тяжесть их взгляда. Затем девушка обратила внимание, что они как-то странно одеты — в зимние пальто, ушанки и, главное, папахи по моде чуть ли не хрущевских времен, хотя на дворе стояло бабье лето. В вагоне было подозрительно тихо — пассажиры молчали, а поезд грохотал меньше обычного — и было холодно, из-за чего одежда пассажиров казалась чуть более логичной (если не учитывать того, что обычно в метро не продохнуть из-за жары).

Сабина оторопела, ощутила какую-то странную вялость, будто попала в дурной сон. Она прижалась к поручню, закрыла глаза и так простояла — по ощущениям, не меньше получаса, поезд все шел не останавливаясь, пассажиры все глазели и молчали. Потом она почувствовала, что кто-то трясет ее за плечо. Открыв глаза, Сабина увидела мужчину в белой милицейской форме (она этого не знала, но такую форму носили в 50-е годы); он был похож на кого-то из звезд сталинского кино — кажется, на Николая Черкасова. Милиционер стал что-то ей говорить; речь у него была вполне внятной, но Сабина была так напугана, что запомнила только: «Ты зря сюда пришла. Тебе здесь не место. Уходи». Тут поезд снова зашумел, показалась какая-то полупустая станция. Как только двери раскрылись, Сабина вылетела наружу; ей показалось, что милиционер ее вытолкнул, настолько стремительно она рванулась из вагона.

Стоя на полусогнутых ногах спиной к поезду и еле переводя дух, она услышала, как двери закрываются и поезд уезжает. Обернулась она лишь после того, как звуки удаляющегося состава умолкли, и увидела название станции. Эта станция располагалась далеко на юго-востоке Москвы, и доехать до нее от той станции, где Сабина села в странный поезд, можно было только с двумя, а то и тремя пересадками минут за сорок пять. Между тем, судя по часам, прошло не более пяти минут.
Перепуганная до смерти Сабина стала звонить отцу и рассказала ему эту историю, которую я привожу с его слов. Самед клянется, что его дочь говорит правду и ничего не выдумывает, и уверяет, что в его роду были люди, часто сталкивавшиеся со сверхъестественным. Его бабушка будто бы дожила до 90 лет, из которых последние 30 стояла на коленях в мечети и молилась, за что Аллах посылал ей разные видения. По мнению Самеда, его дочь соприкоснулась с каким-то параллельным миром и могла бы застрять там навсегда, если бы этот милиционер не помог ей вернуться. Не знаю, что здесь правда, а что — цветастый восточный вымысел, но эта история показалась мне достаточно необычной, и я решил ей поделиться.
Это сообщение отредактировал Valerian60 - 13 окт 2012 в 20:07

Копипаст

Часть1
В метро на ночь снимают напряжение с рельс, и в тоннели спускаются рабочие и обходчики путей. Мой дед был как раз таким обходчиком. Мы с ним жили рядом и часто общались, ходили вместе на речку рыбачить, и он мне иногда рассказывал о случаях, которые происходили с ним в метро во время работы.

Суть работы путевого обходчика — по ночам идти по тоннелю и светить фонариком на рельсы — проверять, нет ли поломок, какого-нибудь препятствия на рельсах и всё такое. Если что-то нашёл, то нужно убрать, а если сам не можешь исправить, то вызываешь рабочих, чтобы починили. Гулять в тёмном тоннеле одному с фонариком — работа сама по себе не для слабонервных...

Проработав там несколько лет, дед, уже привычный к этому делу, шёл однажды по тоннелю, осматривал рельсы. Направлялся он тогда от станции Перово до Новогиреево, и дальше должен был отправиться в депо, чтобы отчитаться. Внезапно он перед собой увидел сооружение, напоминающее паутину из ржавчины, которое частично перегородило тоннель. Присмотревшись, он понял, что это арматура — ржавая, старая и скрученная. Дед удивился, каким образом за несколько часов могло появиться такое. Ему стало страшновато, но Перово было уже далеко, а до Новогиреево было куда ближе, поэтому он не стал возвращаться, а решил сообщить о находке уже в Новогиреево.

Дальше дед совсем помрачнел, рассказывая мне это, а ведь он веселейший человек... Так вот, он наткнулся на такое же сооружение, только она была оплетена окровавленными кишками и как будто дышала и двигалась. Как бы дед ни светил фонариком дальше в тоннель, там не было видно ровным счётом ничего — будто стена из темноты. Оттуда доносились какие-то шорохи, всхлипы, мольбы (передаю дословно слова деда). Наскоро перегородив тоннель окончательно, он рванул в обратную сторону к Перово. Добежав, вызвал по местной связи диспетчера и рассказал о находке. Его вызвали в кабинет, попросили еще раз всё повторить, заставили расписаться на бумаге о неразглашении и отпустили домой, дав почти недельный отгул.

Это была лишь одна из жутких историй, в которые попадал дед во время работы путевым обходчиком. Странных случаев было множество, о некоторых из них я ещё расскажу в дальнейшем.

Часть 2
Пересказываю еще одну историю от своего деда — путевого обходчика. Как он говорил, их сектор был еще не самым мрачным (станция Третьяковская — станция Новогиреево). Пропадало людей немного совсем, и те временами находились. Хотя, обычно, по его словам, свернул в проход и прошел слишком далеко — считай, что пропал человек, ищи не ищи — не найдешь. Их смена контактировала с мужиками из других смен, они там рассказывали совсем жуткие истории, особенно на Кольце был настоящий ад. Может, мужики и пугали, но по их рассказам там кто-то вешал обходчиков и рабочих. Бывало, найдет обходчик поперёк путей непонятно откуда взявшийся обрезок рельса, вызывает рабочих, ведет к месту — потом ни ответа, ни привета. Находят их висящими на прибитых к потолку тоннеля крюках, взявшихся не пойми откуда.

Дед скептически относился ко всему этому — сам не видел, мужиков тех знал плохо. И вот однажды совершал он, как всегда, обход, шел где-то между Марксистской и Площадью Ильича. Идет и слышит позади шорохи. Останавливается, светит назад — ничего. Ну, думает, показалось: к смене еле встал, накануне выпил лишнего с друзьями, голова шумит, мало ли... Но нет, идёт и снова слышит это. Останавливается — шум затихает. Стоит и смотрит в темноту за гранью круга света от фонаря, а самому кажется, что из темноты на него кто-то смотрит. Прошел чуток назад, ничего вроде бы, но тут заметил еле видные следы на шпалах. То ли гной, то ли кровь какая-то. Посветив назад, он заметил, что эта дрянь ровной полосой лежит на шпалах, а несколько шпал как будто бы сгнили и потрескались все (дед не смог описать это нормально). А перед ним в сторону станции все шпалы чистые...

Дед чуть ли не бегом добрался до станции, а за ним следовал тот самый шорох. Вышел он на платформу, стоит и смотрит в темноту, а у самого ноги дрожат. Прошел к каморке начальника станции, про гной ничего говорить не стал, сказал, мол, сломаны несколько шпал, рабочий нужен, пусть оценит ущерб, а если сможет, то исправляет. Его направили в комнату отдыха рабочих, где был всего один человек, который представился Родионом — улыбчивый молодой парень. Родион сказал, что учится в техникуме на слесаря, в ночную смену подрабатывает, подменяя рабочих, когда надо. Про гной тогда дед ничего не сказал — подумал, может сам заметит. Но рабочий всю дорогу шел, болтая без умолку про родителей и свою девушку, ничего вокруг не замечая. В итоге дед довел его до места со сломанными шпалами. Сам стоит, озирается, прислушивается, но ничего не слышно, а парень всё болтает. Посмотрел на повреждения, он сказал, что нужно менять шпалы, сейчас сам кое-как залатает, но потом вызовет ремонтную бригаду. Дед к тому времени уже подумал, что ему и вправду показалось — попрощался с парнем, пожал руку, пошел дальше, обходить нужно было еще много мест.

Отойдя метров на десять, он услышал сзади даже не крик, а что-то вроде всхлипа, и глухой удар. Дед посветил назад и увидел на самом краешке круга света лицо Родиона. Побежал к нему и понял, что парня что-то тащит в тоннель. А он даже не кричит, просто смотрит на деда молча. Самое страшное, по словам деда, что у него как будто все сосуды в глазах полопались, глаза красные были. А что парня тащит — не видно, мелькает в свете фонаря что-то блестящее и исходит хрип. И не поймешь, то ли парень хрипит, то ли это существо там. Дед в итоге в панике сбежал оттуда. Прибежал на станцию. У своей каморки стоял начальник станции. Дед ему, запинаясь и дрожа со страху, рассказывает то, что видел. Начальник станции посмотрел на него как-то странно и интересуется, как зовут рабочего, который с ним пошел. Дед ответил, что его зовут Родион. Зашли в комнату рабочих. Родион сидел на диване. Начальник станции окликнул его — нет реакции. Тогда начальник потряс за плечо парня — тот, оказывается, спал. Проснулся, повернулся к ним, и дед увидел, что глаза у него красные — не так как в тоннеле, но все равно возникало ощущение, что парень не спал несколько дней, лицо всё осунулось. Молча встал, и стало видно, что у него кровь на форме в области живота, которая выглядит еще не свернувшейся. На диване тоже осталось пятно кровавое. Начальник спросил, что случилось. Несколько секунд Родион молчал, потом тихо сказал, что порезался. Начальник приказал ему сидеть на месте и отправился вызывать «скорую». Дед вышел вместе с ним. Вызвали из врачей и милицию заодно. Встретили прибывших, провели на станцию и заметили, что небольшой кровавый след капельками тянется от комнаты рабочих к путям. Родиона в комнате, конечно же, не оказалось. Деда снова заставили идти вместе с милиционерами в тоннель. Он провел их, но они ничего не нашли, только ящик с инструментами Родиона лежал там, где были шпалы поломаны. Милиционеры пожали плечами и уехали. Начальник станции посоветовал деду не болтать лишнего про этот случай — мол, сам всё уладит. А дед после этого впервые всерьез задумался о том, чтобы сменить работу.

Часть 3
На работе у деда был «свой» коллектив путевых обходчиков — в основном те, кто работал в одну и ту же смену. После обходов ближе к утру они собирались в подсобке, выпивали по паре стаканов водки. За разговорами травили истории, у кого что случилось за обход. В основном ничего особенного, конечно. Но работал у них один неприметный мужик. Он был спившимся бывшим то ли зоологом, то ли биологом. По знакомству попал хотя бы на такую работу. После обходов он постоянно рассказывал коллегам свои невероятные истории о том, что метро — это целая новая экосистема, надо только копнуть поглубже основных путей, и от интересных находок у всех повылезают глаза на лоб. Его слушали вполуха и кивали — мол, хорошо, молодец. Дед тоже слушал вполуха: к совершенно бредовым теориям, явно придуманным под белой горячкой, не прислушивался.

Однажды дед и еще один обходчик засиделись дольше обычного — домой идти не хотелось. Тут в подсобку ворвался тот самый мужик с совсем уж странными рассказами. Мол, шел он по путям, заглядывал во все тёмные закоулки в надежде найти новую ветвь эволюции (видать, компенсировал свою тоску по науке). В итоге забрёл в какой-то проход, который явно давно не использовался. В конце тоннеля в тупике его словно парализовало. Он рассказывал, что из темноты к нему обратился голос, который якобы приказал ему привести больше людей, чтобы он мог открыть им что-то. Кто ему это говорил, мужик так и не смог внятно ответить — говорил о какой-то паутине из темноты и, что странно, ни слова о новой ветви эволюции. Обходчики покрутили пальцами у виска и пошли по домам.

В следующие несколько ночей тот учёный приставал ко всем обходчикам, предлагая им пойти вместе с ним. В милицию на него не заявляли — думали, отойдет немного от алкоголя, придёт в себя. А вскоре он ушел в обход и пропал. Притом, по словам деда, не взял ни фонаря, ни куртки. Когда несколько дней его не было, отправили его искать всей сменой: начальник не хотел привлекать органы и портить репутацию.

Шли поисковики довольно долго — от станции Третьяковская до Шоссе Энтузиастов, — пока не нашли очки того мужика где-то между Шоссе Энтузиастов и Перово. Дальше нашли его часы, притом лежали они в боковом ответвлении. Вместе им не было страшно, поэтому решили пойти туда. Минут через пять ходьбы решили идти обратно: кто-то слышал странный шепот, на кого-то просто стены давили (по словам деда, все балки были в ржавчине, древесина сгнила, и находиться там было неприятно и без всякой мистики). В итоге, семь здоровых мужиков испугались и пошли обратно, причём чуть ли не побежали.

После этого обходчики травили байки, что кто-то якобы видел того мужика слоняющимся на этом месте или слышал его голос из темноты, но байки есть байки — мало ли что привиделось и послышалось. А примерно через два месяца на том же участке путей нашли труп, почти голый скелет. Рядом была аккуратно сложена одежда, в которой нашлись документы того мужика. Труп был сильно обглодан. Списали в итоге на то, что потерялся пьяный, умер от обезвоживания, крысы обглодали. Вот только дед видел труп — следы на костях были такие, какие крыса явно не оставит, некоторые кости были чуть ли не в муку перемолоты. Опять же, крысы одежду не сложат аккуратно и целый скелет на пути не притащат...

Часть 4
Следующая история от моего деда — путевого обходчика практически лишена мистики, но всё же, на мой взгляд, жутковата.

Совершал однажды дед свой плановый обход. Всё шло как обычно — никаких повреждений путей, ничего подозрительного. Но дед всё равно не расслаблялся, так как на днях на путях пропал человек — обходчик из другой смены. Вдруг он увидел вдалеке свет, а ведь по распорядку никого, кроме него, в это время не должно было там быть. Дед встал на несколько секунд, думая, не стоит ли уйти, потому что как люди, которые работали там не по одному году, говорили: если видишь (или даже слышишь) что-то подозрительное, то лучше сразу уйти как можно быстрее — неважно, кому ты там дураком покажешься, зато целее будешь.

Пока дед стоял, свет переместился поближе, и из темноты его окликнул голос: «Кто идет?». Дед успокоился, узнав голос — это был обходчик из другой смены, но они довольно часто виделись, потому как тот частенько заглядывал к ним в каморку в депо выпить и поболтать. Мужик, кстати говоря, был уже пожилым — работал обходчиком на тот момент около 15 лет. Дед, успокоившись, пошел навстречу, посветил фонариком — и вправду этот мужик стоит, от света жмурится, весь помятый, явно с похмелья. Поздоровались, пожали руки. Дед его спросил, не он ли там пропал. Тот ответил, что не он, а другой парень — новенький у них в смене. Дед спросил, а с чего он пришел-то тогда, если смена не его. Мужик ответил, что за день до этого потерял кошелёк с документами — видимо, на путях. Дед ответил, что он только что все пути обошел и никаких документов и кошельков не видел. А мужик жалобно предложил — ну, может, давай пройдем по обе стороны от путей, поищем, вдруг лежит, куда ему деться... А ведь половину путей дед уже прошел, обратно идти не хочется, но, с другой стороны, человек-то хороший, а без документов ему никуда. Кстати, стоит заметить, что было еще у обходчиков такое поверье, что если что-то потерял на путях, то возвращаться за этим нельзя — плохая примета.

Но всё же дед этому мужику решил помочь. Пошли вместе обратно — дед по одну сторону, мужик по другую. Шли почти молча, обсудили только пропавшего человека. Дед, памятуя о случае с пропавшим биологом, спрашивал его, не говорил ли пропавший чего-либо странного или вёл себя как-то не так. Но нет — по словам мужика, парень был обычный, вёл себя адекватно, только постоянно интересовался, мол, правда ли про крыс размером с собаку и про всё остальное. Над ним за это подтрунивали — рассказывали, что даже размером с корову бывают, а потом смеялись над ним всей сменой, но это в порядке вещей, новичок же...

Прошли уже две станции, ничего не нашли. Вдруг услышали невдалеке где-то сбоку странные звуки — хруст какой-то. Притом довольно громкий. Оба встали, как вкопанные, и замолчали. А звук то прекращался, то снова начинался. Переглянулись, и мужик кивнул головой обратно на тоннель — мол, уходить нужно по-быстрому. А дед ответил: мало ли что там накрылось в проводке, может, это искрят оборванные провода, нужно посмотреть. Пошли медленно, осторожно, рядом друг с другом. Светили на стену тоннеля со стороны звука. Вдруг свет ушел дальше стены: они вышли к техническому проходу, довольно-таки широкому, который под наклоном вниз уходил. Звук раздавался из глубины прохода. Посветили на стены, рисунки, нарисованные мелком, напоминающие детские — человечки всякие и ещё что-то, дед так и не запомнил.

Прошли ещё буквально несколько метров и остановились, увидев в проходе две человеческие фигуры — сгорбленные и голые, совсем худые. Дед говорил, что аж кости торчали, кожа одна. Фигуры эти склонились над чем-то. «Что-то» оказалось бесформенной и окровавленной кучей тряпья. Как дед потом вспоминал, рассказывая это мне, тряпки напоминали форму работника метрополитена. Тут обе фигуры поднялись и повернулись к деду и мужику. Обросшие, худые, вроде как люди, только было в них что-то не то, что-то звериное... Разделял их какой-нибудь десяток метров. Сначала они прикрывали лицо руками, а потом стали в упор смотреть на обходчиков. Дед даже не смог этот взгляд описать: глаза у них были, как у животного, ничего не выражали, просто тупо смотрели вперед. Мужики стали пятиться назад, эти фигуры стали ковылять вслед за ними. Медленно, сгорбившись и всё так же глядя прямо на них. Дед говорил, что как будто под гипнозом был: нет чтобы побежать, он пятился и смотрел им в глаза, пока спиной в стену основного тоннеля не уперся. Его спутник был рядом. Фигуры встали в проходе, не выходя из него, и молча смотрели на обходчиков. Дед сказал, что вроде бы в свете фонаря за их спинами он видел еще фигуры, но не уверен в этом. И вот тут обходчики со всех ног побежали в сторону станции. Когда они, наконец, добрались до станции, то сразу вышли на улицу и направились к тому мужику домой, даже не доложив о произошедшем, трясясь от страха. Молча пили на кухне водку, пока оба не отключились прямо за столом.

Кстати говоря, документы мужика они поутру нашли в холодильнике — видать, когда напивался намедни, туда и положил спьяну.

Часть 5 последняя
Эту историю моему деду-обходчику рассказал коллега — старик, проработавший в метро лет пятьдесят, не меньше. Он был сначала машинистом, а потом, когда здоровье уже не позволяло, его поставили на какую-то должность на станции. Когда он там работал, произошел один страшный случай.

Субботним вечером в одном из вагонов метро ехала типичная подвыпившая компания. Они были пьяные, но еще в меру. Все что-то громко говорили, о чем-то спорили — все как обычно. Ехал состав недолго: приключилась какая-то авария, и состав остановился в тоннеле. Стояли всего пару минут, но, естественно, хмельная голова потребовала куража, и с криком: «Что за дела?!» — один парень открыл дверь вагона и выбрался в тоннель. Надо добавить, что это был последний вагон и до станции было не больше пяти минут ходу. В общем, парень пешком отправился на станцию. Люди сообщили машинисту о человеке в тоннеле, и тот передал сообщение на станцию. Там убрали напряжение с контактного рельса и быстро собрали команду на отлов: пара милиционеров, какой-то чин со станции и тот самый старик, который это рассказал деду. Вся команда задержалась в тоннеле на четверть часа, и в станции решили, что скоро они приволокут хорошо прожаренное тело идиота, успевшего-таки коснуться контактного рельса до снятия напряжения.

Наконец, команда вернулась. Милиционеры были бледными, а станционного чина вообще на руках принесли: инфаркт. Парня нашли недалеко от станции. Пока шли по тоннелю, никто ничего не слышал и не видел. Парень лежал на путях, подогнув ноги. Смотрел он в сторону станции, разинув рот, словно в крике, на лице застыла гримаса ужаса. Он лежал прямо на рельсе и был разрезан пополам прямо по этому рельсу, словно по нему прошел поезд, а он просто лег на рельсу и ждал. Разрезан был не только живот, но и руки. Только вот следующий состав так и остался стоять на станции...

И еще заметил, часто снятся сны, приснится, не придашь значение, а потом все сбываетя и чуство дежавю.
Было при переезде, смене работы, на работе, дома.
Зимой приснилось что на какую то гору забирался на машине, а летом реально все повторилось, даже местность та же.

Цитата

Федор говорил о множестве тоннелей, о темных ответвлениях, о которых знают только работники

И Дмитрий Глуховский)))
Господа, спасибо всем, кто не дает заглохнуть теме. Пофигу, что копипаст. Копипаст это же тоже чья-то история.

На сон грядуший

До сих пор не знаю, почему это случилось именно со мной. Не представляю, когда и как умудрилась нарушить неписаные правила обращения со всякой мистикой — ну, знаете, что-то вроде «не смотри долго в зеркала», «по ночам всегда прячь ноги под одеяло», и все тому подобное. Но я правда не делала ничего, что могло бы привлечь их внимание. Не приносила домой странные предметы, найденные где-то или купленные на распродажах, не разговаривала с подозрительными незнакомцами, не пробовала гадать и не увлекалась «магическими» ритуалами, даже не смотрела ужастики на ночь. В моей квартире никто не кончал жизнь самоубийством и вообще, кажется, не умирал… если что — я стану первой. Рассказать вам как все началось?

Где-то неделю назад у меня в ванной стал плохо загораться свет. Ничего особенного, просто он включался не сразу, между щелчком выключателя и вспыхиванием лампочки проходило две-три секунды. Почему это вдруг начало происходить – не знаю, я ни разу не электрик, все мои знания в этой сфере ограничиваются школьным курсом физики. С силой бить по выключателю оказалось бесполезно, менять лампочку – тоже, а больше ничего поделать я не могла. Но темнота тревожила, поэтому перед тем, как зайти я всегда медлила, с подозрением косилась то в сторону зеркала, то на полосу непроглядной черноты под ванной и ждала, пока загорится свет. Однако долго бояться одного и того же у меня никогда не получалось. И так получилось, что однажды утром я куда-то торопилась и, наплевав на все, шагнула в еще темную комнату… чтобы тут же с взвизгом выскочить обратно в коридор.

До меня кто-то тронулся. Сверху. Я почувствовала прикосновение к волосам, легкое, осторожное, но слишком отчетливое, чтобы его можно было списать на игру воображения. А никаких сквозняков в квартире отродясь не водилось. Я тогда даже гадать не стала, что за чертовщина это могла быть, слишком перетрусила. Заходить в ванную расхотелось на весь день, да и потом, после этого я больше никогда не переступала порог, пока там не загорался свет. И дело даже не в том, что я всерьез поверила, что меня поджидает злобный монстр, просто… Мне так было спокойнее.

Действительно было – несколько следующих дней. До тех пор, пока у нас не отключили свет.

Отключили его ненадолго, всего на пару минут, однако мне и этого хватило для небольшой, но бурной истерики. Я в тот момент как раз чистила зубы и не вылетела из ванной, наверное, только потому, что оцепенела от неожиданности. А когда свет зажегся, чуть не получила инфаркт: прямо передо мной на зеркале сверху появился грязный отпечаток человеческой ладони. Перевернутый. Как будто кто-то свесился с потолка вниз головой и приложил руку к зеркалу.

Уже тогда у меня появились первые мысли о том, что неплохо было бы подыскать другую квартиру, с нормальной ванной. Но я до этого никогда еще не сталкивалась ни с чем подобным и, наверное, недооценила опасность. И зря. Потому что в третий раз я его увидела.

Это случилось поздно вечером. Я сидела в спальне за компьютером, читала онлайн какую-то книжку и ни о чем плохом не подозревала. Разумеется, по закону подлости мне захотелось пить, а чтобы попасть на кухню, нужно было пройти по коридору, мимо ванной. Тогда меня такой маршрут еще не слишком пугал, мне казалось, что главное не заходить в ту злополучную комнату. Я встала, подошла к двери и – не знаю, что уберегло меня в ту ночь, но огромное ему за это спасибо – зачем-то бросила взгляд на потолок. И обомлела.

Оно сидело на потолке, около двери в ванную, и смотрело на меня мутными белесыми глазами. Оно выглядело как огромный клок шерсти, смутно напоминающий тело человека. Только вместо ног к туловищу крепились шесть длинных, странно изогнутых рук. Оно походило на паука, громадного, мохнатого паука с человеческой головой и руками. Под моим ошалевшим взглядом оно, все так же вжимаясь брюхом в полоток, очень быстро метнулось куда-то в угол и там исчезло.
До самого утра я сидела в спальне, включив люстру, ночник, настольную лампу и чуть ли не карманный фонарик. Меня трясло.

Очень хотелось пить, но выйти в темный коридор меня не заставили бы и под дулом пистолета, а для того, чтобы включить там свет нужно было пройти вглубь как минимум на пять шагов – непосильный подвиг для меня на тот момент. Из коридора доносилось шуршание и скрежет, остро пахло чем-то кислым, отдаленно похожим на испорченное молоко. Я с ногами забралась на кровать и сидела там, вцепившись в покрывало, и боясь хоть на миг закрыть глаза. Мне все время казало, что, как только засну, это выползет из коридора и… Я почти чувствовала, как в тело впиваются жесткие пальцы и тянут наверх, туда, где угрожающе щелкают огромные жвалы… Только на рассвете я смогла немного перевести дух.

Сейчас я уже знаю, что зря мучила себя бессонницей. Спать при зажженном свете было вполне безопасно: где бы они не прятались все остальное время, но появляются эти твари только в темноте. И не важно, днем или ночью, спит их жертва или бодрствует, если есть темнота – они выползают на охоту. Поэтому у меня дома круглые сутки горит свет. Кажется, это помогает, по крайней мере, я больше ни разу не видела их так близко. Хотя точно знаю, что они по-прежнему ждут: наверное, это инстинктивное чутье жертвы, но я всем телом чувствую, что за мной наблюдают, чувствую их дикий голод, их нетерпение. Вся квартира пропахла противным запахом скисшего молока, а в ванной и коридоре на потолке начала трескаться штукатурка. Трещины с каждым днем все больше похожи на паутину.

Я до тошноты, до холодного пота боюсь отключения электричества. Хочу переехать, но не уверена, что это поможет. Единственное, что помогает мне не сойти с ума, это надежда: может быть, мне удастся продержаться достаточно долго, тварям надоест, и тогда они уйдут искать более легкую добычу.

Не мое)

Меня зовут Андрей,мне 26 лет,20 из них я постоянно нахожусь под присмотром врачей,»сижу» на антидепрессантах,и периодически езжу «отдыхать» в психиатрическую клинику. Родители уже давно поставили на мне крест,оно и понятно…они не верят мне,да я и сам уже давно перестал различать где правда,а где просто медикаментозный бред больного человека…
Мне было 6, рос обычным ребенком,активным,даже развитым не по годам,хотя по внешнему виду я был мельче,чем мои сверстники.Но это не мешало мне ладить с моими одноклассниками,которые были старше меня на год…Первый класс,первая учительница,мои одноклассники,ребята,как же я скучаю по вам…Мы с семьёй жили тогда в старой части города,в 2-х этажном доме.Мой отец военный,на то время уже в отставке,человек достаточно строгий,хотел чтобы я рос как «настоящий мужчина» с раннего возраста.Он воспитывал меня самостоятельным, и запрещал матери даже малейшие проявления «телячих нежностей»,а за малейшую провинность строго наказывал меня…
Я был в очередной раз наказан и отбывал наказание в своей комнате,один,стоя в углу,когда почувствовал,что на меня кто-то пристально смотрит.Я обернулся — никого не было,опять отвернулся лицом к стенке…Чувство,что я не один в комнате не пропадало.Мать позвала ужинать…После ужина мне разрешили немного посмотреть телевизор,в 21:00 я уже был в постели…Я лежал и думал о своём,как вдруг краем глаза заметил,что дверца шкафа приоткрылась…Сразу появилось ощущение,что на меня кто-то смотрит из глубины шифоньера,а потом услышал что ЭТО там шевелиться.Я закричал!!!Сразу прибежали родители,включили свет и разобравшись,что случилось долго мне объясняли,что в шкафу никого нет и быть не может.Отец даже открыл шкаф — там действительно никого не было,только моя одежда…Но только они выключили свет и ушли дверца шкафа опять со скрипом приоткрылась…

И опять на мой крик прибежали родители,мать стала успокаивать,говорила,что это всё мне приснилось,отец был зол,ходил из угла в угол и читал мне лекцию на тему «что нельзя быть таким трусом…». Родители ушли к себе,больше ничего такого пугающего не происходило,но мне всё равно казалось,что из темноты на меня кто-то смотрит,заснуть я смог только на рассвете…На следующую ночь всё повторилось…ЭТО опять пряталось то в шкафу,то под кроватью,то просто в углу…Я каждый раз кричал,звал родителей,плакал,просил чтобы мама осталась со мной,или забрала меня с собой в спальню…Но отец,сказал,что это всё детские капризы и я должен сам перебороть свои страхи.Мать отвела меня к врачу,который сказал,что мои ночные кошмары следствие того,что меня рано отдали в школу и мой организм не справляется с нагрузкой,посоветовал поговорить с учителями и назначил мне отвары из трав,для успокоения и снятия напряжения…

Не знаю,то ли я привык что ЭТО постоянно где-то рядом,то ли подействовали лекарственные отвары,но я как-то перестал обращать на ЭТО СУЩЕСТВО ВНИМАНИЕ…Наверно этого ОНО и добивалось.Точнее я чувствовал ЕГО взгляд, слышал скрипы,шорохи,иногда даже чувствовал рядом ЕГО дыхание,но я впадал в такое состояние близкое ко сну,полное оцепенение,меня как будто парализовывало от страха и бессилия…ОНО это заметило, и стало более смелым…Теперь я иногда чувствовал как ЭТО из под кровати протягивает свои непропорционально длинные,когтистые конечности и притрагивается к моей ноге или руке,как бы проверяя мою реакцию…Иногда я просто лежал,иногда начинал дрожать,но крикнуть не было сил…

Прошло наверное 3-4 месяца с того момента,как я первый раз столкнулся с ЭТИМ, и видимо ТВАРИ надоело ждать.Он как всегда сначала пошебуршало в шкафу,потом перебралось под кровать,потрогало меня и видимо убедившись,что я никак не реагирую,ОНО вылезло из-под кровати и я первый раз увидел его полностью: небольшого роста(наверное как я),всё покрытое редкими курчавыми волосами,горбатое ОНО было согнуто почти вдвое,так что ЕГО руки касались пола,глаза были белёсые,как будто слепые или никогда не видавшие света.Самым страшным были длинные изогнутые когти СУЩЕСТВА…ОНО стояло и смотрело на меня,а я на него…

Потом ОНО бережно завернуло меня в моё собственное одеяло,как в кокон и потащило в шкаф…
Несмотря на свои небольшие размеры ЭТО было очень сильным,и без труда несло меня.ОНО протащило меня сквозь проём в стене,прикрыло его…Я чувствовал,что мы спускаемся глубоко вниз,под землю, думаю это были туннели канализации или катакомбы под городом…ОНО тащило меня несколько часов,потом я почувствовал удар и понял что оказался на земле.Я приподнял голову и осмотрелся.Вокруг было темно,но темнота не была сплошной,привыкнув я начал различать предметы…
ОНО приволокло меня в какое-то помещение,посредине я увидел подобие стола,а на столе что-то лежало…Запах был ужасный — смесь «аромата» фекалий и гниющего мяса…ЭТО СУЩЕСТВО отвернулось от меня и стало возиться с тем,что лежало на столе…Кажется,появился какой-то источник электрического света и я смог рассмотреть то,что лежало на столе — это был РЕБЁНОК,девочка лет 4-х…Она лежала и смотрела на меня невидящими глазами…Она бала жива,но наверное также парализована как я…СУЩЕСТВО не обращало на меня никакого внимания,ОНО перевернуло девочку на живот.и провело своим острым когтем по её спине,вдоль позвоночника.Вы когда-нибудь видели как отделяют филе рыбы?ОНО делало это явно со знанием дела…Отогнув плоть ребёнка в разные стороны оно взяло в руку позвоночник и резко дёрнуло,хребет остался у НЕГО в руке и ОНО выкинуло его за ненадобностью.

Потом ЭТО стало бережно,чтобы не повредить,доставать внутренние органы и отделять мясо от шкуры,а потом нанизывать всё это на верёвки и развешивать по своему жилищу…Думаю ОНО делало запасы…Разделавшись с девочкой ЭТО сбросив отходы от ребёнка тут же,возле своей импровизированной операционной,подтащило меня к столу,развернуло и выкинуло одеяло,а меня положило на стол,спиной вверх…Боли я не чувствовал,чувствовал только как расходиться моя кожа на спине и когти ЭТОГО скрипят о мои позвонки…Я лежал и со странным безразличием думал о своей скорой сметри,но ту произошло неожиданное — на ЭТО СУЩЕСТВО сверху что-то прыгнуло,я успел разглядеть длинные когти и белёсые глаза — ОСОБЬ того же вида…Они дрались за меня,точнее за добычу…Одна ТВАРЬ явно начала загрызать другую,и побеждённый завыл так,что кровь в жилах застыла,а я как будто очнулся от оцепенения,резко почувствовал боль в спине.Посмотрел на СУЩЕСТВ — одно было уже мертво,а второе громко чавкало и причмокивало добивая соперника — это был мой шанс…И я побежал…
Я бежал не разбирая дороги,за мной никто не гнался,или моей пропажи ещё не заметили,или ОНО было уверенно,что я не найду выход из этого страшного места…Я потерял счет времени блуждая по лабиринтам,но животный страх гнал меня вперёд…Уже почти отчаявшись я почувствовал лёгкое дуновение ветерка,повинуясь инстинктам я пошел искать место откуда шел воздух.И о радость!Я увидел солнечный свет!!!
Я вышел из коллекторной трубы возле реки,светало,вдалеке я услышал шум машин…Я чудом добрался до трассы и попытался остановить машину.Первый же водитель увидев окровавленного ребёнка затормозил,подхватил меня,уложил на заднее сиденье и отвёз в больницу…
Дальше всё как в тумане:плачь мамы,испуганные глаза отца,белые халаты докторов…Потом меня забрали домой,я пытался рассказать,что со мной случилось на самом деле,но мне никто не верил..Официальная версия была такой: я сбежал из дома,заблудился,упал повредил в спину…После этого я замолчал и вообще не разговаривал несколько лет,потом понял,что нужно жить дальше,и что в то,что со мной случилось все равно не поверят…Я бы и сам уже давно бы это списал на свои болезненные фантазии, но огромный ровный шрам вдоль спины не даёт мне забыть о том, что случилось на самом деле… это опять может прийти за мной…

Очередной копипаст

Эта история произошла не со мной, но, тем не менее, когда мне её рассказывали, я не усомнился в её достоверности. Дело было так: летом 2009 года я отправился отдыхать к своей бабушке в украинскую деревню. И там благодаря удачному стечению обстоятельств я познакомился с отличной девушкой Мариной. Она жила в соседнем селе, и мне постоянно приходилось туда ходить. Ещё у Марины был брат размером со шкаф — поначалу он волком на меня смотрел, были даже какие-то угрозы, но в итоге я нашёл с ним общий язык. Алексей — так его звали — оказался нормальным парнем. И в один прекрасный день мы договорились пойти вдвоём порыбачить.
В назначенное утро мы с ним пришли на озеро и закинули удочки. В этот день рыба клевала неохотно, комары съедали заживо. Слава богу, Лёха захватил с собой лекарство от скуки — бутылку перцовки, которую мы тут же и приговорили. После этого на рыбу стало как-то наплевать, и мы с ним начали болтать о том о сём. Внезапно Лёха стал очень серьёзным и поведал мне историю, которая произошла с ним ещё до знакомства со мной.
У Лёхи был друг детства — Толик, они с ним иногда наведывались в заброшенные дома в поисках ценных артефактов. Однажды ночью они решили обледовать нежилой дом, который находился на другом конце деревни.
Они подошли к дому, дёрнули дверь — она была закрыта. Обошли вокруг дома и увидели вынесенное вместе с рамой окно, пролезли внутрь через него. В доме всё лежало вверх дном: какие-то раскиданные простыни, перевёрнутая кровать и сломанный стол. Вдруг они начали слышать какой-то шум с улицы. Подумали, что это собака, но всё-таки решили затаиться. Лёха говорит, что почему-то в тот момент его пробрал леденящий душу страх. А шум всё не утихал, было слышно, как сухие ветки трещат под чьими-то ногами. И вдруг Лёху осенило, что собака не может быть настолько огромной, чтобы под её весом трещали опавшие ветки, и в этот момент ему стало действительно страшно.
Тут Лёха обратил внимание, что Толик смотрит в одну точку, а его лицо перекошено от ужаса. Он посмотрел в то же место и обомлел: в окошко на них смотрела козья морда. Из дома бежать было страшно, потому что на улице было ЭТО. Они стояли и не знали, что делать. Вдруг козья морда куда-то пропала и наступила тишина, но Толик и Лёха продолжали стоять истуканами. Прошло минут пять, ничего не происходило. Они уже начали думать, что всё обошлось. Но вдруг снаружи возле двери кто-то крикнул загробным голосом: «Открывайте дверь, а то хуже будет!». После этого в дверь кто-то начал бить с нечеловеческой силой. У Толика началась истерика. Примерно после третьего удара замок не выдержал, и дверка распахнулась. Лёха не стал ждать, пока ЭТО войдёт в дом. Не помня себя, он выскочил в окно без рамы, приземлился на корточки и тут же услышал доносящийся из хаты душераздирающий крик Толика (в этот момент голос Лёхи дрогнул, и мне показалось, что на глазах у него выступили слёзы). Как добрался домой, он сам не помнил. Всю ночь пролежал, не сомкнув глаз.
Наступило утро. К Лёхе кто-то постучал в дверь — это была мама Толика. Она сказала, что её сын пришёл наутро ни жив ни мёртв, на вопрос, что случилось, мычит что-то нечленораздельное. И тут же задала вопрос: «А ты не знаешь, что случилось?». Лёха соврал, что не знает, да и вообще, он якобы всю ночь дома сидел.
С этого самого дня Толик полностью ушёл в себя и перестал с кем-либо общаться, в том числе и с матерью. Через неделю его забрали в психбольницу и держат там до сих пор.
Единственным человеком, кроме меня, кому Лёха осмелился рассказать эту историю, была его сестра Марина, и слава богу, она была из тех редких девушек, которые умеют держать язык за зубами. Я был второй и, скорее всего, последний, кому Лёха поведал эту историю, так как через две недели он разбился на мотоцикле. Почему именно мне он поведал сей рассказ — парню, с которым был знаком всего две недели, — не знаю. Наверное, накипело, хотелось с кем-то поделиться, да и скорее всего, расскажи он это своим друзьям, они бы от него и мокрого места не оставили (за то, что он бросил Толика), а о том, что случилось в заброшенном доме, тут же бы узнала вся деревня. Лёха знал, что я ни с кем не общался из его села, и поэтому вряд ли бы кому-нибудь сообщил об этом. Верить или не верить — личное дело каждого, но я верю.

Не мое

Работала я медсестрой в хирургии. Точнее сказать, была девочкой на побегушках у главной медсестры. И вот направили меня однажды забрать результат рентгена, а это в другом корпусе. В окно гляжу — ливень страшный, думаю, придётся по подвальному коридору снова идти. Заболеть и идти на больничный не могла себе позволить, на руках сын без отца рос.
Коридоры этой больницы, скажу я вам, просто лабиринты. Метра два в ширину, обложены тусклой плиткой советского производства. И, где-нигде, двери по бокам во всякие технические сооружения.
Спустилась на лифте, иду по табличкам, как богатырь русский — направо путь в морг, прямо — в онкологию, налево — в корпус №2, где рентген (туда мне и надо было). Иду быстро, не оглядываюсь. Женщина я впечатлительная, чуть что, так сразу в панику.
Заворачиваю налево, а там ещё разветвление, уже в корпус №1. Ну, думаю, понастроили ходов, как у гномов! Была я там всего два раза, и то с медсестрой и уборщицей, путь мне показывали. А сейчас одна шла.
Иду и вижу — часть ламп в коридоре не горит и отрезок пути мрачный, а дальше вдалеке тусклый свет. Коридор длинный, я удивилась, что так далеко в корпус №2 идти надо, но шла. Дошла до тёмной части — там трубы какие-то в пол шли, а дальше темень. И тут из-за труб этих резко вышел мужчина. Я дёрнулась, испугалась. Он сказал мне: «Не бойся, поворачивай обратно, туда дороги не будет». Я удивлённо спросила: «Почему?». Он ответил: «Да ты, мать, прямо в морг свернула!». Мои глаза уже к полутьме привыкли, и я разглядела у него белую чистую рубаху и усища огромные, чёрные. А глазки как угольки — хитрые.
Повернула я обратно, робко пошла на свет, повернула, читаю табличку, мол, корпус №2 — прямо. Иду, где лампы мигают, где ярче горят. Слышу грохот лифтовой двери — приехал кто-то. И тут вывозят санитары с практикантами каталку с телом накрытым, показывают студентам, куда в морг идти. Я к ним прибилась, думаю, лучше уж под дождём пойду, чем тут плутать буду. Выйду из здания морга и пробегу, там под навесами спрятаться можно по пути.
Иду с ними, пришли, стали подниматься. Я в морг заскочила, с Люськой поздоровалась — та при морге работала, покойничков одевала на «выписку». Та выходит измученная, говорит, сегодня аншлаг у них, уже семерых одела, родственникам передала и седьмой такой мужчинка симпатичный оказался! Говорю ей — дура ты, Люська, уже дошла от одиночества, что на покойников заглядываешься! А она отворачивает простыню и показывает мне чернявого, с большими усищами, в белоснежной рубахе, да заявляет так гордо: «Холостяком был! Красавец!».
Я попятилась назад. Орала, наверное, очень громко, но Люське не сказала, из-за чего.
Так мне тот холостяк в память и врезался, что я никогда больше одна по тем больничным подвальным переходам не хожу.

Сперто

Никогда не считала себя суеверной, разного рода необъяснимым вещам старалась найти объяснение. Я человек верующий, но не до фанатизма — просто я верю, что Бог есть. То, о чём я хочу рассказать в моей истории, происходило лично со мной.
С мужем нас познакомили родители. Моя мать медик, делает различные процедуры (капельницы, уколы) на дому. Приехали к ней как-то парень (Сергей) с матерью — ему курс внутривенных инъекций назначили, но лежать в больнице он не хотел, и по объявлению мать ему нашла медика (мою мать) и договорилась об уколах. Приезжали они из села неподалёку, и Серёжа очень понравился моей маме. Добрый, улыбчивый, не красавец, но удивительной души, будто светился добротой — простой деревенский парень с рабочими руками. Наши матери решили меня с ним познакомить. Моя мать дала ему мой телефон. Я увидела при встрече полноватого, добродушного человека с прекрасным чувством юмора и восхищением в глазах. Мы с Сергеем сразу понравились друг другу. Он был очень добрым, сильным и очень хотел семью, детей. Через несколько месяцев мы поженились. Жили душа в душу, как говорится. Он меня на руках носил, да и я была счастлива. Замечательный, любящий муж, планы завести ребёнка...
Прошло чуть больше двух лет. Сергей однажды раньше времени пришёл с работы, жаловался на боль в боку. Вызвали скорую. Диагноз — панкреатит, воспаление поджелудочной железы. Месяц в хирургии. Изменений нет. Температура, боли — поставили диагноз «начальная стадия сахарного диабета». Всё это время я видела один и тот же сон — длинный больничный коридор, каталка, на ней мой Серёжка, его везут куда-то, а я не могу догнать его. Так бывает во сне — хочешь бежать быстрее и не можешь, словно воздух вокруг густой, как кисель.
Сергею назначили операцию. Сказали — для уточнения диагноза. Лапароскопия — два небольших прокола брюшной полости, микрокамера снимает изнутри. Время операции примерно 20 минут. Длилась операция 6 часов... Реанимация. Больше половины его поджелудочной разложилось, её не было. Вся брюшина была залита гноем. Кома... Жизнь Сергею поддерживали аппараты. Через двое суток он пришёл в сознание. Только Богу известно, сколько я простояла на коленях в церкви. И почти каждую ночь видела тот же сон. Потом — снова операция. Откачивали гной, чистили. Сутки комы. Через пять дней — ещё одна операция, потом ещё одна, и ещё одна. И всё тот же сон...
Вечером еду из больницы с сестрой на машине её молодого человека, сижу на заднем сиденье, смотрю на пустое место рядом с собой и вдруг очень чётко понимаю, что рядом со мной НИКОГДА не будет Серёжки. Мурашки пробежали волной. Утром перед последней операцией я еду в больницу на такси, у таксиста играет «Наутилус Помпилиус»: «Пьяный врач мне сказал, что тебя больше нет, пожарник выдал мне справку, что дом твой сгорел... ». Прошу таксиста переключить, он нажимает кнопки на магнитоле, музыка продолжает играть, таксист сказал — заело. Свекровь в больнице рассказала, что у неё этой ночью упала со стены икона Богоматери. Гвоздь, на котором она висела, остался в стене, ничуть не расшатавшийся.
После операции Сергея на каталке везут по коридору, вдруг сопровождающий врач начинает суетиться, торопит медсестер, почти бегом вталкивает каталку в лифт... Бегу по коридору за ними, точно так же, как во сне, двери лифта закрываются у меня перед носом...
Поднимаюсь по лестнице до реанимации, оттуда выходит врач, разводит руками: «Мужайтесь... Мы сделали всё, что могли». Это был день праздника, Покров Пресвятой Богородицы. Батюшка в церкви сказал, что он теперь под её покровом...
А сон тот мне больше никогда не снился. Снился только Серёжа, просил не плакать, говорил, что теперь у него всё хорошо, ничего больше не болит.

Существуют ли предчувствия? Стоит ли им верить? Судите сами...

Не мое

Зная, как интересует меня все мистическое, коллега по работе поведала мне вот такую историю:

«Ты же знаешь, я сама деревенская. И расскажу я тебе об одной семье, что жила у нас в деревеньке. И мать, и отец — люди хорошие, дай Бог каждому такими быть. Двоих детишек нарожали: девочку и мальчика. И вот, как сейчас помню, случилось это летом, в августе месяце: погода стояла отменная, как раз для сбора урожая. Девочка у них уже большенькая была, лет семи, и ее с подружками частенько в лес за малиной отпускали. Удивляться этому не стоит: у деревенских-то детей больше свободы, чем у городских. А тут она напросилась братика с собой взять, а ему только-только четыре исполнилось. Ну, девочка ответственная, умненькая, разрешили: пусть идут, это недалеко от дома. А дальше события разворачивались следующим образом: подружки-то постарше этих двоих были, наперегонки в малинник убежали, а пацаненок не больно шустрый был. Вот они с сестренкой-то и отстали.
А тут как назло туча грозовая подошла. Как бабахнуло близко-близко — эти двое опрометью в чащу, под деревьями прятаться. Промокли, замерзли, малыш плакать давай, домой просится, к мамке да папке. А сестренка дорогу никак назад не вспомнит, пройдут немного — то в болото упрутся, то в крапиву жгучую. Ну, малой-то совсем уж извелся: устал и от ходьбы, и от плача. Сестра его на кочку усадила, наказала ждать ее и никуда, никуда не уходить. А сама пошла дорогу искать... Ну что с нее взять — сама еще ребенок, и поступки детские. Родители, конечно, как гроза началась, детей хватились, бросились в малинник, а тех там нет. Стали искать, звать, всю деревню на ноги подняли и лишь к утру девчонку обнаружили, замерзшую, но живую. Кинулись к ней, обнимают, целуют и спрашивают:
— Где малой-то?
А она только плечами пожимает, да горько рыдает:
— Потеряла я братика, не знаю, где он...
... Долго искали ребенка, нашли то место, где сестра его оставила (там кепка мальчонки лежала), а самого нигде нет. Мать безутешная каждый день потом по лесу бродила, каждую кочку облазила, каждый кустик, но все понапрасну: малец как в воду канул.
Прошло несколько лет, а матери все дитё снится: ручки к ней тянет, просит из лесу забрать. Говорит, что плохо ему. И тогда сердобольные соседки посоветовали ей к старику одному обратиться. Жил он далече, но слухами земля полна. Прослышал кто-то, что старый хрыч больно силен в «темных» науках. Кому хочет — поможет, а кому — палкой по лбу, да проклятиями страшными осыплет. А женщине той терять уже нечего, поехала к старому. Встретил колдун ее подозрительно, соли щепотку в лицо ей кинул. Женщина с испуга онемела, стоит, глаза трет, не знает, что и делать: то ли бежать, то ли беду свою рассказывать. А дед вьюном возле нее вертится, усмехается, а потом пальцы скрестил и в глаза ее тычет: «Бух, бух», — будто стреляет. «Ну полный маразматик, — с досадой подумала женщина, — эх, денег жаль, в такую-то даль нелегкая меня принесла».
А дед вдруг ясным голосом и говорит:
— Вижу, сидит твой малец в темном лесу, промокший и зареванный. Сестру зовет, а та не отзывается. Затем затих. А рядом охотник проходил, услышал звук и шорох, остановился, ружье достал. Подкрадывается, ближе, ближе. И выстрелил прямо в глаз. Вот так.
И ей вновь в лицо пальцами грязными тычет:
— Потом подбежал и увидел, что сотворил — вместо лесного зверя ребенка сгубил. Заметался... но понял, что вычислят, а он из ваших, из местных будет. Стал рыть яму и ребенка туда... Так что, где вещи мальчонки нашли, там его и самого найдете.
— Нет его там, я все на коленках проползала, каждый метр. Нет его в том месте.
— А ты еще поищи...
Женщина бегом за порог, а колдун схватил стакан воды, да вслед ей выплеснул. Кричит:
— Передай охотничку от меня водицы...
Приехала женщина домой, кинулись они с мужем в лес, туда, где кепку нашли. Стали землю рыть, а там косточки лежат.
Похоронили мальца по-человечески, и не стал он больше по ночам мать тревожить, да и ей на сердце полегчало.
А охотника того все же вычислили, хотели под суд отдать, да вскоре он утонул при очень странных обстоятельствах. Видимо, вот какую водицу колдун ему передал...».

Копипаст

Я живу в однокомнатной квартире в одном из индустриальных районов Москвы. Дом наш в высоту 9 этажей, сильно потрепан, уже какой год стоит без ремонта, но лучше уж жить одной в помойке, чем с родителями. Учусь в институте, на каникулах иногда устраиваю «вечеринки».
Итак, были зимние каникулы. Соседи разъехались, дом стоял полупустой. Утром-днем после очередной «вечеринки» я кое-как выпроводила подруг и завалилась спать сама, ибо позади была бессонная ночь.
Надо сказать, что квартира досталась от бабушки, не ремонтировалась и была оборудована весьма характерной техникой — трехпрограммником, деревянным торшером и красным, из толстого советского пластика, дисковым телефоном, на который с момента ее смерти никто не звонил, даже номером не ошибались. Стоял он на тумбе около кровати.
Просыпаюсь я от звонка этого телефона. Голова ощутимо побаливает. Смотрю на часы — 22:15. За окном уже темно. В мыслях мотается список эпитетов для столь не вовремя позвонившего человека.
— Алло? — поднимаю тяжёлую трубку.
На той стороне провода слышится легкое потрескивание. Обычные помехи.
— Ну? Кто нужен-то?
Тут раздается легкий щелчок (как от старого тумблера) и возникает новый звук — шипение. Мне становится немного не по себе.
Потом шипение начинает нарастать. За ним слышится не то бульканье, не то свист.
— Отвечайте же! Что такое?! — я окончательно теряю контроль и вскакиваю с постели. Шум становится все более давящим.
Трубка с жалобным стуком ложится на место. Я пытаюсь отдышаться — и замечаю нечто странное.
Шипение шло не только из телефона. Оно распространяется по всей квартире.
Собираю всю волю воедино, вскакиваю с кровати и бегу к выключателю. Комната озаряется ровным сиянием энергосберегающей лампы.
Становится немного легче, но все равно не особенно. За окном непроглядная, просто убийственная чернота. Я выхожу в коридор и чувствую, что свист с бульканьем усилились, стали ближе. Ориентируюсь в пространстве я с детства весьма плохо, поэтому только сейчас определяю место, откуда идет шум. Это мой совмещенный санузел.
С замиранием сердца понимаю, что внутрь лучше не заглядывать. Аккуратно закрываю дверь на наружную щеколду (да, какие-то гении прикрутили ее снаружи, а не внутри), включаю свет и на кухне тоже.
С криком отскакиваю назад — передо мной мелькает черный невысокий силуэт. Смотрю снова, готовая упасть в обморок — уже ничего. Только мерзкий, давящий на мозг булькающий шум воды, от которого хочется загнать пальцы себе в уши до упора.
Меня трясет. Возвращаюсь в комнату, машинально оглядываюсь на окно (там ничего, ибо 8-й этаж, только тьма). Снимаю трубку телефона и набираю номер подруги, которая живет недалеко.
Останавливаюсь. Что-то тут не так. Вешаю трубку и снимаю снова.
Нет гудка. Чистая, серебристая тишина в трубке и невыносимое шипение снаружи, за которым я внезапно начинаю слышать другой, новый звук. Это стон.
В одном топике и пижамных штанах я выскакиваю из квартиры, запираю ее на один замок и бегу по лестнице. В голове только одна мысль — НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ.
Во дворе тихо идет снег, горят фонари. Припозднившаяся парочка провожает меня глазами, а я убегаю от дома, от преследующего меня шума и свиста. Выбегаю на проспект и вспоминаю дорогу к подруге.
Подруга встречает меня в полуодетом виде со столь же полуодетым недовольным парнем на заднем плане. Я падаю ей в руки и начинаю рыдать. Рыдаю полчаса минимум, потом обнаруживаю себя в постели и внезапно засыпаю. У подруги я остаюсь еще на два дня, не в силах переварить произошедшее.
Через два дня вернулись мои родители. Они поведали мне настолько холодящую историю, что меня затошнило. Они посетили мою квартиру — весь санузел и кухня были залиты горячей водой, которая хлестала практически с потолка. В срочном порядке перекрыли стояк и взломали дверь квартиры сверху.
Квартира дышала паром, обои и линолеум отслоились и сморщились. Однако худшее было не это. Везде стоял запах свежего мясного бульона. Пожилую соседку нашли в ванной. Она умерла от ожогов и болевого шока. Разварившееся мясо почти отделилось от костей и забило сток, вызвав потоп.
Квартиру мы в итоге продали, живу я теперь с родителями и страшно боюсь воды. Казалось бы, все просто — обвинили аварию на ТЭЦ, которая и вызвала душ из кипятка, убивший бедную старушку. Но мне до сих пор не дают покоя два факта.
В квартире у соседки нет ни одного телефона.

А мой, как оказалось, уже год был отключен за неуплату.

Лет 6-7 был у бабушки,снилась на горизонте огромная желтая планета, в огороде какой то гараж, а из него танки выходят, по одному, много. Стоял и смотрел заворожено. Хз к чему, читать умел но ни чего такого не читал чтоб по психике било.

Там же мать уехала на север поработать и вернуться, нас с сестрой оставила бабушке. Приснился сон белый стоит белый медведь, зовет с собой, поселок какой то и тропинка над землей.
Через год уехал на Чукотку, тропинка над землей настил теплотрассы, теплотрассы шли по поверхности, обитые деревом с перилами, по ним ходили люди. Я потом нашел то место, из сна.

перед армией,приснилась пятиэтажка, лесницы, много девушек, покраска интересная была у стен.
После армии какое то время жил в общаге, и эта покраска на стенах, в общаге жило много девушек. В первый раз зашел и вспомнил сон свой, все проходят а я их знаю.

Был сон, как будто попал в ДТП жестокое на серебристой машине, машина пополам, я в передней части осталься, жопа где то потерялась, пришло время покупать машину и одни серебристые попадались, номаные, цена адекватная, тут сон вспомнил, и ну нафиг, купил вишню, цена чуть выше.

Приснилась работа, какой то конфликт с моим участием, и слова запомнились в начале конфликта, через недели две на работе запара, и начинающийся конфликт с этих слов, подумал счас все посруться, и ушел.

Некоторые сны забываются, потом с трудом вспоминаешь, в основном когда что то произойдет. Некоторые гвоздем сидят в голове.

Не мое

Холодный ветер сдул с тополей грязно-золотую листву. И в городе наступил серый октябрь. Скоро зима. Скоро я опять впаду в зимнюю спячку. Но пока я ещё не превратился в невесомую серую мумию, покрытую паутиной и пылью, мне нужна еда.Такие промозглые дни совсем не годятся для охоты. Но вдруг повезёт? Неважно, кто это будет, мальчик или девочка — мне сгодится любой ребёнок. И, подняв воротник пальто, пряча глаза под козырьком кепки, я опять выхожу на улицы моего города.Вот одинокая девчушка. Она, улыбаясь своим мыслям, идёт навстречу мне по аллейке, глядя себе под ноги, и пинает носочком сапожка палую листву. Я оглядываюсь — не следит ли кто за мной. И заговариваю с ней. Просто, буднично. Как всегда. За многие годы я научился чувствовать и понимать детей.Несколько незначащих фраз. Лёгкая шуточка. Вопрос про школу, учёбу. И вот уже она сама непринуждённо болтает со мной. Улыбчивая. Милая. Живая. Какие же они, в сущности, доверчивые — эти дети!Как бы невзначай, кладу ладонь ей на плечико. Поглаживаю. Потом присаживаюсь на корточки, и внимательно, пристально, смотрю ей в глаза. Она осекается на полуслове. Замолкает. Зрачки её расширяются, расширяются, и глаза её вдруг становятся бездонно-чёрными. И я осторожно погружаюсь в эту чёрную бездну. Там то, что мне нужно.Проходит вечность.Вечность.А может быть, всего несколько секунд.Я — снова я.И я снова в этом мире.Сижу на корточках перед молчаливым ребёнком и разглядываю внезапно посеревшее личико. Она стоит как истукан. Её черты неподвижны. Рот полуоткрыт. С губ стекает полоска слюны. Она ещё не видит меня.Встаю и неторопливо ухожу прочь. Дело сделано. Она придёт в себя минут через пять. И понуро побредёт домой. А на мамины расспросы, отчего она грустна и молчалива сегодня, ничего не ответит. Лишь вдохнёт тяжко, усядется у окна и будет бессмысленно глядеть на проезжающие внизу машины. Меня она даже не вспомнит.Такой она и останется. Навсегда. Грустной, одинокой, неспособной радоваться и любить. В её душе поселится вечный холодный октябрь. А мысли её будут сухими и ломкими — как опавшие листья. Что ждёт её в будущем? Не знаю. Мне, в сущности, всё равно. Она всего лишь еда. Как и многие, многие до неё. Надо же! Я даже не помню, когда же я разучился их жалеть…Неторопливо бреду домой. Моё лето закончилось на этом милом созданьице. Я сейчас поднимусь к себе на последний этаж. Позвоню в дверь к соседке и скажу ей, что уезжаю надолго. Перекрою вентили и отключу электричество — тепло и вода мне ещё долго не понадобятся.Потом я задёрну шторы, полностью разденусь и, усевшись посреди комнаты, закрою глаза… И внезапно пустота внутри меня взорвётся калейдоскопом ярких видений, наполнится радостью смехом, весельем. Ах, эти детские сны! Мне хватит их до весны.В марте, а может, в апреле, когда комната моя прогреется от весеннего солнца, моё счастье окончится. Я очнусь. Как огромный, уродливый паук, доползу до ванной. Включу воду и буду долго-долго отмокать, впитывая всем своим иссохшим телом живительную влагу. Затем, исхудавший, страшный, я начну тайком выбираться на улицу. Сперва по ночам. Жизни одного случайного прохожего мне достаточно, чтобы прийти в себя. И вот я снова готов к охоте.Серый, неприметный, я опять пойду по улицам моего города, мельком оглядывая встречных детей. Иди ко мне. Не бойся дяди. Посмотри мне в глаза. Мы с тобой просто немного поговорим — и всё. Мне ведь нужно от тебя совсем немного — твоя радость, твой смех, твоё детство. Твоя душа. Не упрямься, отдай мне это. Отдай. И тогда, обещаю, я сохраню тебе жизнь…

Копипаст

Это было, когда я был еще студентом, десять лет назад. Я учился на втором курсе и был изгнан из общежития за пьяный дебош, так что мои родители, поворчав, сняли мне скромную квартирку на окраине города, привезли туда диван, пару табуреток, холодильник «Юрюзань» и мой старый шкаф с антресолями, пригрозили на прощанье, что будут регулярно обзванивать соседей, и чтобы я ни-ни, и уехали назад, в родной поселок. В общем, радости моей не было предела. Первые две недели я праздновал новоселье с друзьями, а где-то к концу месяца уговорил свою девушку переехать ко мне, «чтобы жить по-человечески». Сначала дела шли неплохо, но вскоре я начал замечать, что Юля как-то подозрительно долго задерживается на лекциях (мы учились на разных факультетах), зачастила на вечеринки и посиделки к подругам, а на выходные вдруг полюбила ездить к родителям. Это навело меня на неприятные мысли, да и вообще, я начал замечать раздражающие странности в ее поведении.Как-то раз мы распивали пиво в парке. Была уже поздняя зимняя ночь, стоял хороший среднерусский мороз, за болтовней я позабыл о времени, но, увидев, как Юля трясущимися от холода руками не может прикурить сигарету, спохватился и потащил ее домой. Она еле шла, я чувствовал, что у нее основательно замерзли руки, даже губы посинели, но дома, все так же дрожа, она долго доказывала мне, что ей вовсе не холодно, что это вино виновато, и вообще, мы могли бы посидеть еще часок. Такие случаи становились уж больно частыми — выходя из дома, она всячески старалась подольше погулять по улице, подолгу застревала у витрин магазинов, выдумывала нелепые поводы, чтобы не идти домой.А еще я стал часто просыпаться один по утрам: из крошечной «спальни», где стояли кровать и шкаф, а потому всегда было, как мне казалось, очень уютно как раз из-за этой тесноты, она, дождавшись, когда я усну, уходила на диван в полупустой «зал». Говорила, мол, вспомнила о недоделанном домашнем задании. Я все понял: она завела себе ухажера на стороне, но, похоже, не хочет возвращаться в общежитие, когда есть дурачок с квартирой, пусть и съемной. Последней каплей стало, когда ночью она стала запираться от меня на щеколду.Я попытался поговорить с Юлей по душам, но она мямлила что-то про сквозняки, от которых скрипит дверь (а она закрывается на щеколду, чтобы меня скрипом не будило), домашние задания, любимых родителей, к которым надо кататься каждую неделю, интересных подруг и так далее. В общем, я разозлился не на шутку, заявил ей, что все знаю про ее связи на стороне, вижу ее насквозь и, застегивая на ходу куртку, ушел к другу.Вернулся я домой только к вечеру следующего дня, а пришел в себя только на послезавтрашнее утро. Кое-как приведя себя в человеческий вид, я внезапно отметил про себя, что нахожусь в квартире один. Неужели уехала? Ее вещи были на месте, скромные туфельки и сапожки стояли на полочке в прихожей, учебники и тетради тоже не тронуты. Я решил позвонить ей, чтобы узнать, где она, и услышал знакомый рингтон из соседней комнаты. «Наверное, испугалась, что я сейчас устрою ей показательный скандал, вот и сбежала. Ничего, вернется за одеждой, скину ей её на голову с балкона, пускай собирает по всему району», — подумал я злорадно.Прошел день, два, три. Не появилась она и через неделю. Потом мне позвонила какая-то из ее подруг. Потом ее родители... Дальше была милиция, плачущая юлина мама, подозрительно зыркающий в мою сторону следователь. Я быстро понял, в чем дело. Поначалу я как-то не обратил на это внимания, но по всему получалось, что Юля ушла из квартиры босиком, практически голая, без денег и документов (они нашлись в ее косметичке среди учебников, там же были и ключи). С ключами понятно: сделала дубликат. Почему ушла — тоже вроде более-менее ясно. Но в январе, в мороз, ночью, неизвестно куда? Конечно же, никто ничего не видел: кто там будет рассматривать почти неосвещенный двор в такое время?Она так и не нашлась. Не вернулась за своими тетрадками и прочими вещами, не позвонила родителям или подругам, не зашла в институт. Меня еще пару раз вызывали в милицию, но потом дело, наверное, «повисло», так что меня больше не трогали.Я прожил в той квартире еще год, а потом алкоголик двумя этажами ниже устроил пожар и все, от придверного коврика до плакатов в туалете, провоняло гарью так, что я решил съехать, чтобы люди перестали оборачиваться мне вслед, чуя запах паленого. И в процессе сборов я обнаружил одну очень жуткую вещь. В шкафу, прямо за грудой отсыревших полотенец, я нашел маленькое витое серебряное колечко-сережку, которую Юля носила в правом ушке. А внутри этой груды обнаружился какой-то мерзкий комок из ветоши и волос; подозрительно знакомые лоскутки при ближайшем рассмотрении оказались разодранными на ленты юлиными же домашними штанами и футболкой, а волосы... думаю, понятно, что они тоже были ее.О находке я, конечно, никому не сообщил.

Копипаст
Тем, кто любит атмосферные истории...Из книги Андрея Буровского «Сибирская жуть»:------Эту историю рассказал мне старый геолог, Богдан Секацкий, работавший в Красноярском крае бог знает сколько времени, с начала тридцатых годов. Живая легенда, опытный и мудрый человек, он вызывал уважение всех, кто приближался к нему. Имя я, конечно, изменил, тем более, что Секацкий уже несколько лет пребывает в другом мире. Всякий, кто знаком с миром красноярской геологии, конечно, легко поймет, кого я имел в виду, но называть этого умного, ироничного и приятного человека настоящим именем не хочется.А история эта произошла с Секацким где-то перед самой войной, в эпоху Великой экспедиции, когда перед геологами ставились задачи простые и ясные: любой ценой открывать месторождения. Как работать, где, за счет чего — неважно. Сколько людей погибнет и потеряет здоровье — тоже неважно, а важно только находить и разрабатывать.В те годы нарушение техники безопасности оставалось делом совершенно обычным, и нет совершенно ничего странного, что молодого, 28-летнего Секацкого отправляли в маршруты одного. В том числе в довольно тяжелые маршруты, по малоизвестным местам. В то лето он работал по правым притокам Бирюсы. Той самой, о которой песня: «Там где речка, речка Бирюса…».Бирюса течет, впадая в речку Тасееву, а та впадает в Ангару. И Бирюса, и Тасеева рассекают темнохвойную тайгу, текут по местам, где хриплая сибирская кукушка не нагадает вам слишком много лет, где округлые холмы покрыты пихтой, кедром и ельником. В этих местах даже летом температура может упасть до нуля, и заморозки в июле месяце бывают не каждое лето, но бывают. В те времена лоси и медведи тут бродили, не уступая человеку дорогу, и Богдан Васильевич рассказывал, как видел своими глазами: медведь копал землю под выворотнем, ловил бурундука, выворачивая из земли небольшие золотые самородки.— Так, с ноготь большого пальца, — уточнил тогда Секацкий.— И вы их все сдали?!— Конечно, сдал. Мы тогда не думали, что можно что-то взять себе, мы мощь государства крепили…И Богдан Васильевич, пережиток прошлого и живой свидетель, усмехнулся довольно-таки неприятной улыбкой.Историю эту он рассказал мне года за два до своей смерти. Рассказывал, надолго замолкал, жевал губами и раздумывал, склоняя голову к плечу. На вопрос, рассказывал ли он ее еще кому-то, не ответил, и я не уверен, что ее никто больше не слышал. Передаю ее так, как запомнил.
В этот год Секацкий должен был проделать маршрут примерно в 900 километров. Один, пешком, по ненаселенным местам. То есть раза два на его пути вставали деревни, и тогда он мог оставить в них собранные коллекции, а дневники запечатывал сургучной печатью у местного особиста или у представителя власти (председателя колхоза, например) и возлагал на этого представителя власти обязанность отослать коллекции и дневник в геологоуправление. А сам, отдохнув день или два, брал в деревне муки, крупы, сала и опять нырял в таежные дебри, пробирался то людскими, то звериными тропинками. Бывали недели, когда Секацкий беседовал с бурундуками, чтобы не забыть людскую речь.— Разве за неделю забудешь?— Совсем не забудешь, конечно… Но потом бывало трудно языком ворочать, И знаешь, что надо сказать, а никак не получается, отвык. Так что лучше говорить: с бурундуками, с кедровками, с зайцами. С бурундуками лучше всего — они слушают.— А зайцы?— Зайцы? Они насторожатся, ушами пошевелят, и бежать…К концу сезона Богдан Васильевич должен был пересечь водораздел двух рек, Бирюсы и Усолки, проделать звериный путь горной тайгой, примерно километров сто шестьдесят.После семисот верст такого пути, двух месяцев в ненаселенной тайге это расстояние казалось уже небольшим. Тем более, Секацкий последние десять дней, по его понятиям, отдыхал, наняв колхозника с лодкой. Обалдевший от счастья мужик за пятьдесят копеек в день возил его на лодке вдоль обрывов, а пока промокший Секацкий сортировал и снабжал этикетками свои сборы — разжигал костер, готовил еду и вообще очень заботился о Секацком, даже порывался называть его «барин» (что Секацкий, из семьи, сочувствовавшей народовольцам, самым свирепым образом пресек). За десять дней мужик заработал пять рублей; при стоимости пшеницы в три копейки килограмм он уже на это мог кормить семью ползимы и пребывал просто в упоении от своей редкой удачи.А Секацкий прекрасно отдохнул и с большим удовольствием углубился в таежные дебри. За три месяца работ на местности он привык к тайге, приспособился. Засыпая на голой земле, Секацкий был уверен, что если появится зверь или, не дай Сталин, лихой человек, он всегда успеет проснуться. Утром просыпался он мгновенно, с первым светом, и сразу же бодрым, энергичным. Не было никаких переходов между сном и бодрствованием, никаких валяний в постели, размышлений.
Просыпался, вставал, бежал рубить дрова, если не нарубил с вечера, а если нарубил, то разжигал костер. Утра в Сибири обычно сырые, холодные, а в августе еще и туманные. Только к полудню туман опускается, тайга немного просыхает, и идти становится легко. Если бы стоял июнь, Секацкий выходил бы в маршрут не раньше полудня — ведь никто не мешает ему идти весь вечер, если есть такая необходимость и если еще светло. А в июне и в десять часов вечера светло.Август, и выходить приходилось еще в тумане, да еще и двигаться вверх, к сырости и холоду, к еще более мрачным местам. Пять дней шел он все вверх и вверх, добираясь до обнажений пород в верховьях местных малых речек; по пути Секацкий пел и насвистывал, рассказывал сам себе, как будет выступать, отчитываясь о работе, и выяснять отношения с коллегами. Говорил и пел не только чтобы не забыть человеческую речь, но и чтобы заранее предупредить любого зверя, что он тут. В августе медведь не нападает, но если человек наступит на спящего зверя, просто пройдет слишком близко или появится внезапно — тогда медведь может напасть. Медведи и лоси, которых встречал Секацкий, слышали его издалека и имели время для отхода. А для котла он убивал глухарей и зайцев, даже не тратя времени для охоты. Видел на маршруте подходящего глухаря — такого, чтоб не очень крупный и чтобы не надо было лезть очень уж глубоко в бурелом. Если попадался подходящий — он стрелял, совал тушку в рюкзак и кашу варил уже с мясом.Поднявшись к обнажениям, Секацкий еще четыре дня работал, не проходя за день больше пятнадцати километров, то есть почти стационарно. А когда все сделал, начал спускаться в долину уже другой реки. Опять он делал переходы по двадцать, по тридцать километров, идя по звериным тропам или совсем без дорог. Тут на карте показана была деревушка, но с пометкой — «нежилая». Секацкий не любил брошенных деревень, и не осознанно, не из-за неприятной мысли про тех, что могут поселиться в брошенных человеком местах, а скорее чисто интуитивно, смутно чувствуя, что в брошенных местах человеку не место. Ведь вы можете быть каким угодно безбожником, но в поселке, из которого ушли люди, вам за вечер много раз станет неуютно, и с этим ничего нельзя поделать. А зачем ночевать там, где ночевка превратится в сплошное переживание и напряжение? Ведь всегда можно устроиться в месте приятном и удобном — на берегу ручейка, под вывороченным кедром или просто на сухой, уютной полянке.Так что Секацкий, скорее всего, или совсем не пошел бы в деревню, или постарался бы пройти ее днем, просто заглянуть — что за место? Вдруг пригодится, если здесь будут вестись стационарные работы! Но километрах в десяти от нежилой деревушки Ольховки Секацкий вышел на тропу, явно проложенную человеком, натоптанной до мелкой пыли, с выбитой травой, а в двух местах и с обрубленными ветками там, где они мешали движению. В одном месте по тропе прошел огромный медведь, оставил цепочку следов. Не такой великий следопыт был Секацкий, а подумалось почему-то, что зверь шел на двух задних лапах — наверное, хотел подальше видеть, что там делается на тропе.
Значит, люди все-таки живут! Богдан Васильевич вышел на перевал, к долине малой речки Ольховушки, и уже без особого удивления заметил дымок над деревьями. Вообще-то, сначала он собирался заночевать прямо здесь, благо плечи оттягивал вполне подходящий тетерев, а уже утром идти в деревню… Но тропа как раз ныряла в долину, оставалось километров семь до деревни и часа два до темноты. Как раз! И Богдан Васильевич лихо потопал по тропе.Путь уставшего человека под рюкзаком, под полутора пудами одних только образцов мало напоминает стремительный марш-бросок чудо-богатырей Суворова. И все же через полтора часа хода показались первые огороды. Странные огороды, без жердей и столбов, без ограды. И какие-то плохо прополотые огороды, где сорняки росли между кустиками картошки, свеклы и моркови. Странно, что все эти овощи росли вперемежку, а не особыми грядками. Тропа стала более широкой, и даже в этом месте различались следы медвежьих когтей: звери ходили и тут.Еще несколько минут, и в сумерках выплыл деревянный бок строения.— Эй, люди! Я иду! — прокричал изо всех сил Секацкий. Не из греха гордыни, нет — просто он совершенно не хотел, чтобы им занялись деревенские собаки. Пусть хозяева слышат, что гость подходит к деревне открыто, а не подкрадывается, как вор или как вражеский разведчик.Ни один звук не ответил Секацкому: ни человеческий голос, ни собачий лай. Тут только геолог обратил внимание, что никаких обычных деревенских звуков не было и в помине. Ни коровьего мычания, ни лая, ни блеяния, ни девичьего пения или голосов тех, кто переговаривается издалека, пользуясь тишиной сельского вечера. Деревня стояла молчаливая, тихая, как будто и правда пустая. Хотя — огороды, и следы на тропе вроде свежие… Да и дымок вон, только сейчас уменьшается, а то валил из трубы, ясно видный.И на деревенской улице было так же все пусто и тихо. Ни подгулявшей компании, ни старушек на лавочках, ни девичьих стаек, ни парней, спешащих познакомиться с чужим. Никого! И дыма из труб соседних домов не видно.Уже приглядываясь внимательно, пытаясь сознательно понять, что же не так в этой деревне, Секацкий заметил: возле бревенчатых домов нет коровников, овчарен, свинарников. Запахи скота или навоза не реяли над деревней, солома или сено не втаптывались в грязь, копыта не отпечатывались на земле деревенской улицы. И не было мычания, блеяния, хрюканья, собачьего лая. Совсем не было… Странно.
Вот как будто симпатичный дом: почище остальных, с покосившейся лавочкой у ворот.— Хозяева! Переночевать не пустите?Откуда-то из недр усадьбы вывалился мужичонка, и Богдан Васильевич впервые увидел, кто же живет в этой деревне. Странный он был, этот мужик с руками почти до колен, с убегающим лбом, почти что без подбородка. Вывалился, уставился на Богдана глазками-бусинками с заросшего щетиной лица, только глаза сверкают из щетины. Вывалился и стоит, смотрит.— Здравствуй, хозяин! Можно у вас переночевать? Я геолог, иду от Бирюсы, десять дней пробыл в тайге…Мужик молчал, и Богдан Васильевич поспешно добавил:— Я заплачу.Вообще-то, предлагать плату — решительно не по-сибирски, и даже если вы даете деньги, то делается это перед самым уходом, неназойливо и порой даже преодолевая сопротивление хозяина. Вы не платите, вы дарите деньги. Хозяин хотя для виду сопротивляется, но принимает дар, чтобы вас не обидеть. Условности соблюдены, все довольны, потому что норма жизни в тайге — принимать, укладывать спать и кормить гостя, не спрашивая, кто таков.Но Богдан Васильевич уже решительно не знал, как вести себя в этой деревне. Мужичонка еще с минуту стоял, напряженно наклонившись вперед, и у Секацкого мелькнула дикая мысль, что он принюхивается.— Ну что ж, ночуй… — произнес мужичонка наконец, посторонился и снова замер в напряженной позе, немного подавшись вперед.Секацкий прошел в ограду, удивляясь запущенности, примитивности строения. Даже крыльца не было при входе, открывай дверь, шагай — и ты на земляном полу, уже в доме.— Здравствуйте, хозяева!В углу возилась, что-то делала крупная женщина, заметно крупнее мужичонки. Возле нее — двое детишек, лет по восемь. Все трое обернулись и так же смотрели на Секацкого. Без злости, угрозы, но и без интереса, без приветливости.
У всех трех было такое же странноватое выражение лиц, низкие лбы, почти полное отсутствие подбородков, как и у того первого мужичонки, что неслышно вошел вслед за Богданом.— Здравствуйте! — повторил он, изображая милую улыбку. — Можно, я у вас переночую?Все трое так же смотрели, не выражая почти ничего взглядами, не шевелясь.— У меня документы в порядке, посмотрите!И тут никто не шелохнулся. Идти в другой дом? А если и там будет то же самое? И Богдан Васильевич сбросил рюкзак, вытащил банку сгущеного молока, поставил на заросший грязью стол.— Вот, прошу откушать городского лакомства!И поймал самого себя за язык, едва не произнеся вслух второй части этой обычнейшей шутки: что в деревнях вот доят, а в городе сгущают и сахарят. Тут, пожалуй, говорить этого не стоило.— Ночуй… — разлепила губы хозяйка, и дети тоже подхватили вдруг с каким-то ворчащим акцентом:— Ночуй… Ночуй…И хозяйка уже повернулась к гостю спиной, что-то стала делать в углу. Дети повернулись и присоединились к матери, и Богдан остался один стоять посреди комнаты.— А почему вы, Богдан Васильевич, не выложили им своего свежего тетерева? Логичнее всего, как будто…— А вот этого я и сам не могу объяснить… Сейчас я думаю, что правильно поступил… Вот расскажу до конца, тогда суди сам, правильно я сделал, что не выложил, или неправильно. Но тогда я ведь не думал ни о чем, просто действовал, как удобнее… психологически удобнее, и все. Как-то мне вот не хотелось им давать тетерева, а почему — не знаю, врать не хочется.Богдан Васильевич оказался в странном и непочтенном положении: сидел посреди избы на лавке и изо всех сил пытался разговорить хозяев, стоявших к нему спиной. Опыт подсказывал, что рассказы — естественная часть лесной вежливости. Тебя кормят и поят, ты ночуешь в тепле и безопасности и даешь хозяевам то, что в силах им дать, — свои рассказы, информацию о чем-то. Они ведь не знают то, что знаешь ты, не видели мест, где ты побывал, и не шли твоими дорогами. Уважай хозяев, расскажи!
Но эти хозяева не спрашивали ни о чем; они даже и на все разговоры Богдана молчали, не пытаясь отделываться и ни к чему не обязывающими междометиями типа «ай-яй-яй!», «да?» или хотя бы «угу». Они просто молчали, и все. Ни враждебности, ни недовольства не чувствовал Богдан в этих обращенных к нему спинах, но точно так же не чувствовал он к себе и ни малейшего интереса. Уже стемнело, и в избе царила практически полная тьма, а хозяева так же уверенно передвигались по жилищу, так же не нуждались в свете.— Хозяйка, давай свет зажгу!В рюкзаке у Богдана Секацкого, среди всего прочего, был и огарок свечки.— Сейчас.Это были первые слова, сказанные хозяйкой за весь вечер, и после этих слов она с ворчанием, сопением наклонилась к печке, стала на что-то дуть и выпрямилась с сосновой щепочкой длиной сантиметров двадцать, ясно горящей с одной стороны. Лучина! Богдан, конечно, слышал о таком, но никогда не видел, даже в самых глухих деревнях.Хозяйка сунула лучину в щель между бревнами стены, совершенно не боясь пожара, и стукнула об стол чугунком. Богдан понял, что это и есть ужин, и удивился: вроде бы никто ужином не занимался. Да, это и был ужин — неизвестно когда сваренные клубни картошки и свеклы. Сварены они были неочищенными и, судя по всему, непромытыми — на зубах все время хрустел песок, губы пачкала земля. Хозяева ели все прямо так, не очищая. Богдан слышал о семьях старообрядцев, где не полагается чистить картошку, чтобы есть ее «как сотворил Господь», но тут-то было что-то другое… да и молитвы перед едой никто не прочитал.Богдан открыл банку сгущенки (до него никто к банке и не прикоснулся), дал одному из мальчиков полизать сладкую струю. Парень тут же сграбастал банку, стал шумно сосать из нее. Младший потянул банку к себе, возникла борьба, и мать быстро, ловко дала каждому по подзатыльнику. Банка осталась у младшего, и Богдан счел разумным достать еще одну. Банка была последняя, но идти оставалось от силы два дня, уже не страшно…Что еще было странно, так это какие-то скользящие, не прямые взгляды исподтишка, которые бросались на него. В любой деревне, где он бывал до того, его рассматривали в упор, откровенно, как всякого нового человека. А тут— никакого интереса к рассказам, никакого общения, только эти странные быстрые взгляды. А из всей остальной деревни вообще никто не пришел посмотреть на гостя…Стоило подумать об этом — и удивительно бесшумно, с какой-то неуклюжей грациозностью возник в дверном проеме еще один человек — крупнее хозяина, но мельче хозяйки, с такими же длинными руками и убегающим лбом (как, наверное у всех в этой деревне).Гость стоял в сторожкой позе, наклонившись вперед, и Секацкому опять пришла в голову неприятная мысль, что сосед тоже принюхивается.
— Здравствуйте.Гость кивнул обросшим лицом в сторону Секацкого, вошел и сел, а хозяева не поздоровались.— Не расскажете, как выйти в жилуху? — обратился к гостю Секацкий. Он чувствовал, что еще немного — и начнется нервный срыв от всей этой напряженной, звенящей неясности.— Куда-куда?Голос у гостя трескучий, нечеткий.— Не расскажете, как выйти к другим людям?— А… К людям. Это пойдешь по тропе, вдоль ручья. Тропа выведет на просеку. По ней пойдешь до дороги. По дороге будет уже близко.— По просеке сколько идти?— До самой дороги, сворачивать не надо.— А километров сколько?Гость раздраженно дернул плечом, буркнул что-то неопределенное. Они с хозяином переглянулись, вышли.— Спасибо, хозяйка.Молчание.Секацкий тоже вышел вслед за ними, разминая в пальцах папиросу. Хозяин и гость стояли возле забора и что-то бормотали на непонятном языке… или просто показалось так Секацкому? Позже он не был уверен, что эти двое издавали членораздельные звуки.Богдан чиркнул спичкой, закурил. Мужики не сдвинулись с места, когда он вышел, а теперь сделали несколько шагов, отодвигаясь от папиросного дыма.— Не курите, мужики?В ответ — невнятное ворчание.— Ну не курите — и не курите, мне больше останется… А ручей — он в той стороне?— В той…
Богдан трепался еще несколько минут — пока курил эту папиросу и еще одну, вслед за первой. Мужики так и стояли неподвижно, в тех же сутулых, напряженных позах.Они не знали совершенно ничего про самые обычные вещи: про сельпо, про геологические партии, про электричество или, скажем, про строительство ДнепроГЭСа. Не знали, или не понимали, про что ведет речь Секацкий?! Богдан Васильевич был не в силах этого понять и вернулся укладываться спать.— Хозяйка! Куда мне лечь? Сюда можно?В ответ — невнятное ворчание из глубины угольно-черной избы, какое-то повизгивание, поскребывание. Судя по звукам, хозяйка с детьми легла на широкой лавке, под окном. У противоположной стены свободна другая лавка, и на ней-то устроился Богдан. Было ясно, что никакого постельного белья тут не будет, и Секацкий стал пристраивать на лавке свой спальный мешок. Лавка оказалась липкая, пропитанная кислым мерзким запахом; Богдан с ужасом подумал, как он будет потом отстирывать спальник… да и постелил его на пол, оставив лавку между собой и комнатой.Где-то ворочалась, возилась хозяйка, повизгивали дети, как собачонки, хозяин так и не пришел. Богдан Васильевич только сейчас понял, что не знает имен никого из этих людей.Не спать до утра? Секацкий готов был не спать, не то чтобы из страха, но все же смутно опасаясь непонятного. Хорошо хоть, что он знал, куда идти: сказанное гостем подтверждало известное по карте. Для Богдана было главное узнать, как удобнее дойти от этой деревни до просеки, уже показанной на его карте. Если вдоль ручья вьется тропа — все просто, как таблица умножения,Нет, ну кто они, эти непонятнейшие люди?! Убежавшие от Советской власти? Но почему такие странные? За несколько лет не могло появиться у них обезьяньих черт! Может, это старообрядцы?! Говорят, есть такие, сбежавшие в леса еще при Екатерине. Но и за двести лет не могли они превратиться в человекообразных обезьян.Богдан размышлял, вдыхая холодное, липкое зловоние скамейки, жалел, что нельзя закурить; все вокруг него поплыло от усталости. Не спать бы… А с другой стороны, так недолго и потерять силы. Тогда, может быть, завтра утром убежать из деревни и уже на просеке поспать? Мысли путались, словно пускались в пляс, и Богдан незаметно уснул.Стояла глухая ночь, не меньше часу ночи, когда Секацкий вдруг проснулся. Когда долго проживешь в лесу, чувства обостряются. Как в тайге Секацкий не боялся, что к нему неожиданно подойдут, так и здесь, в избе, почувствовал — кто-то рядом, кто-то подвигается все ближе. Это не был испуг, не было чувство опасности, — но он точно знал, что он не один.
Какое-то время Секацкий тихо лежал с открытыми глазами, привыкал к угольно-черной темноте. Постепенно обозначились стены, стол, за которым ели, лавка… Секацкий не столько видел их, сколько угадывал по еще более густой, черной тени. Еще одно пятно, чернее окружающей черноты, медленно двигалось к нему. Ага! Предчувствие не обмануло. Вот обозначились контуры плотного тела, удлиненной башки с круглыми ушами… Медвежья голова легла на лавку, и Богдан резко присел, рванулся из спального мешка.Тьфу ты! Почудится же такое… Давешний мужичонка-хозяин стоял на коленях у лавки. Что принесло его — неясно, и, может быть, с самыми черными мыслями тихо крался он к лежащему Богдану… Но был это он, хозяин дома, со своей заросшей харей; с чего это почудилось Богдану? Ну, подбородка нет, низкий лоб, всклоченные волосы принял за волосы на шее медведя, «ошейник»… Глупо до чего!Какое-то время они так и стояли по разные стороны скамейки, и их лица разделяло сантиметров семьдесят, не больше.— Слышь… У тебя ватник есть? — спросил вдруг хозяин Богдана. Тот вздрогнул, чуть не подпрыгнул от неожиданности.— Ну, есть у меня ватник… Тебе нужен?Невнятное ворчание в ответ.— Да, у меня ватник есть… Хочешь, я дам тебе ватник?Хозяин молчал, и Богдан не был уверен, что тот его слышит и понимает.— У тебя палка есть? — опять спросил вдруг хозяин.— Какая палка?— У тебя палка есть?— Да, есть.И опять Секацкий не поручился бы, что хозяин его слышит и тем более — что понимает сказанное.— Хозяин, тебя как зовут?Молчание.— Меня Богданом кличут, а тебя?Молчание.
— Тебе нужна палка?Молчание.— Ты хочешь крови? — вдруг сказал хозяин.— Не-ет… Нет, я крови совсем не хочу… Почему ты спрашиваешь про кровь?Ворчание, невнятные горловые звуки, как издаваемые младенцем, но только очень сильным и большим.— Я живу в городе, в доме на третьем этаже, — начал рассказывать Богдан, и у него тут же появилось ощущение, что его тут же перестали слушать.Мужик вдруг вскочил, стал заходить Богдану за спину. Богдан инстинктивно попятился, переступил вонючую скамейку, а хозяин зашел вдруг за печку — в закуток, куда и не заглядывал Богдан. Почему-то было видно, что он сильно раздражен. То ли по резкости движений — шел и дергался, то ли по выражению косматого лица, непонятно. Во всяком случае, он что-то ворчал и бормотал, косноязычно приговаривал, и Богдан все никак не мог понять — говорит он на незнакомом языке или бормочет без слов, только очень уж похоже на слова.— Хозяин… А, хозяин, пошли пописаем… До ветру пойдем?Почему-то Богдан счел за лучшее сообщить о своих намерениях. Хозяин не отреагировал, и Секацкий тихо надел сапоги, нащупал за правым голенищем нож. На улице — прохладный ветер, чуть меньше тишины и чуть меньше темноты, чем в избе. Светили звезды, угадывались забор, крыша соседней избы, кроны деревьев. Во всей деревне не светилось ни одно окно. Деревня лежала тихая, освещаемая только звездами и серпиком луны, как затаилась.Секацкий сделал два шага, не больше, и почувствовал вдруг, что здесь, на улице, опасно. Кто-то стоял за углом дома и ждал. Секацкий не мог сказать, чего ему нужно и даже как он выглядит, но совершенно точно знал, что за углом кто-то стоит, живой и сильный, и что он явился не с добром. Перехватив рукоятку ножа, Секацкий сделал несколько осторожных шагов. Он еще не был уверен, что ему нужно сцепиться с этим, за углом, и громко окликнул:— Ну, чего стоишь? Я вот сейчас…Он еще понятия не имел, что он сделает сейчас этому, за углом, и вообще в его ли силах что-то сделать, как вдруг чувство опасности исчезло. Никто не стоял за углом, никто не поджидал в темноте Богдана. Он не знал, куда делся этот ожидающий, но был уверен — его больше нет. На всякий случай Богдан заглянул за угол — там не было никого. Чтобы посмотреть, нет ли следов, было все-таки слишком темно. И ветрено — спичка гасла почти моментально, Богдан не успевал рассмотреть землю.
Ну что, надо идти досыпать? Хозяин по-прежнему ворчал, поскуливал, скребся за печкой. А вот на ближней к выходу лавке что-то неуловимо изменилось. Секацкий не мог бы сказать, в чем состоит перемена, но обостренным чутьем чуял, знал — здесь сейчас не так, как было несколько минут назад, когда он только выходил. За то время, пока он выкурил папиросу, что-то в избе произошло. Взяв нож в зубы, лезвием наружу, Богдан чиркнул спичкой. В застойном воздухе избы огонек горел достаточно, чтобы Богдан Васильевич рассмотрел и на всю жизнь запомнил: на лавке, вытянувшись, как человек, спала огромная медведица. Возле ее левого бока свернулись клубочком два маленьких пушистых медвежонка.Богдану Васильевичу и самому было странно вспоминать это, но паники он не испытал: наверное, и до того слишком много было в этой деревне чудес и всяких странных происшествий. Спокойно: мало ножа, надо немедленно взять карабин. Он решил: взял оружие, сказал вполголоса:— Карабин армейского образца… Насквозь пробивает бревно, бьет на четыреста метров. Хорошая штука, полезная.За печкой замолчали, и Секацкий повторил все это еще раз, так же негромко, разборчиво, и добавил, что против медведя такой карабин — самое первое дело.За печкой опять завозились, потом мужик тихо прошел к двери, вышел. А Секацкий так и сел спиной к стене, держа карабин на коленях. Он то задремывал, опуская голову на карабин, то вспоминал, кто лежит на лавке в трех метрах от него, резко вскидывался, поводя стволом. Так и сидел, пока предметы не стали чуть виднее (хозяин так и не пришел).Тогда Богдан тихо-тихо поднялся, надел на плечи рюкзак. Не очень просто идти тихо-тихо, чтоб не шелохнулась половица, неся на плечах полтора пуда образцов плюс всякую необходимую мелочь. Но надо было идти, и Секацкий скользил, будто тень, держа в левой руке сапоги, в правой, наготове, карабин. Что это?! Серело, и не нужно было спички, чтобы различить: на лавке лежала женщина. Да, огромная, да, неуклюжая, но это была женщина в дневном цветастом сарафане, в котором проходила и весь вечер. И дети в белых рубашонках: один свернулся клубочком, другой разбросался справа от маминого бока. Почему-то от этого нового превращения Секацкий особенно напрягся — так, что мгновенно весь вспотел.
Над лесом еще мерцали звезды. Секацкий знал: если они так мерцают, скоро начнут одна за другой гаснуть. И было уже так серо, что можно было различать предметы, сельскую улицу, заборы. Уже на улице — чтобы ничто не могло внезапно ринуться из двери! — Секацкий надел сапоги, поправил поудобнее рюкзак и вчистил за околицу деревни. И как вчистил! Вот он, ручей, вот она, тропка вдоль ручья. Пробирает озноб, как часто после бессонной ночи, ранним, холодным утром Восточной Сибири. От кромки леса, проверив кусты, не выпуская из рук карабина, Секацкий обернулся к деревне. Серые дома лежали мирно, угрюмо, как обычно посеревшие от дождей дома деревенских жителей Сибири. Не светились огоньки, не поднимался нигде дымок. Где-то там его хозяин, не назвавший своего имени, где-то его славный гость, стоящий ночью за углом! Может быть, они как раз для того и рассказали про дорогу, чтобы засесть на ней в засаду?!Двадцать километров по тропинке Богдан Васильевич шел весь день, а задолго до темноты проломился в самую чащу леса, в бездорожье, в зудящий комарами кустарник. Шел так, чтобы найти его не было никакой возможности, и лег спать, не разжигая костра, поужинав сырым тетеревом — тем самым, принесенным еще с перевала. А с первым же светом назавтра вышел на тропу, через несколько километров шел уже по просеке, где далеко видно в обе стороны, где идти было совсем уже легко. И не прошло двух дней, как просека привела к дороге, дорога — к деревне, самой настоящей деревне. С мычанием скота, лаем собак и любопытными людьми. И все, и путешествие закончилось, потому что до Красноярска Богдан Васильевич Секацкий ехал уже на полуторке.

Копипаст
Я психиатр, работаю в центре адаптации и социализации детей, переживших насилие в семье. Мои случаи — это не просто забитые дети алкашей и наркоманов. Это дети и подростки, так или иначе вовлеченные в насилие, совершаемое их родственниками, в качестве соучастников или безмолвных свидетелей. Вернуть к нормальной жизни ребенка, который несколько лет наблюдал, как его отец насилует и душит молодых девушек, или ребенка, который знает, где во дворе закопан труп его матери, ничуть не легче, чем если бы он сам был жертвой преступления.Хотите статистику? Пожалуйста: из 100 таких детей примерно 45 совершают тяжкие преступления еще до своего тридцатилетия. И это с учетом проводимого лечения.Мальчика, о котором я хочу написать, зовут Пашка. Или Генка. Или Женька. Свидетельства о его рождении мы не нашли, записей о нем в ЗАГСе нет. Кто его мать — неизвестно. Известно только, что он действительно является биологическим сыном людоеда Н. Виртоносова. Публикаций в СМИ о его задержании и суде вы не найдете, потому что не было ни задержания, ни суда. Милиционеры, выследившие его «пряничный домик», забили его до смерти, и дело разбирали в строго закрытом порядке. Мальчика передали нам.Ели они только женщин. Женщина, оказавшаяся в сумерках одна на улице, встречала на своем пути не незнакомого мужчину, от которого следовало бы бежать и кричать, а красивого пятилетнего ребенка, испуганного и заплаканного. Мальчик представлялся Пашкой (или любым другим именем на выбор), жался к женщине и просил отвести его домой. Редкие свидетели видели женщину, шедшую куда-то со светловолосым мальчиком, без конца благодарившим добрую тетю Надю, Свету, Таню (как потом выяснилось, он всегда спрашивал их имена, интуитивно чувствуя, что так еще больше расположит их к себе). Встретившийся им взволнованный отец потерявшегося ребенка также вызывал у женщины только положительные чувства. Вскоре после этой встречи отец с сыном грузили труп в багажник и возвращались домой — готовить еду. Ни один гаишник ни разу не осмотрел автомобиль — ведь в салоне был ребенок, у которого «сильно болели зубы».Мальчик присутствовал при всем процессе «готовки», при разделке, консервации. И все это время продолжал называть то, что разделывал на куски его отец, тетей Надей, Светой и так далее. Более того — так же он называл замороженные брикеты и банки с консервированным человеческим мясом. Следователь (мужчина) упал в обморок, когда ребенок начал перечислять, указывая на стеклянные банки — «это тетя Василина, она хромала, а это тетя Оля, она все время спрашивала, не хочу ли я есть». Возможно этой тетей Олей была пропавшая за семь месяцев до того Оля Бычаренко, старшеклассница.Когда ребенка определили к нам, ему было примерно 8 лет. Он был худым и мелким для своего возраста. Отзывался сразу на десяток имен, не отдавая предпочтение ни одному из них. Умел читать и писать, не отставал от сверстников по всем школьным предметам — с ним занимался отец. Одно его умение особо бросалась в глаза — он умел расположить к себе людей. Вызывал симпатию, бил на жалость, давал почувствовать твою значимость в его судьбе. Сперва был признан «перспективным». Уже через десять дней работать с ним отказались все женщины центра, от психологов до санитарок. Женщин он воспринимал исключительно как еду. Осматривал. Прижимался. Нюхал. Ничего конкретного, но во всем поведении проскальзывало такое, что находиться рядом было невозможно. Вскоре он это понял сам, понял, чем это ему грозит, и изменил свое поведение. О, не сразу. Постепенно он начал «плакать по ночам», «метаться в кошмарах», звать маму и закатывать истерики. Только знаете что? Его пульс при этом практически не учащался.Но на пульс обращал внимание только я. Как и на то, что он не ел мяса. Напротив, консилиум врачей счел последнее признаком глубокого подсознательного раскаяния. И бесполезно было говорить, что предложенное ему мясо он обнюхивал и пробовал на вкус, прежде чем с негодованием отвергнуть.А потом меня начали неявно, но ощутимо отстранять от работы с ним. В его карте появлялись справки других врачей (хотя он был моим «пациентом») — куда более оптимистичные, чем мои. В итоге состоялся скандал с директором центра. Я повел себя неправильно, я решил, что дело лишь во внутренней кадровой политике. Я повелся на подначку директора и отказался от пациента.

Через три месяца приглашенный со стороны психиатр засвидетельствовал, что отклонений в психике нет. Рекомендация психологов центра звучала странно и нелепо: «вовлечение в физический труд на свежем воздухе, традиционные семейные отношения». А еще через месяц после помещения мальчика в специнтернат нашлась семья фермеров, пожелавшая его усыновить. Людей этих подыскал по программе усыновления проблемных детей сам мэр нашего города. Павел (так назвали) стал их третьим усыновленным «проблемным» ребенком.Уже три года я тайком собираю информацию об этой семье. Фермерское хозяйство все время растет. Если три года назад они поставляли мясо только в дома самых богатых жителей города (включая директора нашего центра и мэра), то теперь отправляют мясо и в Москву. В розницу приобрести его нельзя — только эксклюзивные поставки избранным клиентам. Все дети, включая Павла, активно трудятся на ферме. Семья дружная. Я сам неоднократно видел в бинокль, как они жарят шашлыки у себя во дворе. И Павел их ест — видимо, ЭТО мясо его вполне устраивает.Стоит ли говорить, что из всех коров и свиней в их хозяйстве за эти три года не было забито ни одной?

Спизжено

Как-то один раз я ночевал у своих друзей Сергея и Иры после хорошей пьянки в честь годовщины их свадьбы. Машину вести в моем состоянии было чревато, а у него большой дом, доставшийся в наследство от бабки, комнат много. Разумное предложение, тем более для холостяка, которого дома никто не ждет.

- Ты смотри. У нас ночью часть свет выключают, – предупреждал меня Серж, – так что будь по аккуратнее. Мой сын вечно разбрасывает игрушки кругом. Раз сам чуть не убился.

Я сказал, что все понял и, взяв постельное белье отправился спать. Но то ли я слишком много набрался впечатлений в этот вечер, то ли сказывалось новое место, а спал я исключительно плохо. Постоянно снились какие-то кошмары, было душно (и это при настежь открытом окне) и мерещилась всякая чертовщина. Часа в два ночи вдобавок ко всему, меня одолел страшный сушняк. И если с кошмарами я еще как-то боролся, то жажда заставила меня окончательно проснуться и отправиться на поиски живительной влаги.

Света в доме не было, как и обещал Серж. Однако глаза уже привыкли к темноте, так что особых проблем я не испытывал. Добравшись до холодильника, я достал пачку холодного сока и одним махом ополовинил ее. Тут я услышал тихий, едва слышный, детский плач. Я нахмурился. Плакать мог только Платон, четырехлетний сын Сергея. Я немного постоял на кухне, прислушиваясь, но плачь продолжался, а Ира и Сергей видимо слишком крепко спали.

Я вернул сок в холодильник и решил посмотреть, что там с ребенком. С одной стороны, это конечно была не моя забота, но сделать вид, что ничего не слышал и лечь спать, я тоже не мог. Идя на звук, я дошел до двери в самом дальнем конце коридора и остановился. Плачь совершенно определенно шел из-за двери, так что я приоткрыл ее и заглянул в комнату. Типичная детская – разосланная кровать слева, стол у окна, громада шкафа темным пятном по правую сторону.

- Платон? – спросил тихонько я. – Это дядя Денис. Ты чего плачешь?
В углу кто-то зашевелился и плач затих.
«Ага, а вот и Платон» подумал я и зашел в комнату. Прикрыв за собой дверь, я подошел к малышу, который сидел в углу, укутавшись одеялом, и тихонько всхлипывал, обняв какую-то игрушку.
- Ну, – спросил я как можно более доброжелательно. – И чего мы ревем?
Платон промолчал, а потом тихо сказал.
- Страшила.
- Что? – я ничего не понял в тот момент.
- Сзади, – совсем уж тихо прошептал ребенок и замолчал. Черт. Я наверно отложил китайскую стену в этот момент. Я буквально затылком почувствовал, что сзади действительно кто-то стоит и мне жутко до дрожи в коленках.
Я резко обернулся. Сзади никого не оказалось:

- В шкафу, – Платон встал рядом со мной, – оно ждет, когда ты уйдешь.
Я разозлился на себя. Взрослый мужик боится каких-то детских страшилок? Я взял себя в руки и, бормоча положенные в такие моменты слова, что, мол, это все сон и ничего тут нет, подошел к шкафу. Платон остался стоять в углу.

- Видишь? Тут ничего нет, – сказал я, и резко открыл дверцы. Шкаф действительно оказался пуст. Я уговорил Платона лечь спать, пожелал ему спокойной ночи и пообещал чуть что – сразу наказать любого страшилу в пределах этого дома.

Утром меня разбудил Сергей. Мы с ним позавтракали, и стали собираться на рыбалку. Уже рядом с озером я вспомнил свое ночное приключение и со смехом рассказал его своему другу. Серж промолчал и сказал:
- Разворачивай.
- ???? – я с удивлением посмотрел на друга. Тот был бледным как смерть.
- Платон спал всю ночь рядом с нами. А в дальней комнате по коридору когда-то давно спал мой старший брат.
- Брат? – спросил я, чувствуя холодок по спине.
Серж кивнул:
- Его нашли мертвым, когда ему было четыре. Он говорил, что видел кого-то, оно выходило из шкафа. И мой сын говорит, что тоже его видит.

Лет 40 назад, когда не было ещё в помине никакого интернета, моему папе пришло письмо, какие сейчас, с появлением электронной почты, рассылаются массово детишками и всякими спамерами, с целью напугать доверчивых пользователей. Папа тогда совсем пацаном был и даже воспринял это всерьёз. К сожалению, письмо не сохранилось, но оно так сильно врезалось ему в память, что он неоднократно рассказывал его мне буквально наизусть. Пожалуй, попробую пересказать вам содержание этого странного послания от первого лица.

Здравствуй, дорогой незнакомец. Пишу я тебе от отчаянья и одиночества. Пишу вникуда, как самый последний псих. Пишу, в надежде, что хоть ты узнаешь мою ужасную историю. Всё началось 11 лет назад. Я тогда был совсем молод, мне только исполнилось 20. Тем злосчастным летом мне почему-то не сиделось дома. Вместо этого я решил поехать куда-нибудь в глушь, поискать приключений на свою дурную голову. Знал бы я, чем это всё обернётся, не пошёл бы я на вокзал, не купил бы я билет в совершенно неизвестный мне город, не сел бы я в этот проклятый поезд. Но в том то и дело, что я не знал.

Город, в который занёс меня злой рок, назвать городом было никак нельзя. Это была одинокая, окружённая неестественно серым лесом деревушка, одна из тех,до которых и поезда обычно не ходят. Дома были большими, старыми, тёмными, но деревня не пустовала — старые сварливые бабки были верны привычному месту. Они переругивались друг с другом, нарушая тишину. «Сборище ведьм» — тогда с ухмылкой подумал я. Ах! Чего стоила мне эта ухмылка… Я планировал провести здесь с неделю, а потому мне нужно было где-то жить.

Я постучался в один из домов, надеясь, что за хорошую плату мне предоставят жильё со всеми удобствами. Открывшая женщина от денег отказалась, но впустила меня, сказав, что ей пригодится лишняя пара рук. Такие условия меня не устраивали, но она была настойчива, что тогда меня немного удивило. Но она от меня ничего не требовала. Наоборот: она всячески обо мне заботилась и почти насильно кормила меня своей стряпнёй (должен заметить, что готовила она весьма вкусно).

Я же, будучи крайне эгоистичным и легкомысленным, откровенно злоупотреблял гостеприимством пожилой женщины, уходя и приходя, когда мне вздумается, чем (я почти уверен) не раз тревожил её чуткий сон. А уходил я, в основном в лес, окружавший деревню, где и проводил почти всё своё время. Я нашёл там, в дебрях, заброшенный дом и старый колодец, в котором всё ещё была вода. От одной из старух я узнал, что в том доме якобы жил страшный грешник, вор и убийца, к которому наведывался сам чёрт, а колодец этот по слухам проклят и обладает волшебной силой (как я думал, исполняет желания).Я тогда не верил в сверхъестественное, хоть и увлекался мистикой.

Лишь спустя время я понял, что это было не просто ужасное лицемерие, нет, это было то, чего ни в коем случае делать нельзя. Но тогда я даже не задумывался над этим. Я проверял это проклятый колодец на «волшебность», в которую сам не верил. Я победоносно ухмылялся, каждый раз, когда моё желание не исполнялось. Я готов был уже искать новое занятие, когда узнал от единственного мужчины в этой деревне, совсем старого деда, секрет волшебной силы колодца. Оказалось, он не исполняет желания, но обладает колдовской силой, а для того, чтобы он её проявил, нужно сделать какую-нибудь приличную гадость.

Делать ничего очень плохого я не хотел, но до чего же доводит людей азарт!.. Я решился на преступление. Недолго думая, я стащил у приютившей меня старушки икону, зная, что мне за это ничего не будет, и пошёл к колодцу. На пол пути я удивился и порядком испугался, услышав позади себя тяжёлые шаги, так как подумал, что старуха послала кого-то за мной. Мне представилось даже, что меня сейчас пристрелит её внезапно приехавший сын или внук. Быть может, так было б и лучше…

Но обернувшись, я никого не увидел за собой. Шаги тоже прекратились. Дальше я шёл быстро, но осторожно, всё время оборачиваясь. Наконец, я дошёл до колодца. Я заглянул в него и с ужасом увидел, что из воды на меня выглядывало существо невероятно уродливого вида. Лицо его (если можно назвать ЭТО лицом) было серым, как у мумии из музея, ушей не было, зубы торчали наружу, а вместо глаз и носа на его роже зияли три дыры.

Я в ужасе отпрянул от колодца. Тут я заметил крестящихся старух, не приближаясь, смотревших на меня с тропинки, и понял поистине жуткую вещь: никакого существа в колодце не было. В нём была лишь чистая, зеркальная вода… Теперь я живу в этой хижине и никуда из неё не выхожу. Не хочу даже писать о том, что я ем и пью. К счастью, здесь нет зеркал.