Необъяснимые явления, паранормальные случаи

Сперто

Никогда не считала себя суеверной, разного рода необъяснимым вещам старалась найти объяснение. Я человек верующий, но не до фанатизма — просто я верю, что Бог есть. То, о чём я хочу рассказать в моей истории, происходило лично со мной.
С мужем нас познакомили родители. Моя мать медик, делает различные процедуры (капельницы, уколы) на дому. Приехали к ней как-то парень (Сергей) с матерью — ему курс внутривенных инъекций назначили, но лежать в больнице он не хотел, и по объявлению мать ему нашла медика (мою мать) и договорилась об уколах. Приезжали они из села неподалёку, и Серёжа очень понравился моей маме. Добрый, улыбчивый, не красавец, но удивительной души, будто светился добротой — простой деревенский парень с рабочими руками. Наши матери решили меня с ним познакомить. Моя мать дала ему мой телефон. Я увидела при встрече полноватого, добродушного человека с прекрасным чувством юмора и восхищением в глазах. Мы с Сергеем сразу понравились друг другу. Он был очень добрым, сильным и очень хотел семью, детей. Через несколько месяцев мы поженились. Жили душа в душу, как говорится. Он меня на руках носил, да и я была счастлива. Замечательный, любящий муж, планы завести ребёнка...
Прошло чуть больше двух лет. Сергей однажды раньше времени пришёл с работы, жаловался на боль в боку. Вызвали скорую. Диагноз — панкреатит, воспаление поджелудочной железы. Месяц в хирургии. Изменений нет. Температура, боли — поставили диагноз «начальная стадия сахарного диабета». Всё это время я видела один и тот же сон — длинный больничный коридор, каталка, на ней мой Серёжка, его везут куда-то, а я не могу догнать его. Так бывает во сне — хочешь бежать быстрее и не можешь, словно воздух вокруг густой, как кисель.
Сергею назначили операцию. Сказали — для уточнения диагноза. Лапароскопия — два небольших прокола брюшной полости, микрокамера снимает изнутри. Время операции примерно 20 минут. Длилась операция 6 часов... Реанимация. Больше половины его поджелудочной разложилось, её не было. Вся брюшина была залита гноем. Кома... Жизнь Сергею поддерживали аппараты. Через двое суток он пришёл в сознание. Только Богу известно, сколько я простояла на коленях в церкви. И почти каждую ночь видела тот же сон. Потом — снова операция. Откачивали гной, чистили. Сутки комы. Через пять дней — ещё одна операция, потом ещё одна, и ещё одна. И всё тот же сон...
Вечером еду из больницы с сестрой на машине её молодого человека, сижу на заднем сиденье, смотрю на пустое место рядом с собой и вдруг очень чётко понимаю, что рядом со мной НИКОГДА не будет Серёжки. Мурашки пробежали волной. Утром перед последней операцией я еду в больницу на такси, у таксиста играет «Наутилус Помпилиус»: «Пьяный врач мне сказал, что тебя больше нет, пожарник выдал мне справку, что дом твой сгорел... ». Прошу таксиста переключить, он нажимает кнопки на магнитоле, музыка продолжает играть, таксист сказал — заело. Свекровь в больнице рассказала, что у неё этой ночью упала со стены икона Богоматери. Гвоздь, на котором она висела, остался в стене, ничуть не расшатавшийся.
После операции Сергея на каталке везут по коридору, вдруг сопровождающий врач начинает суетиться, торопит медсестер, почти бегом вталкивает каталку в лифт... Бегу по коридору за ними, точно так же, как во сне, двери лифта закрываются у меня перед носом...
Поднимаюсь по лестнице до реанимации, оттуда выходит врач, разводит руками: «Мужайтесь... Мы сделали всё, что могли». Это был день праздника, Покров Пресвятой Богородицы. Батюшка в церкви сказал, что он теперь под её покровом...
А сон тот мне больше никогда не снился. Снился только Серёжа, просил не плакать, говорил, что теперь у него всё хорошо, ничего больше не болит.

Существуют ли предчувствия? Стоит ли им верить? Судите сами...

Не мое

Зная, как интересует меня все мистическое, коллега по работе поведала мне вот такую историю:

«Ты же знаешь, я сама деревенская. И расскажу я тебе об одной семье, что жила у нас в деревеньке. И мать, и отец — люди хорошие, дай Бог каждому такими быть. Двоих детишек нарожали: девочку и мальчика. И вот, как сейчас помню, случилось это летом, в августе месяце: погода стояла отменная, как раз для сбора урожая. Девочка у них уже большенькая была, лет семи, и ее с подружками частенько в лес за малиной отпускали. Удивляться этому не стоит: у деревенских-то детей больше свободы, чем у городских. А тут она напросилась братика с собой взять, а ему только-только четыре исполнилось. Ну, девочка ответственная, умненькая, разрешили: пусть идут, это недалеко от дома. А дальше события разворачивались следующим образом: подружки-то постарше этих двоих были, наперегонки в малинник убежали, а пацаненок не больно шустрый был. Вот они с сестренкой-то и отстали.
А тут как назло туча грозовая подошла. Как бабахнуло близко-близко — эти двое опрометью в чащу, под деревьями прятаться. Промокли, замерзли, малыш плакать давай, домой просится, к мамке да папке. А сестренка дорогу никак назад не вспомнит, пройдут немного — то в болото упрутся, то в крапиву жгучую. Ну, малой-то совсем уж извелся: устал и от ходьбы, и от плача. Сестра его на кочку усадила, наказала ждать ее и никуда, никуда не уходить. А сама пошла дорогу искать... Ну что с нее взять — сама еще ребенок, и поступки детские. Родители, конечно, как гроза началась, детей хватились, бросились в малинник, а тех там нет. Стали искать, звать, всю деревню на ноги подняли и лишь к утру девчонку обнаружили, замерзшую, но живую. Кинулись к ней, обнимают, целуют и спрашивают:
— Где малой-то?
А она только плечами пожимает, да горько рыдает:
— Потеряла я братика, не знаю, где он...
... Долго искали ребенка, нашли то место, где сестра его оставила (там кепка мальчонки лежала), а самого нигде нет. Мать безутешная каждый день потом по лесу бродила, каждую кочку облазила, каждый кустик, но все понапрасну: малец как в воду канул.
Прошло несколько лет, а матери все дитё снится: ручки к ней тянет, просит из лесу забрать. Говорит, что плохо ему. И тогда сердобольные соседки посоветовали ей к старику одному обратиться. Жил он далече, но слухами земля полна. Прослышал кто-то, что старый хрыч больно силен в «темных» науках. Кому хочет — поможет, а кому — палкой по лбу, да проклятиями страшными осыплет. А женщине той терять уже нечего, поехала к старому. Встретил колдун ее подозрительно, соли щепотку в лицо ей кинул. Женщина с испуга онемела, стоит, глаза трет, не знает, что и делать: то ли бежать, то ли беду свою рассказывать. А дед вьюном возле нее вертится, усмехается, а потом пальцы скрестил и в глаза ее тычет: «Бух, бух», — будто стреляет. «Ну полный маразматик, — с досадой подумала женщина, — эх, денег жаль, в такую-то даль нелегкая меня принесла».
А дед вдруг ясным голосом и говорит:
— Вижу, сидит твой малец в темном лесу, промокший и зареванный. Сестру зовет, а та не отзывается. Затем затих. А рядом охотник проходил, услышал звук и шорох, остановился, ружье достал. Подкрадывается, ближе, ближе. И выстрелил прямо в глаз. Вот так.
И ей вновь в лицо пальцами грязными тычет:
— Потом подбежал и увидел, что сотворил — вместо лесного зверя ребенка сгубил. Заметался... но понял, что вычислят, а он из ваших, из местных будет. Стал рыть яму и ребенка туда... Так что, где вещи мальчонки нашли, там его и самого найдете.
— Нет его там, я все на коленках проползала, каждый метр. Нет его в том месте.
— А ты еще поищи...
Женщина бегом за порог, а колдун схватил стакан воды, да вслед ей выплеснул. Кричит:
— Передай охотничку от меня водицы...
Приехала женщина домой, кинулись они с мужем в лес, туда, где кепку нашли. Стали землю рыть, а там косточки лежат.
Похоронили мальца по-человечески, и не стал он больше по ночам мать тревожить, да и ей на сердце полегчало.
А охотника того все же вычислили, хотели под суд отдать, да вскоре он утонул при очень странных обстоятельствах. Видимо, вот какую водицу колдун ему передал...».

Копипаст

Я живу в однокомнатной квартире в одном из индустриальных районов Москвы. Дом наш в высоту 9 этажей, сильно потрепан, уже какой год стоит без ремонта, но лучше уж жить одной в помойке, чем с родителями. Учусь в институте, на каникулах иногда устраиваю «вечеринки».
Итак, были зимние каникулы. Соседи разъехались, дом стоял полупустой. Утром-днем после очередной «вечеринки» я кое-как выпроводила подруг и завалилась спать сама, ибо позади была бессонная ночь.
Надо сказать, что квартира досталась от бабушки, не ремонтировалась и была оборудована весьма характерной техникой — трехпрограммником, деревянным торшером и красным, из толстого советского пластика, дисковым телефоном, на который с момента ее смерти никто не звонил, даже номером не ошибались. Стоял он на тумбе около кровати.
Просыпаюсь я от звонка этого телефона. Голова ощутимо побаливает. Смотрю на часы — 22:15. За окном уже темно. В мыслях мотается список эпитетов для столь не вовремя позвонившего человека.
— Алло? — поднимаю тяжёлую трубку.
На той стороне провода слышится легкое потрескивание. Обычные помехи.
— Ну? Кто нужен-то?
Тут раздается легкий щелчок (как от старого тумблера) и возникает новый звук — шипение. Мне становится немного не по себе.
Потом шипение начинает нарастать. За ним слышится не то бульканье, не то свист.
— Отвечайте же! Что такое?! — я окончательно теряю контроль и вскакиваю с постели. Шум становится все более давящим.
Трубка с жалобным стуком ложится на место. Я пытаюсь отдышаться — и замечаю нечто странное.
Шипение шло не только из телефона. Оно распространяется по всей квартире.
Собираю всю волю воедино, вскакиваю с кровати и бегу к выключателю. Комната озаряется ровным сиянием энергосберегающей лампы.
Становится немного легче, но все равно не особенно. За окном непроглядная, просто убийственная чернота. Я выхожу в коридор и чувствую, что свист с бульканьем усилились, стали ближе. Ориентируюсь в пространстве я с детства весьма плохо, поэтому только сейчас определяю место, откуда идет шум. Это мой совмещенный санузел.
С замиранием сердца понимаю, что внутрь лучше не заглядывать. Аккуратно закрываю дверь на наружную щеколду (да, какие-то гении прикрутили ее снаружи, а не внутри), включаю свет и на кухне тоже.
С криком отскакиваю назад — передо мной мелькает черный невысокий силуэт. Смотрю снова, готовая упасть в обморок — уже ничего. Только мерзкий, давящий на мозг булькающий шум воды, от которого хочется загнать пальцы себе в уши до упора.
Меня трясет. Возвращаюсь в комнату, машинально оглядываюсь на окно (там ничего, ибо 8-й этаж, только тьма). Снимаю трубку телефона и набираю номер подруги, которая живет недалеко.
Останавливаюсь. Что-то тут не так. Вешаю трубку и снимаю снова.
Нет гудка. Чистая, серебристая тишина в трубке и невыносимое шипение снаружи, за которым я внезапно начинаю слышать другой, новый звук. Это стон.
В одном топике и пижамных штанах я выскакиваю из квартиры, запираю ее на один замок и бегу по лестнице. В голове только одна мысль — НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ.
Во дворе тихо идет снег, горят фонари. Припозднившаяся парочка провожает меня глазами, а я убегаю от дома, от преследующего меня шума и свиста. Выбегаю на проспект и вспоминаю дорогу к подруге.
Подруга встречает меня в полуодетом виде со столь же полуодетым недовольным парнем на заднем плане. Я падаю ей в руки и начинаю рыдать. Рыдаю полчаса минимум, потом обнаруживаю себя в постели и внезапно засыпаю. У подруги я остаюсь еще на два дня, не в силах переварить произошедшее.
Через два дня вернулись мои родители. Они поведали мне настолько холодящую историю, что меня затошнило. Они посетили мою квартиру — весь санузел и кухня были залиты горячей водой, которая хлестала практически с потолка. В срочном порядке перекрыли стояк и взломали дверь квартиры сверху.
Квартира дышала паром, обои и линолеум отслоились и сморщились. Однако худшее было не это. Везде стоял запах свежего мясного бульона. Пожилую соседку нашли в ванной. Она умерла от ожогов и болевого шока. Разварившееся мясо почти отделилось от костей и забило сток, вызвав потоп.
Квартиру мы в итоге продали, живу я теперь с родителями и страшно боюсь воды. Казалось бы, все просто — обвинили аварию на ТЭЦ, которая и вызвала душ из кипятка, убивший бедную старушку. Но мне до сих пор не дают покоя два факта.
В квартире у соседки нет ни одного телефона.

А мой, как оказалось, уже год был отключен за неуплату.

Лет 6-7 был у бабушки,снилась на горизонте огромная желтая планета, в огороде какой то гараж, а из него танки выходят, по одному, много. Стоял и смотрел заворожено. Хз к чему, читать умел но ни чего такого не читал чтоб по психике било.

Там же мать уехала на север поработать и вернуться, нас с сестрой оставила бабушке. Приснился сон белый стоит белый медведь, зовет с собой, поселок какой то и тропинка над землей.
Через год уехал на Чукотку, тропинка над землей настил теплотрассы, теплотрассы шли по поверхности, обитые деревом с перилами, по ним ходили люди. Я потом нашел то место, из сна.

перед армией,приснилась пятиэтажка, лесницы, много девушек, покраска интересная была у стен.
После армии какое то время жил в общаге, и эта покраска на стенах, в общаге жило много девушек. В первый раз зашел и вспомнил сон свой, все проходят а я их знаю.

Был сон, как будто попал в ДТП жестокое на серебристой машине, машина пополам, я в передней части осталься, жопа где то потерялась, пришло время покупать машину и одни серебристые попадались, номаные, цена адекватная, тут сон вспомнил, и ну нафиг, купил вишню, цена чуть выше.

Приснилась работа, какой то конфликт с моим участием, и слова запомнились в начале конфликта, через недели две на работе запара, и начинающийся конфликт с этих слов, подумал счас все посруться, и ушел.

Некоторые сны забываются, потом с трудом вспоминаешь, в основном когда что то произойдет. Некоторые гвоздем сидят в голове.

Не мое

Холодный ветер сдул с тополей грязно-золотую листву. И в городе наступил серый октябрь. Скоро зима. Скоро я опять впаду в зимнюю спячку. Но пока я ещё не превратился в невесомую серую мумию, покрытую паутиной и пылью, мне нужна еда.Такие промозглые дни совсем не годятся для охоты. Но вдруг повезёт? Неважно, кто это будет, мальчик или девочка — мне сгодится любой ребёнок. И, подняв воротник пальто, пряча глаза под козырьком кепки, я опять выхожу на улицы моего города.Вот одинокая девчушка. Она, улыбаясь своим мыслям, идёт навстречу мне по аллейке, глядя себе под ноги, и пинает носочком сапожка палую листву. Я оглядываюсь — не следит ли кто за мной. И заговариваю с ней. Просто, буднично. Как всегда. За многие годы я научился чувствовать и понимать детей.Несколько незначащих фраз. Лёгкая шуточка. Вопрос про школу, учёбу. И вот уже она сама непринуждённо болтает со мной. Улыбчивая. Милая. Живая. Какие же они, в сущности, доверчивые — эти дети!Как бы невзначай, кладу ладонь ей на плечико. Поглаживаю. Потом присаживаюсь на корточки, и внимательно, пристально, смотрю ей в глаза. Она осекается на полуслове. Замолкает. Зрачки её расширяются, расширяются, и глаза её вдруг становятся бездонно-чёрными. И я осторожно погружаюсь в эту чёрную бездну. Там то, что мне нужно.Проходит вечность.Вечность.А может быть, всего несколько секунд.Я — снова я.И я снова в этом мире.Сижу на корточках перед молчаливым ребёнком и разглядываю внезапно посеревшее личико. Она стоит как истукан. Её черты неподвижны. Рот полуоткрыт. С губ стекает полоска слюны. Она ещё не видит меня.Встаю и неторопливо ухожу прочь. Дело сделано. Она придёт в себя минут через пять. И понуро побредёт домой. А на мамины расспросы, отчего она грустна и молчалива сегодня, ничего не ответит. Лишь вдохнёт тяжко, усядется у окна и будет бессмысленно глядеть на проезжающие внизу машины. Меня она даже не вспомнит.Такой она и останется. Навсегда. Грустной, одинокой, неспособной радоваться и любить. В её душе поселится вечный холодный октябрь. А мысли её будут сухими и ломкими — как опавшие листья. Что ждёт её в будущем? Не знаю. Мне, в сущности, всё равно. Она всего лишь еда. Как и многие, многие до неё. Надо же! Я даже не помню, когда же я разучился их жалеть…Неторопливо бреду домой. Моё лето закончилось на этом милом созданьице. Я сейчас поднимусь к себе на последний этаж. Позвоню в дверь к соседке и скажу ей, что уезжаю надолго. Перекрою вентили и отключу электричество — тепло и вода мне ещё долго не понадобятся.Потом я задёрну шторы, полностью разденусь и, усевшись посреди комнаты, закрою глаза… И внезапно пустота внутри меня взорвётся калейдоскопом ярких видений, наполнится радостью смехом, весельем. Ах, эти детские сны! Мне хватит их до весны.В марте, а может, в апреле, когда комната моя прогреется от весеннего солнца, моё счастье окончится. Я очнусь. Как огромный, уродливый паук, доползу до ванной. Включу воду и буду долго-долго отмокать, впитывая всем своим иссохшим телом живительную влагу. Затем, исхудавший, страшный, я начну тайком выбираться на улицу. Сперва по ночам. Жизни одного случайного прохожего мне достаточно, чтобы прийти в себя. И вот я снова готов к охоте.Серый, неприметный, я опять пойду по улицам моего города, мельком оглядывая встречных детей. Иди ко мне. Не бойся дяди. Посмотри мне в глаза. Мы с тобой просто немного поговорим — и всё. Мне ведь нужно от тебя совсем немного — твоя радость, твой смех, твоё детство. Твоя душа. Не упрямься, отдай мне это. Отдай. И тогда, обещаю, я сохраню тебе жизнь…

Копипаст

Это было, когда я был еще студентом, десять лет назад. Я учился на втором курсе и был изгнан из общежития за пьяный дебош, так что мои родители, поворчав, сняли мне скромную квартирку на окраине города, привезли туда диван, пару табуреток, холодильник «Юрюзань» и мой старый шкаф с антресолями, пригрозили на прощанье, что будут регулярно обзванивать соседей, и чтобы я ни-ни, и уехали назад, в родной поселок. В общем, радости моей не было предела. Первые две недели я праздновал новоселье с друзьями, а где-то к концу месяца уговорил свою девушку переехать ко мне, «чтобы жить по-человечески». Сначала дела шли неплохо, но вскоре я начал замечать, что Юля как-то подозрительно долго задерживается на лекциях (мы учились на разных факультетах), зачастила на вечеринки и посиделки к подругам, а на выходные вдруг полюбила ездить к родителям. Это навело меня на неприятные мысли, да и вообще, я начал замечать раздражающие странности в ее поведении.Как-то раз мы распивали пиво в парке. Была уже поздняя зимняя ночь, стоял хороший среднерусский мороз, за болтовней я позабыл о времени, но, увидев, как Юля трясущимися от холода руками не может прикурить сигарету, спохватился и потащил ее домой. Она еле шла, я чувствовал, что у нее основательно замерзли руки, даже губы посинели, но дома, все так же дрожа, она долго доказывала мне, что ей вовсе не холодно, что это вино виновато, и вообще, мы могли бы посидеть еще часок. Такие случаи становились уж больно частыми — выходя из дома, она всячески старалась подольше погулять по улице, подолгу застревала у витрин магазинов, выдумывала нелепые поводы, чтобы не идти домой.А еще я стал часто просыпаться один по утрам: из крошечной «спальни», где стояли кровать и шкаф, а потому всегда было, как мне казалось, очень уютно как раз из-за этой тесноты, она, дождавшись, когда я усну, уходила на диван в полупустой «зал». Говорила, мол, вспомнила о недоделанном домашнем задании. Я все понял: она завела себе ухажера на стороне, но, похоже, не хочет возвращаться в общежитие, когда есть дурачок с квартирой, пусть и съемной. Последней каплей стало, когда ночью она стала запираться от меня на щеколду.Я попытался поговорить с Юлей по душам, но она мямлила что-то про сквозняки, от которых скрипит дверь (а она закрывается на щеколду, чтобы меня скрипом не будило), домашние задания, любимых родителей, к которым надо кататься каждую неделю, интересных подруг и так далее. В общем, я разозлился не на шутку, заявил ей, что все знаю про ее связи на стороне, вижу ее насквозь и, застегивая на ходу куртку, ушел к другу.Вернулся я домой только к вечеру следующего дня, а пришел в себя только на послезавтрашнее утро. Кое-как приведя себя в человеческий вид, я внезапно отметил про себя, что нахожусь в квартире один. Неужели уехала? Ее вещи были на месте, скромные туфельки и сапожки стояли на полочке в прихожей, учебники и тетради тоже не тронуты. Я решил позвонить ей, чтобы узнать, где она, и услышал знакомый рингтон из соседней комнаты. «Наверное, испугалась, что я сейчас устрою ей показательный скандал, вот и сбежала. Ничего, вернется за одеждой, скину ей её на голову с балкона, пускай собирает по всему району», — подумал я злорадно.Прошел день, два, три. Не появилась она и через неделю. Потом мне позвонила какая-то из ее подруг. Потом ее родители... Дальше была милиция, плачущая юлина мама, подозрительно зыркающий в мою сторону следователь. Я быстро понял, в чем дело. Поначалу я как-то не обратил на это внимания, но по всему получалось, что Юля ушла из квартиры босиком, практически голая, без денег и документов (они нашлись в ее косметичке среди учебников, там же были и ключи). С ключами понятно: сделала дубликат. Почему ушла — тоже вроде более-менее ясно. Но в январе, в мороз, ночью, неизвестно куда? Конечно же, никто ничего не видел: кто там будет рассматривать почти неосвещенный двор в такое время?Она так и не нашлась. Не вернулась за своими тетрадками и прочими вещами, не позвонила родителям или подругам, не зашла в институт. Меня еще пару раз вызывали в милицию, но потом дело, наверное, «повисло», так что меня больше не трогали.Я прожил в той квартире еще год, а потом алкоголик двумя этажами ниже устроил пожар и все, от придверного коврика до плакатов в туалете, провоняло гарью так, что я решил съехать, чтобы люди перестали оборачиваться мне вслед, чуя запах паленого. И в процессе сборов я обнаружил одну очень жуткую вещь. В шкафу, прямо за грудой отсыревших полотенец, я нашел маленькое витое серебряное колечко-сережку, которую Юля носила в правом ушке. А внутри этой груды обнаружился какой-то мерзкий комок из ветоши и волос; подозрительно знакомые лоскутки при ближайшем рассмотрении оказались разодранными на ленты юлиными же домашними штанами и футболкой, а волосы... думаю, понятно, что они тоже были ее.О находке я, конечно, никому не сообщил.

Копипаст
Тем, кто любит атмосферные истории...Из книги Андрея Буровского «Сибирская жуть»:------Эту историю рассказал мне старый геолог, Богдан Секацкий, работавший в Красноярском крае бог знает сколько времени, с начала тридцатых годов. Живая легенда, опытный и мудрый человек, он вызывал уважение всех, кто приближался к нему. Имя я, конечно, изменил, тем более, что Секацкий уже несколько лет пребывает в другом мире. Всякий, кто знаком с миром красноярской геологии, конечно, легко поймет, кого я имел в виду, но называть этого умного, ироничного и приятного человека настоящим именем не хочется.А история эта произошла с Секацким где-то перед самой войной, в эпоху Великой экспедиции, когда перед геологами ставились задачи простые и ясные: любой ценой открывать месторождения. Как работать, где, за счет чего — неважно. Сколько людей погибнет и потеряет здоровье — тоже неважно, а важно только находить и разрабатывать.В те годы нарушение техники безопасности оставалось делом совершенно обычным, и нет совершенно ничего странного, что молодого, 28-летнего Секацкого отправляли в маршруты одного. В том числе в довольно тяжелые маршруты, по малоизвестным местам. В то лето он работал по правым притокам Бирюсы. Той самой, о которой песня: «Там где речка, речка Бирюса…».Бирюса течет, впадая в речку Тасееву, а та впадает в Ангару. И Бирюса, и Тасеева рассекают темнохвойную тайгу, текут по местам, где хриплая сибирская кукушка не нагадает вам слишком много лет, где округлые холмы покрыты пихтой, кедром и ельником. В этих местах даже летом температура может упасть до нуля, и заморозки в июле месяце бывают не каждое лето, но бывают. В те времена лоси и медведи тут бродили, не уступая человеку дорогу, и Богдан Васильевич рассказывал, как видел своими глазами: медведь копал землю под выворотнем, ловил бурундука, выворачивая из земли небольшие золотые самородки.— Так, с ноготь большого пальца, — уточнил тогда Секацкий.— И вы их все сдали?!— Конечно, сдал. Мы тогда не думали, что можно что-то взять себе, мы мощь государства крепили…И Богдан Васильевич, пережиток прошлого и живой свидетель, усмехнулся довольно-таки неприятной улыбкой.Историю эту он рассказал мне года за два до своей смерти. Рассказывал, надолго замолкал, жевал губами и раздумывал, склоняя голову к плечу. На вопрос, рассказывал ли он ее еще кому-то, не ответил, и я не уверен, что ее никто больше не слышал. Передаю ее так, как запомнил.
В этот год Секацкий должен был проделать маршрут примерно в 900 километров. Один, пешком, по ненаселенным местам. То есть раза два на его пути вставали деревни, и тогда он мог оставить в них собранные коллекции, а дневники запечатывал сургучной печатью у местного особиста или у представителя власти (председателя колхоза, например) и возлагал на этого представителя власти обязанность отослать коллекции и дневник в геологоуправление. А сам, отдохнув день или два, брал в деревне муки, крупы, сала и опять нырял в таежные дебри, пробирался то людскими, то звериными тропинками. Бывали недели, когда Секацкий беседовал с бурундуками, чтобы не забыть людскую речь.— Разве за неделю забудешь?— Совсем не забудешь, конечно… Но потом бывало трудно языком ворочать, И знаешь, что надо сказать, а никак не получается, отвык. Так что лучше говорить: с бурундуками, с кедровками, с зайцами. С бурундуками лучше всего — они слушают.— А зайцы?— Зайцы? Они насторожатся, ушами пошевелят, и бежать…К концу сезона Богдан Васильевич должен был пересечь водораздел двух рек, Бирюсы и Усолки, проделать звериный путь горной тайгой, примерно километров сто шестьдесят.После семисот верст такого пути, двух месяцев в ненаселенной тайге это расстояние казалось уже небольшим. Тем более, Секацкий последние десять дней, по его понятиям, отдыхал, наняв колхозника с лодкой. Обалдевший от счастья мужик за пятьдесят копеек в день возил его на лодке вдоль обрывов, а пока промокший Секацкий сортировал и снабжал этикетками свои сборы — разжигал костер, готовил еду и вообще очень заботился о Секацком, даже порывался называть его «барин» (что Секацкий, из семьи, сочувствовавшей народовольцам, самым свирепым образом пресек). За десять дней мужик заработал пять рублей; при стоимости пшеницы в три копейки килограмм он уже на это мог кормить семью ползимы и пребывал просто в упоении от своей редкой удачи.А Секацкий прекрасно отдохнул и с большим удовольствием углубился в таежные дебри. За три месяца работ на местности он привык к тайге, приспособился. Засыпая на голой земле, Секацкий был уверен, что если появится зверь или, не дай Сталин, лихой человек, он всегда успеет проснуться. Утром просыпался он мгновенно, с первым светом, и сразу же бодрым, энергичным. Не было никаких переходов между сном и бодрствованием, никаких валяний в постели, размышлений.
Просыпался, вставал, бежал рубить дрова, если не нарубил с вечера, а если нарубил, то разжигал костер. Утра в Сибири обычно сырые, холодные, а в августе еще и туманные. Только к полудню туман опускается, тайга немного просыхает, и идти становится легко. Если бы стоял июнь, Секацкий выходил бы в маршрут не раньше полудня — ведь никто не мешает ему идти весь вечер, если есть такая необходимость и если еще светло. А в июне и в десять часов вечера светло.Август, и выходить приходилось еще в тумане, да еще и двигаться вверх, к сырости и холоду, к еще более мрачным местам. Пять дней шел он все вверх и вверх, добираясь до обнажений пород в верховьях местных малых речек; по пути Секацкий пел и насвистывал, рассказывал сам себе, как будет выступать, отчитываясь о работе, и выяснять отношения с коллегами. Говорил и пел не только чтобы не забыть человеческую речь, но и чтобы заранее предупредить любого зверя, что он тут. В августе медведь не нападает, но если человек наступит на спящего зверя, просто пройдет слишком близко или появится внезапно — тогда медведь может напасть. Медведи и лоси, которых встречал Секацкий, слышали его издалека и имели время для отхода. А для котла он убивал глухарей и зайцев, даже не тратя времени для охоты. Видел на маршруте подходящего глухаря — такого, чтоб не очень крупный и чтобы не надо было лезть очень уж глубоко в бурелом. Если попадался подходящий — он стрелял, совал тушку в рюкзак и кашу варил уже с мясом.Поднявшись к обнажениям, Секацкий еще четыре дня работал, не проходя за день больше пятнадцати километров, то есть почти стационарно. А когда все сделал, начал спускаться в долину уже другой реки. Опять он делал переходы по двадцать, по тридцать километров, идя по звериным тропам или совсем без дорог. Тут на карте показана была деревушка, но с пометкой — «нежилая». Секацкий не любил брошенных деревень, и не осознанно, не из-за неприятной мысли про тех, что могут поселиться в брошенных человеком местах, а скорее чисто интуитивно, смутно чувствуя, что в брошенных местах человеку не место. Ведь вы можете быть каким угодно безбожником, но в поселке, из которого ушли люди, вам за вечер много раз станет неуютно, и с этим ничего нельзя поделать. А зачем ночевать там, где ночевка превратится в сплошное переживание и напряжение? Ведь всегда можно устроиться в месте приятном и удобном — на берегу ручейка, под вывороченным кедром или просто на сухой, уютной полянке.Так что Секацкий, скорее всего, или совсем не пошел бы в деревню, или постарался бы пройти ее днем, просто заглянуть — что за место? Вдруг пригодится, если здесь будут вестись стационарные работы! Но километрах в десяти от нежилой деревушки Ольховки Секацкий вышел на тропу, явно проложенную человеком, натоптанной до мелкой пыли, с выбитой травой, а в двух местах и с обрубленными ветками там, где они мешали движению. В одном месте по тропе прошел огромный медведь, оставил цепочку следов. Не такой великий следопыт был Секацкий, а подумалось почему-то, что зверь шел на двух задних лапах — наверное, хотел подальше видеть, что там делается на тропе.
Значит, люди все-таки живут! Богдан Васильевич вышел на перевал, к долине малой речки Ольховушки, и уже без особого удивления заметил дымок над деревьями. Вообще-то, сначала он собирался заночевать прямо здесь, благо плечи оттягивал вполне подходящий тетерев, а уже утром идти в деревню… Но тропа как раз ныряла в долину, оставалось километров семь до деревни и часа два до темноты. Как раз! И Богдан Васильевич лихо потопал по тропе.Путь уставшего человека под рюкзаком, под полутора пудами одних только образцов мало напоминает стремительный марш-бросок чудо-богатырей Суворова. И все же через полтора часа хода показались первые огороды. Странные огороды, без жердей и столбов, без ограды. И какие-то плохо прополотые огороды, где сорняки росли между кустиками картошки, свеклы и моркови. Странно, что все эти овощи росли вперемежку, а не особыми грядками. Тропа стала более широкой, и даже в этом месте различались следы медвежьих когтей: звери ходили и тут.Еще несколько минут, и в сумерках выплыл деревянный бок строения.— Эй, люди! Я иду! — прокричал изо всех сил Секацкий. Не из греха гордыни, нет — просто он совершенно не хотел, чтобы им занялись деревенские собаки. Пусть хозяева слышат, что гость подходит к деревне открыто, а не подкрадывается, как вор или как вражеский разведчик.Ни один звук не ответил Секацкому: ни человеческий голос, ни собачий лай. Тут только геолог обратил внимание, что никаких обычных деревенских звуков не было и в помине. Ни коровьего мычания, ни лая, ни блеяния, ни девичьего пения или голосов тех, кто переговаривается издалека, пользуясь тишиной сельского вечера. Деревня стояла молчаливая, тихая, как будто и правда пустая. Хотя — огороды, и следы на тропе вроде свежие… Да и дымок вон, только сейчас уменьшается, а то валил из трубы, ясно видный.И на деревенской улице было так же все пусто и тихо. Ни подгулявшей компании, ни старушек на лавочках, ни девичьих стаек, ни парней, спешащих познакомиться с чужим. Никого! И дыма из труб соседних домов не видно.Уже приглядываясь внимательно, пытаясь сознательно понять, что же не так в этой деревне, Секацкий заметил: возле бревенчатых домов нет коровников, овчарен, свинарников. Запахи скота или навоза не реяли над деревней, солома или сено не втаптывались в грязь, копыта не отпечатывались на земле деревенской улицы. И не было мычания, блеяния, хрюканья, собачьего лая. Совсем не было… Странно.
Вот как будто симпатичный дом: почище остальных, с покосившейся лавочкой у ворот.— Хозяева! Переночевать не пустите?Откуда-то из недр усадьбы вывалился мужичонка, и Богдан Васильевич впервые увидел, кто же живет в этой деревне. Странный он был, этот мужик с руками почти до колен, с убегающим лбом, почти что без подбородка. Вывалился, уставился на Богдана глазками-бусинками с заросшего щетиной лица, только глаза сверкают из щетины. Вывалился и стоит, смотрит.— Здравствуй, хозяин! Можно у вас переночевать? Я геолог, иду от Бирюсы, десять дней пробыл в тайге…Мужик молчал, и Богдан Васильевич поспешно добавил:— Я заплачу.Вообще-то, предлагать плату — решительно не по-сибирски, и даже если вы даете деньги, то делается это перед самым уходом, неназойливо и порой даже преодолевая сопротивление хозяина. Вы не платите, вы дарите деньги. Хозяин хотя для виду сопротивляется, но принимает дар, чтобы вас не обидеть. Условности соблюдены, все довольны, потому что норма жизни в тайге — принимать, укладывать спать и кормить гостя, не спрашивая, кто таков.Но Богдан Васильевич уже решительно не знал, как вести себя в этой деревне. Мужичонка еще с минуту стоял, напряженно наклонившись вперед, и у Секацкого мелькнула дикая мысль, что он принюхивается.— Ну что ж, ночуй… — произнес мужичонка наконец, посторонился и снова замер в напряженной позе, немного подавшись вперед.Секацкий прошел в ограду, удивляясь запущенности, примитивности строения. Даже крыльца не было при входе, открывай дверь, шагай — и ты на земляном полу, уже в доме.— Здравствуйте, хозяева!В углу возилась, что-то делала крупная женщина, заметно крупнее мужичонки. Возле нее — двое детишек, лет по восемь. Все трое обернулись и так же смотрели на Секацкого. Без злости, угрозы, но и без интереса, без приветливости.
У всех трех было такое же странноватое выражение лиц, низкие лбы, почти полное отсутствие подбородков, как и у того первого мужичонки, что неслышно вошел вслед за Богданом.— Здравствуйте! — повторил он, изображая милую улыбку. — Можно, я у вас переночую?Все трое так же смотрели, не выражая почти ничего взглядами, не шевелясь.— У меня документы в порядке, посмотрите!И тут никто не шелохнулся. Идти в другой дом? А если и там будет то же самое? И Богдан Васильевич сбросил рюкзак, вытащил банку сгущеного молока, поставил на заросший грязью стол.— Вот, прошу откушать городского лакомства!И поймал самого себя за язык, едва не произнеся вслух второй части этой обычнейшей шутки: что в деревнях вот доят, а в городе сгущают и сахарят. Тут, пожалуй, говорить этого не стоило.— Ночуй… — разлепила губы хозяйка, и дети тоже подхватили вдруг с каким-то ворчащим акцентом:— Ночуй… Ночуй…И хозяйка уже повернулась к гостю спиной, что-то стала делать в углу. Дети повернулись и присоединились к матери, и Богдан остался один стоять посреди комнаты.— А почему вы, Богдан Васильевич, не выложили им своего свежего тетерева? Логичнее всего, как будто…— А вот этого я и сам не могу объяснить… Сейчас я думаю, что правильно поступил… Вот расскажу до конца, тогда суди сам, правильно я сделал, что не выложил, или неправильно. Но тогда я ведь не думал ни о чем, просто действовал, как удобнее… психологически удобнее, и все. Как-то мне вот не хотелось им давать тетерева, а почему — не знаю, врать не хочется.Богдан Васильевич оказался в странном и непочтенном положении: сидел посреди избы на лавке и изо всех сил пытался разговорить хозяев, стоявших к нему спиной. Опыт подсказывал, что рассказы — естественная часть лесной вежливости. Тебя кормят и поят, ты ночуешь в тепле и безопасности и даешь хозяевам то, что в силах им дать, — свои рассказы, информацию о чем-то. Они ведь не знают то, что знаешь ты, не видели мест, где ты побывал, и не шли твоими дорогами. Уважай хозяев, расскажи!
Но эти хозяева не спрашивали ни о чем; они даже и на все разговоры Богдана молчали, не пытаясь отделываться и ни к чему не обязывающими междометиями типа «ай-яй-яй!», «да?» или хотя бы «угу». Они просто молчали, и все. Ни враждебности, ни недовольства не чувствовал Богдан в этих обращенных к нему спинах, но точно так же не чувствовал он к себе и ни малейшего интереса. Уже стемнело, и в избе царила практически полная тьма, а хозяева так же уверенно передвигались по жилищу, так же не нуждались в свете.— Хозяйка, давай свет зажгу!В рюкзаке у Богдана Секацкого, среди всего прочего, был и огарок свечки.— Сейчас.Это были первые слова, сказанные хозяйкой за весь вечер, и после этих слов она с ворчанием, сопением наклонилась к печке, стала на что-то дуть и выпрямилась с сосновой щепочкой длиной сантиметров двадцать, ясно горящей с одной стороны. Лучина! Богдан, конечно, слышал о таком, но никогда не видел, даже в самых глухих деревнях.Хозяйка сунула лучину в щель между бревнами стены, совершенно не боясь пожара, и стукнула об стол чугунком. Богдан понял, что это и есть ужин, и удивился: вроде бы никто ужином не занимался. Да, это и был ужин — неизвестно когда сваренные клубни картошки и свеклы. Сварены они были неочищенными и, судя по всему, непромытыми — на зубах все время хрустел песок, губы пачкала земля. Хозяева ели все прямо так, не очищая. Богдан слышал о семьях старообрядцев, где не полагается чистить картошку, чтобы есть ее «как сотворил Господь», но тут-то было что-то другое… да и молитвы перед едой никто не прочитал.Богдан открыл банку сгущенки (до него никто к банке и не прикоснулся), дал одному из мальчиков полизать сладкую струю. Парень тут же сграбастал банку, стал шумно сосать из нее. Младший потянул банку к себе, возникла борьба, и мать быстро, ловко дала каждому по подзатыльнику. Банка осталась у младшего, и Богдан счел разумным достать еще одну. Банка была последняя, но идти оставалось от силы два дня, уже не страшно…Что еще было странно, так это какие-то скользящие, не прямые взгляды исподтишка, которые бросались на него. В любой деревне, где он бывал до того, его рассматривали в упор, откровенно, как всякого нового человека. А тут— никакого интереса к рассказам, никакого общения, только эти странные быстрые взгляды. А из всей остальной деревни вообще никто не пришел посмотреть на гостя…Стоило подумать об этом — и удивительно бесшумно, с какой-то неуклюжей грациозностью возник в дверном проеме еще один человек — крупнее хозяина, но мельче хозяйки, с такими же длинными руками и убегающим лбом (как, наверное у всех в этой деревне).Гость стоял в сторожкой позе, наклонившись вперед, и Секацкому опять пришла в голову неприятная мысль, что сосед тоже принюхивается.
— Здравствуйте.Гость кивнул обросшим лицом в сторону Секацкого, вошел и сел, а хозяева не поздоровались.— Не расскажете, как выйти в жилуху? — обратился к гостю Секацкий. Он чувствовал, что еще немного — и начнется нервный срыв от всей этой напряженной, звенящей неясности.— Куда-куда?Голос у гостя трескучий, нечеткий.— Не расскажете, как выйти к другим людям?— А… К людям. Это пойдешь по тропе, вдоль ручья. Тропа выведет на просеку. По ней пойдешь до дороги. По дороге будет уже близко.— По просеке сколько идти?— До самой дороги, сворачивать не надо.— А километров сколько?Гость раздраженно дернул плечом, буркнул что-то неопределенное. Они с хозяином переглянулись, вышли.— Спасибо, хозяйка.Молчание.Секацкий тоже вышел вслед за ними, разминая в пальцах папиросу. Хозяин и гость стояли возле забора и что-то бормотали на непонятном языке… или просто показалось так Секацкому? Позже он не был уверен, что эти двое издавали членораздельные звуки.Богдан чиркнул спичкой, закурил. Мужики не сдвинулись с места, когда он вышел, а теперь сделали несколько шагов, отодвигаясь от папиросного дыма.— Не курите, мужики?В ответ — невнятное ворчание.— Ну не курите — и не курите, мне больше останется… А ручей — он в той стороне?— В той…
Богдан трепался еще несколько минут — пока курил эту папиросу и еще одну, вслед за первой. Мужики так и стояли неподвижно, в тех же сутулых, напряженных позах.Они не знали совершенно ничего про самые обычные вещи: про сельпо, про геологические партии, про электричество или, скажем, про строительство ДнепроГЭСа. Не знали, или не понимали, про что ведет речь Секацкий?! Богдан Васильевич был не в силах этого понять и вернулся укладываться спать.— Хозяйка! Куда мне лечь? Сюда можно?В ответ — невнятное ворчание из глубины угольно-черной избы, какое-то повизгивание, поскребывание. Судя по звукам, хозяйка с детьми легла на широкой лавке, под окном. У противоположной стены свободна другая лавка, и на ней-то устроился Богдан. Было ясно, что никакого постельного белья тут не будет, и Секацкий стал пристраивать на лавке свой спальный мешок. Лавка оказалась липкая, пропитанная кислым мерзким запахом; Богдан с ужасом подумал, как он будет потом отстирывать спальник… да и постелил его на пол, оставив лавку между собой и комнатой.Где-то ворочалась, возилась хозяйка, повизгивали дети, как собачонки, хозяин так и не пришел. Богдан Васильевич только сейчас понял, что не знает имен никого из этих людей.Не спать до утра? Секацкий готов был не спать, не то чтобы из страха, но все же смутно опасаясь непонятного. Хорошо хоть, что он знал, куда идти: сказанное гостем подтверждало известное по карте. Для Богдана было главное узнать, как удобнее дойти от этой деревни до просеки, уже показанной на его карте. Если вдоль ручья вьется тропа — все просто, как таблица умножения,Нет, ну кто они, эти непонятнейшие люди?! Убежавшие от Советской власти? Но почему такие странные? За несколько лет не могло появиться у них обезьяньих черт! Может, это старообрядцы?! Говорят, есть такие, сбежавшие в леса еще при Екатерине. Но и за двести лет не могли они превратиться в человекообразных обезьян.Богдан размышлял, вдыхая холодное, липкое зловоние скамейки, жалел, что нельзя закурить; все вокруг него поплыло от усталости. Не спать бы… А с другой стороны, так недолго и потерять силы. Тогда, может быть, завтра утром убежать из деревни и уже на просеке поспать? Мысли путались, словно пускались в пляс, и Богдан незаметно уснул.Стояла глухая ночь, не меньше часу ночи, когда Секацкий вдруг проснулся. Когда долго проживешь в лесу, чувства обостряются. Как в тайге Секацкий не боялся, что к нему неожиданно подойдут, так и здесь, в избе, почувствовал — кто-то рядом, кто-то подвигается все ближе. Это не был испуг, не было чувство опасности, — но он точно знал, что он не один.
Какое-то время Секацкий тихо лежал с открытыми глазами, привыкал к угольно-черной темноте. Постепенно обозначились стены, стол, за которым ели, лавка… Секацкий не столько видел их, сколько угадывал по еще более густой, черной тени. Еще одно пятно, чернее окружающей черноты, медленно двигалось к нему. Ага! Предчувствие не обмануло. Вот обозначились контуры плотного тела, удлиненной башки с круглыми ушами… Медвежья голова легла на лавку, и Богдан резко присел, рванулся из спального мешка.Тьфу ты! Почудится же такое… Давешний мужичонка-хозяин стоял на коленях у лавки. Что принесло его — неясно, и, может быть, с самыми черными мыслями тихо крался он к лежащему Богдану… Но был это он, хозяин дома, со своей заросшей харей; с чего это почудилось Богдану? Ну, подбородка нет, низкий лоб, всклоченные волосы принял за волосы на шее медведя, «ошейник»… Глупо до чего!Какое-то время они так и стояли по разные стороны скамейки, и их лица разделяло сантиметров семьдесят, не больше.— Слышь… У тебя ватник есть? — спросил вдруг хозяин Богдана. Тот вздрогнул, чуть не подпрыгнул от неожиданности.— Ну, есть у меня ватник… Тебе нужен?Невнятное ворчание в ответ.— Да, у меня ватник есть… Хочешь, я дам тебе ватник?Хозяин молчал, и Богдан не был уверен, что тот его слышит и понимает.— У тебя палка есть? — опять спросил вдруг хозяин.— Какая палка?— У тебя палка есть?— Да, есть.И опять Секацкий не поручился бы, что хозяин его слышит и тем более — что понимает сказанное.— Хозяин, тебя как зовут?Молчание.— Меня Богданом кличут, а тебя?Молчание.
— Тебе нужна палка?Молчание.— Ты хочешь крови? — вдруг сказал хозяин.— Не-ет… Нет, я крови совсем не хочу… Почему ты спрашиваешь про кровь?Ворчание, невнятные горловые звуки, как издаваемые младенцем, но только очень сильным и большим.— Я живу в городе, в доме на третьем этаже, — начал рассказывать Богдан, и у него тут же появилось ощущение, что его тут же перестали слушать.Мужик вдруг вскочил, стал заходить Богдану за спину. Богдан инстинктивно попятился, переступил вонючую скамейку, а хозяин зашел вдруг за печку — в закуток, куда и не заглядывал Богдан. Почему-то было видно, что он сильно раздражен. То ли по резкости движений — шел и дергался, то ли по выражению косматого лица, непонятно. Во всяком случае, он что-то ворчал и бормотал, косноязычно приговаривал, и Богдан все никак не мог понять — говорит он на незнакомом языке или бормочет без слов, только очень уж похоже на слова.— Хозяин… А, хозяин, пошли пописаем… До ветру пойдем?Почему-то Богдан счел за лучшее сообщить о своих намерениях. Хозяин не отреагировал, и Секацкий тихо надел сапоги, нащупал за правым голенищем нож. На улице — прохладный ветер, чуть меньше тишины и чуть меньше темноты, чем в избе. Светили звезды, угадывались забор, крыша соседней избы, кроны деревьев. Во всей деревне не светилось ни одно окно. Деревня лежала тихая, освещаемая только звездами и серпиком луны, как затаилась.Секацкий сделал два шага, не больше, и почувствовал вдруг, что здесь, на улице, опасно. Кто-то стоял за углом дома и ждал. Секацкий не мог сказать, чего ему нужно и даже как он выглядит, но совершенно точно знал, что за углом кто-то стоит, живой и сильный, и что он явился не с добром. Перехватив рукоятку ножа, Секацкий сделал несколько осторожных шагов. Он еще не был уверен, что ему нужно сцепиться с этим, за углом, и громко окликнул:— Ну, чего стоишь? Я вот сейчас…Он еще понятия не имел, что он сделает сейчас этому, за углом, и вообще в его ли силах что-то сделать, как вдруг чувство опасности исчезло. Никто не стоял за углом, никто не поджидал в темноте Богдана. Он не знал, куда делся этот ожидающий, но был уверен — его больше нет. На всякий случай Богдан заглянул за угол — там не было никого. Чтобы посмотреть, нет ли следов, было все-таки слишком темно. И ветрено — спичка гасла почти моментально, Богдан не успевал рассмотреть землю.
Ну что, надо идти досыпать? Хозяин по-прежнему ворчал, поскуливал, скребся за печкой. А вот на ближней к выходу лавке что-то неуловимо изменилось. Секацкий не мог бы сказать, в чем состоит перемена, но обостренным чутьем чуял, знал — здесь сейчас не так, как было несколько минут назад, когда он только выходил. За то время, пока он выкурил папиросу, что-то в избе произошло. Взяв нож в зубы, лезвием наружу, Богдан чиркнул спичкой. В застойном воздухе избы огонек горел достаточно, чтобы Богдан Васильевич рассмотрел и на всю жизнь запомнил: на лавке, вытянувшись, как человек, спала огромная медведица. Возле ее левого бока свернулись клубочком два маленьких пушистых медвежонка.Богдану Васильевичу и самому было странно вспоминать это, но паники он не испытал: наверное, и до того слишком много было в этой деревне чудес и всяких странных происшествий. Спокойно: мало ножа, надо немедленно взять карабин. Он решил: взял оружие, сказал вполголоса:— Карабин армейского образца… Насквозь пробивает бревно, бьет на четыреста метров. Хорошая штука, полезная.За печкой замолчали, и Секацкий повторил все это еще раз, так же негромко, разборчиво, и добавил, что против медведя такой карабин — самое первое дело.За печкой опять завозились, потом мужик тихо прошел к двери, вышел. А Секацкий так и сел спиной к стене, держа карабин на коленях. Он то задремывал, опуская голову на карабин, то вспоминал, кто лежит на лавке в трех метрах от него, резко вскидывался, поводя стволом. Так и сидел, пока предметы не стали чуть виднее (хозяин так и не пришел).Тогда Богдан тихо-тихо поднялся, надел на плечи рюкзак. Не очень просто идти тихо-тихо, чтоб не шелохнулась половица, неся на плечах полтора пуда образцов плюс всякую необходимую мелочь. Но надо было идти, и Секацкий скользил, будто тень, держа в левой руке сапоги, в правой, наготове, карабин. Что это?! Серело, и не нужно было спички, чтобы различить: на лавке лежала женщина. Да, огромная, да, неуклюжая, но это была женщина в дневном цветастом сарафане, в котором проходила и весь вечер. И дети в белых рубашонках: один свернулся клубочком, другой разбросался справа от маминого бока. Почему-то от этого нового превращения Секацкий особенно напрягся — так, что мгновенно весь вспотел.
Над лесом еще мерцали звезды. Секацкий знал: если они так мерцают, скоро начнут одна за другой гаснуть. И было уже так серо, что можно было различать предметы, сельскую улицу, заборы. Уже на улице — чтобы ничто не могло внезапно ринуться из двери! — Секацкий надел сапоги, поправил поудобнее рюкзак и вчистил за околицу деревни. И как вчистил! Вот он, ручей, вот она, тропка вдоль ручья. Пробирает озноб, как часто после бессонной ночи, ранним, холодным утром Восточной Сибири. От кромки леса, проверив кусты, не выпуская из рук карабина, Секацкий обернулся к деревне. Серые дома лежали мирно, угрюмо, как обычно посеревшие от дождей дома деревенских жителей Сибири. Не светились огоньки, не поднимался нигде дымок. Где-то там его хозяин, не назвавший своего имени, где-то его славный гость, стоящий ночью за углом! Может быть, они как раз для того и рассказали про дорогу, чтобы засесть на ней в засаду?!Двадцать километров по тропинке Богдан Васильевич шел весь день, а задолго до темноты проломился в самую чащу леса, в бездорожье, в зудящий комарами кустарник. Шел так, чтобы найти его не было никакой возможности, и лег спать, не разжигая костра, поужинав сырым тетеревом — тем самым, принесенным еще с перевала. А с первым же светом назавтра вышел на тропу, через несколько километров шел уже по просеке, где далеко видно в обе стороны, где идти было совсем уже легко. И не прошло двух дней, как просека привела к дороге, дорога — к деревне, самой настоящей деревне. С мычанием скота, лаем собак и любопытными людьми. И все, и путешествие закончилось, потому что до Красноярска Богдан Васильевич Секацкий ехал уже на полуторке.

Копипаст
Я психиатр, работаю в центре адаптации и социализации детей, переживших насилие в семье. Мои случаи — это не просто забитые дети алкашей и наркоманов. Это дети и подростки, так или иначе вовлеченные в насилие, совершаемое их родственниками, в качестве соучастников или безмолвных свидетелей. Вернуть к нормальной жизни ребенка, который несколько лет наблюдал, как его отец насилует и душит молодых девушек, или ребенка, который знает, где во дворе закопан труп его матери, ничуть не легче, чем если бы он сам был жертвой преступления.Хотите статистику? Пожалуйста: из 100 таких детей примерно 45 совершают тяжкие преступления еще до своего тридцатилетия. И это с учетом проводимого лечения.Мальчика, о котором я хочу написать, зовут Пашка. Или Генка. Или Женька. Свидетельства о его рождении мы не нашли, записей о нем в ЗАГСе нет. Кто его мать — неизвестно. Известно только, что он действительно является биологическим сыном людоеда Н. Виртоносова. Публикаций в СМИ о его задержании и суде вы не найдете, потому что не было ни задержания, ни суда. Милиционеры, выследившие его «пряничный домик», забили его до смерти, и дело разбирали в строго закрытом порядке. Мальчика передали нам.Ели они только женщин. Женщина, оказавшаяся в сумерках одна на улице, встречала на своем пути не незнакомого мужчину, от которого следовало бы бежать и кричать, а красивого пятилетнего ребенка, испуганного и заплаканного. Мальчик представлялся Пашкой (или любым другим именем на выбор), жался к женщине и просил отвести его домой. Редкие свидетели видели женщину, шедшую куда-то со светловолосым мальчиком, без конца благодарившим добрую тетю Надю, Свету, Таню (как потом выяснилось, он всегда спрашивал их имена, интуитивно чувствуя, что так еще больше расположит их к себе). Встретившийся им взволнованный отец потерявшегося ребенка также вызывал у женщины только положительные чувства. Вскоре после этой встречи отец с сыном грузили труп в багажник и возвращались домой — готовить еду. Ни один гаишник ни разу не осмотрел автомобиль — ведь в салоне был ребенок, у которого «сильно болели зубы».Мальчик присутствовал при всем процессе «готовки», при разделке, консервации. И все это время продолжал называть то, что разделывал на куски его отец, тетей Надей, Светой и так далее. Более того — так же он называл замороженные брикеты и банки с консервированным человеческим мясом. Следователь (мужчина) упал в обморок, когда ребенок начал перечислять, указывая на стеклянные банки — «это тетя Василина, она хромала, а это тетя Оля, она все время спрашивала, не хочу ли я есть». Возможно этой тетей Олей была пропавшая за семь месяцев до того Оля Бычаренко, старшеклассница.Когда ребенка определили к нам, ему было примерно 8 лет. Он был худым и мелким для своего возраста. Отзывался сразу на десяток имен, не отдавая предпочтение ни одному из них. Умел читать и писать, не отставал от сверстников по всем школьным предметам — с ним занимался отец. Одно его умение особо бросалась в глаза — он умел расположить к себе людей. Вызывал симпатию, бил на жалость, давал почувствовать твою значимость в его судьбе. Сперва был признан «перспективным». Уже через десять дней работать с ним отказались все женщины центра, от психологов до санитарок. Женщин он воспринимал исключительно как еду. Осматривал. Прижимался. Нюхал. Ничего конкретного, но во всем поведении проскальзывало такое, что находиться рядом было невозможно. Вскоре он это понял сам, понял, чем это ему грозит, и изменил свое поведение. О, не сразу. Постепенно он начал «плакать по ночам», «метаться в кошмарах», звать маму и закатывать истерики. Только знаете что? Его пульс при этом практически не учащался.Но на пульс обращал внимание только я. Как и на то, что он не ел мяса. Напротив, консилиум врачей счел последнее признаком глубокого подсознательного раскаяния. И бесполезно было говорить, что предложенное ему мясо он обнюхивал и пробовал на вкус, прежде чем с негодованием отвергнуть.А потом меня начали неявно, но ощутимо отстранять от работы с ним. В его карте появлялись справки других врачей (хотя он был моим «пациентом») — куда более оптимистичные, чем мои. В итоге состоялся скандал с директором центра. Я повел себя неправильно, я решил, что дело лишь во внутренней кадровой политике. Я повелся на подначку директора и отказался от пациента.

Через три месяца приглашенный со стороны психиатр засвидетельствовал, что отклонений в психике нет. Рекомендация психологов центра звучала странно и нелепо: «вовлечение в физический труд на свежем воздухе, традиционные семейные отношения». А еще через месяц после помещения мальчика в специнтернат нашлась семья фермеров, пожелавшая его усыновить. Людей этих подыскал по программе усыновления проблемных детей сам мэр нашего города. Павел (так назвали) стал их третьим усыновленным «проблемным» ребенком.Уже три года я тайком собираю информацию об этой семье. Фермерское хозяйство все время растет. Если три года назад они поставляли мясо только в дома самых богатых жителей города (включая директора нашего центра и мэра), то теперь отправляют мясо и в Москву. В розницу приобрести его нельзя — только эксклюзивные поставки избранным клиентам. Все дети, включая Павла, активно трудятся на ферме. Семья дружная. Я сам неоднократно видел в бинокль, как они жарят шашлыки у себя во дворе. И Павел их ест — видимо, ЭТО мясо его вполне устраивает.Стоит ли говорить, что из всех коров и свиней в их хозяйстве за эти три года не было забито ни одной?

Спизжено

Как-то один раз я ночевал у своих друзей Сергея и Иры после хорошей пьянки в честь годовщины их свадьбы. Машину вести в моем состоянии было чревато, а у него большой дом, доставшийся в наследство от бабки, комнат много. Разумное предложение, тем более для холостяка, которого дома никто не ждет.

- Ты смотри. У нас ночью часть свет выключают, – предупреждал меня Серж, – так что будь по аккуратнее. Мой сын вечно разбрасывает игрушки кругом. Раз сам чуть не убился.

Я сказал, что все понял и, взяв постельное белье отправился спать. Но то ли я слишком много набрался впечатлений в этот вечер, то ли сказывалось новое место, а спал я исключительно плохо. Постоянно снились какие-то кошмары, было душно (и это при настежь открытом окне) и мерещилась всякая чертовщина. Часа в два ночи вдобавок ко всему, меня одолел страшный сушняк. И если с кошмарами я еще как-то боролся, то жажда заставила меня окончательно проснуться и отправиться на поиски живительной влаги.

Света в доме не было, как и обещал Серж. Однако глаза уже привыкли к темноте, так что особых проблем я не испытывал. Добравшись до холодильника, я достал пачку холодного сока и одним махом ополовинил ее. Тут я услышал тихий, едва слышный, детский плач. Я нахмурился. Плакать мог только Платон, четырехлетний сын Сергея. Я немного постоял на кухне, прислушиваясь, но плачь продолжался, а Ира и Сергей видимо слишком крепко спали.

Я вернул сок в холодильник и решил посмотреть, что там с ребенком. С одной стороны, это конечно была не моя забота, но сделать вид, что ничего не слышал и лечь спать, я тоже не мог. Идя на звук, я дошел до двери в самом дальнем конце коридора и остановился. Плачь совершенно определенно шел из-за двери, так что я приоткрыл ее и заглянул в комнату. Типичная детская – разосланная кровать слева, стол у окна, громада шкафа темным пятном по правую сторону.

- Платон? – спросил тихонько я. – Это дядя Денис. Ты чего плачешь?
В углу кто-то зашевелился и плач затих.
«Ага, а вот и Платон» подумал я и зашел в комнату. Прикрыв за собой дверь, я подошел к малышу, который сидел в углу, укутавшись одеялом, и тихонько всхлипывал, обняв какую-то игрушку.
- Ну, – спросил я как можно более доброжелательно. – И чего мы ревем?
Платон промолчал, а потом тихо сказал.
- Страшила.
- Что? – я ничего не понял в тот момент.
- Сзади, – совсем уж тихо прошептал ребенок и замолчал. Черт. Я наверно отложил китайскую стену в этот момент. Я буквально затылком почувствовал, что сзади действительно кто-то стоит и мне жутко до дрожи в коленках.
Я резко обернулся. Сзади никого не оказалось:

- В шкафу, – Платон встал рядом со мной, – оно ждет, когда ты уйдешь.
Я разозлился на себя. Взрослый мужик боится каких-то детских страшилок? Я взял себя в руки и, бормоча положенные в такие моменты слова, что, мол, это все сон и ничего тут нет, подошел к шкафу. Платон остался стоять в углу.

- Видишь? Тут ничего нет, – сказал я, и резко открыл дверцы. Шкаф действительно оказался пуст. Я уговорил Платона лечь спать, пожелал ему спокойной ночи и пообещал чуть что – сразу наказать любого страшилу в пределах этого дома.

Утром меня разбудил Сергей. Мы с ним позавтракали, и стали собираться на рыбалку. Уже рядом с озером я вспомнил свое ночное приключение и со смехом рассказал его своему другу. Серж промолчал и сказал:
- Разворачивай.
- ???? – я с удивлением посмотрел на друга. Тот был бледным как смерть.
- Платон спал всю ночь рядом с нами. А в дальней комнате по коридору когда-то давно спал мой старший брат.
- Брат? – спросил я, чувствуя холодок по спине.
Серж кивнул:
- Его нашли мертвым, когда ему было четыре. Он говорил, что видел кого-то, оно выходило из шкафа. И мой сын говорит, что тоже его видит.

Лет 40 назад, когда не было ещё в помине никакого интернета, моему папе пришло письмо, какие сейчас, с появлением электронной почты, рассылаются массово детишками и всякими спамерами, с целью напугать доверчивых пользователей. Папа тогда совсем пацаном был и даже воспринял это всерьёз. К сожалению, письмо не сохранилось, но оно так сильно врезалось ему в память, что он неоднократно рассказывал его мне буквально наизусть. Пожалуй, попробую пересказать вам содержание этого странного послания от первого лица.

Здравствуй, дорогой незнакомец. Пишу я тебе от отчаянья и одиночества. Пишу вникуда, как самый последний псих. Пишу, в надежде, что хоть ты узнаешь мою ужасную историю. Всё началось 11 лет назад. Я тогда был совсем молод, мне только исполнилось 20. Тем злосчастным летом мне почему-то не сиделось дома. Вместо этого я решил поехать куда-нибудь в глушь, поискать приключений на свою дурную голову. Знал бы я, чем это всё обернётся, не пошёл бы я на вокзал, не купил бы я билет в совершенно неизвестный мне город, не сел бы я в этот проклятый поезд. Но в том то и дело, что я не знал.

Город, в который занёс меня злой рок, назвать городом было никак нельзя. Это была одинокая, окружённая неестественно серым лесом деревушка, одна из тех,до которых и поезда обычно не ходят. Дома были большими, старыми, тёмными, но деревня не пустовала — старые сварливые бабки были верны привычному месту. Они переругивались друг с другом, нарушая тишину. «Сборище ведьм» — тогда с ухмылкой подумал я. Ах! Чего стоила мне эта ухмылка… Я планировал провести здесь с неделю, а потому мне нужно было где-то жить.

Я постучался в один из домов, надеясь, что за хорошую плату мне предоставят жильё со всеми удобствами. Открывшая женщина от денег отказалась, но впустила меня, сказав, что ей пригодится лишняя пара рук. Такие условия меня не устраивали, но она была настойчива, что тогда меня немного удивило. Но она от меня ничего не требовала. Наоборот: она всячески обо мне заботилась и почти насильно кормила меня своей стряпнёй (должен заметить, что готовила она весьма вкусно).

Я же, будучи крайне эгоистичным и легкомысленным, откровенно злоупотреблял гостеприимством пожилой женщины, уходя и приходя, когда мне вздумается, чем (я почти уверен) не раз тревожил её чуткий сон. А уходил я, в основном в лес, окружавший деревню, где и проводил почти всё своё время. Я нашёл там, в дебрях, заброшенный дом и старый колодец, в котором всё ещё была вода. От одной из старух я узнал, что в том доме якобы жил страшный грешник, вор и убийца, к которому наведывался сам чёрт, а колодец этот по слухам проклят и обладает волшебной силой (как я думал, исполняет желания).Я тогда не верил в сверхъестественное, хоть и увлекался мистикой.

Лишь спустя время я понял, что это было не просто ужасное лицемерие, нет, это было то, чего ни в коем случае делать нельзя. Но тогда я даже не задумывался над этим. Я проверял это проклятый колодец на «волшебность», в которую сам не верил. Я победоносно ухмылялся, каждый раз, когда моё желание не исполнялось. Я готов был уже искать новое занятие, когда узнал от единственного мужчины в этой деревне, совсем старого деда, секрет волшебной силы колодца. Оказалось, он не исполняет желания, но обладает колдовской силой, а для того, чтобы он её проявил, нужно сделать какую-нибудь приличную гадость.

Делать ничего очень плохого я не хотел, но до чего же доводит людей азарт!.. Я решился на преступление. Недолго думая, я стащил у приютившей меня старушки икону, зная, что мне за это ничего не будет, и пошёл к колодцу. На пол пути я удивился и порядком испугался, услышав позади себя тяжёлые шаги, так как подумал, что старуха послала кого-то за мной. Мне представилось даже, что меня сейчас пристрелит её внезапно приехавший сын или внук. Быть может, так было б и лучше…

Но обернувшись, я никого не увидел за собой. Шаги тоже прекратились. Дальше я шёл быстро, но осторожно, всё время оборачиваясь. Наконец, я дошёл до колодца. Я заглянул в него и с ужасом увидел, что из воды на меня выглядывало существо невероятно уродливого вида. Лицо его (если можно назвать ЭТО лицом) было серым, как у мумии из музея, ушей не было, зубы торчали наружу, а вместо глаз и носа на его роже зияли три дыры.

Я в ужасе отпрянул от колодца. Тут я заметил крестящихся старух, не приближаясь, смотревших на меня с тропинки, и понял поистине жуткую вещь: никакого существа в колодце не было. В нём была лишь чистая, зеркальная вода… Теперь я живу в этой хижине и никуда из неё не выхожу. Не хочу даже писать о том, что я ем и пью. К счастью, здесь нет зеркал.

Разумеется, он был пьян в стельку. Только очень пьяный человек станет рассказывать подобные вещи случайному собутыльнику в грязном темном баре, где играет отвратительная музыка, подают не первой свежести пиво по цене втрое выше, чем в магазине и вдесятеро выше цены, которой оно заслуживает, где тараканы спокойно беседуют, шевеля усами, на липкой стойке, за которой дремлет потасканного вида девица, которая обращает на окружающий ее мир внимания не больше, чем на следы чьего-то перепоя в углу. Таких вещей не рассказывают порой даже самым близким людям — из боязни показаться сумасшедшим.

Но на дне его глаз, красных от выпивки и слезящихся от табачного дыма, столь густого, что его можно было зачерпнуть стаканом, не светился — сиял желтым огнем столь неподдельный ужас, что понимание пришло сразу — он страстно желал бы, чтобы выслушавший его человек воскликнул: «Да ты совсем сумасшедший! Такого быть просто не может!». Тогда он, вздохнув облегченно, пошел бы к врачу, рассказал о кошмаре, который преследует его, и врач, человек с добрым и всепонимающим взором, сделал бы ему укол и отправил отдохнуть пару месяцев в тихое место, где в палате на четыре койки живут такие же, как он, сумасшедшие — каждый со своим кошмаром, который никогда не был явью. Знать, что это была галлюцинация, бред, страшный сон — вот была бы награда для него. Но его придавливало к земле осознание одного факта — это было, было в реальности, и это не только его кошмар. Кто знает, сколько еще людей были там? Сколько вернулось? И сколько сейчас сидит всю ночь в грязных барах, лишь бы не заснуть, смотрят на мир сквозь красную пелену бессонницы, ходят на работу, как сонные мухи лишь потому, что не смогли побороть любопытство?

- Ты в детстве любила читать? — повернулся ко мне прилично одетый мужчина лет тридцати восьми, а может, сорока, только что залпом засосавший стакан водки и, судя по его виду, далеко не первый в этот вечер. Глаза его слезились, разило от него, как от старого алкаша, но щеки были гладко выбриты.

Я не люблю общаться с пьянчугами, особенно в таких местах, где следующим предложением будет «пошли ко мне, выпьем и все такое». Я вообще случайно забрела в этот бар в чужом городе, но до поезда оставалось еще три часа, и сидеть на вокзале с бомжами в обнимку мне не особенно хотелось. Я открыла рот, чтобы, как обычно в таких случаях, вежливо объяснить, что ценю тишину и покой, за чем обычно грубо посылаю, а если и это не помогает — то следует удар, но его лицо, а особенно — взгляд, остановили меня. Я поняла, что этот человек не намерен ни приставать ко мне, ни тем более нарываться. Он просто отчаянно хочет выговориться, а я, как незнакомый человек, который через три часа растворится в ночи, чтобы никогда больше в его жизни не появиться, являюсь идеальным объектом для этого.

- Да, любила, — ответила я, выжидающе глядя на него. Скорее всего, сейчас последует вопрос, любила ли я любовные романы и слезливая история о покинутом и одиноком печальном мужчине. Или нет?

- Я тоже. Особенно я любил Уэллса. Сначала меня очаровала и напугала «Война миров», больше у нас дома ничего не было, но после я взял в библиотеке сборник рассказов. Пожалуй, это единственная вещь, которую я за свою жизнь украл. Я не вернул ее, потому что не смог с ней расстаться, понимаешь?

Я кивнула. Сама-то я за свою жизнь зачитала в библиотеках огромное количество книг. Тем не менее, беседа начала меня занимать, я отчаянно надеялась, что его рассказ меня не разочарует. Судя по всему, этот человек интересен, и хотя он едва ворочал языком, мыслил он ясно и излагал не хуже.

- Знаешь, от какого рассказа я не мог оторваться и перечитал его раз пятьдесят? «Зеленая дверь». Господи, как я хотел когда-нибудь найти эту дверь! Чтобы там было ясное небо, красивые дома, доброжелательно настроенные дети, которые не прогонят меня, а сразу позовут играть. И та леди, которая накормила его вкусным обедом… Я говорил себе, что если бы нашел такую дверь, остался бы за ней навсегда. Ч-черт, если б я знал… Как же теперь я ненавижу этот рассказ! Эй, налей-ка мне еще! — крикнул он девице за стойкой. Та вздрогнула, подняв голову и разлепив веки. Затем она посмотрела на него так, словно он был собачьим экскрементом, прилипшим к туфле.

- У тебя деньги-то есть? Сидишь тут весь вечер, алкаш. Плати давай, с тебя восемьдесят три рубля сорок копеек. Он безропотно полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда потертый бумажник, в котором нашлась единственная пятидесятирублевка.

- Слушай, я тебе в среду принесу, — моляще обратился он к девице. — У меня получка в среду.

- Не ври, не принесешь ты ничего. Давай деньги, или сейчас мента позову, — у разбуженной девицы в глазах вспыхнуло пламя непримиримой борьбы. А у моего собеседника был вид одновременно униженный и полный того странного достоинства, которое присуще некогда уважаемым, но теперь опустившимся людям.

- Да будь же ты человеком! — с отчаянием воскликнул он, но тут я достала из кошелька две сотни и протянула девице.

- Пожалуйста, наливайте, пока хватает, — попросила я. Девица взяла деньги, смерив меня уничтожающим взглядом, но налила два стакана водки. Придвинув свой к себе, я принялась крутить его по стойке. Собеседник же выпил свой залпом, поморщился, занюхал рукавом.

- Спасибо, — сказал он и протянул руку. — Сергей.

Я пожала его руку и представилась, но он замахал на меня руками.

- Не надо, не говори мне, как тебя зовут. Я хочу тебе рассказать одну историю, а если мы будем знакомы, то я ничего тебе не расскажу.

Я пожала плечами, отхлебнула из стакана, запила кока-колой.

- Так на чем я остановился? Ах, да, на мечте найти зеленую дверь в белой стене. Честно говоря, я удивлялся, как она могла оказаться в Лондоне. Потому что мне не нужно было ее искать, я точно знал, где она находится. Только у Уэллса она исчезала, а моя-то всегда на месте была. Но я мечтал ее найти, потому что у меня никогда не хватало духу просто открыть ее и заглянуть вовнутрь. Не то, чтобы я боялся. То есть я, конечно, боялся. Боялся увидеть за ней то, что там и должно быть — сырой грязный подвал, почуять вонь затхлой воды. А я хотел, чтобы все, как в рассказе.

- Ты так туда и не пошел? — спросила я, потому что он замолчал, обхватив стакан ладонями и глядя в него, как в колодец.

- Да нет, пошел. И не один раз. Но ты не торопи меня. Мне об этом трудно говорить.

- Почему?

- Потому что мне страшно.

Тут замолчала я. Страшно?

- Мне было лет пятнадцать тогда. Я даже ребенком в чудеса не верил. Ужасно хотел верить, заставлял себя, но даже в Деда Мороза не верил никогда, да и с аистом мне все было ясно. Бывало, сижу, мечтаю, зажмурю глаза, потому что ожидание чуда было очень сильно, думал — открою их, и увижу чудо. Но когда уже был готов, внутри говорил голос — да не будет там ничего, ерунда это все. И никаких чудес не происходило. А вот в тот вечер случилось поверить. Я был у друга на дне рождения, там впервые в жизни попробовал спиртного и напился в стельку. Сейчас я еще трезвый, а тогда «мама» сказать не мог. Я приполз домой на карачках, в дверь постучал, мать открыла да и говорит мне: «Иди-ка сперва протрезвей, свинья, потом домой иди». Я даже просить ее не стал, мамочка у меня была кремень-баба, покойница. И я вышел на улицу, была осень, конец октября. Ливень холоднющий, ветер жуткий, я промок до нитки, хоть выжимай. А тут смотрю — тот самый дом. Был у нас дом один, белый такой, никто в нем не жил. Он на снос шел, но все никак его не сносили. А рядом с подъездом, знаешь, такие двери, где мусоропровод? Вот в том доме был мусоропровод, хоть он и старый был. А тамошняя дверь была зеленая. Облупленная, грязная, но все же зеленая дверь в белой стене. И я как раз мимо того дома и шел. Дверь в подъезд заколочена была, да и та тоже, но тут смотрю — открыта. А у меня знаешь, какое настроение было! Мне плохо, я перепил, мне холодно, мать выгнала, да я еще на днях с девчонкой своей рассорился, ну, думаю, будь что будет! Зайду сейчас в зеленую дверь, а там солнце, тепло и все меня любят. Там и останусь. Ну и зашел.

- И что? — я подалась вперед. Рассказ захватил меня целиком. Может, он и врет, но до чего же складно врет, собака! Можно слушать весь вечер.

- Водки налей, красавица! — он снова потревожил девицу. Та налила, не открывая глаз. Сергей выдохнул, зажмурился и заглотнул водку, как жидкое пламя. Я забеспокоилась было, что он отрубится раньше, чем доскажет, что же увидел за дверью, но его, похоже, не брало. Он протянул руку и откусил от бутерброда, который растягивал на весь вечер, малюсенький кусочек и уставился на меня.

- А ты чего не пьешь? Ночь долгая, а я долго говорить буду. Ты лучше выпей, я-то уж малость поуспокоился, а тебе первый раз слушать. Я знаю, о чем говорю. Я посмотрела еще раз на его красные глаза, на его черные волосы, тут и там пронизанные сединой. Что же там было? Я послушно хлебнула еще водки и вновь обратилась в слух.

- Открыл я дверь. Смотрю — паутина, лопата старая в углу стоит, пустая пачка сигаретная смятая лежит. Только вот одно необычно — в таких каморках и повернуться-то негде, а эта здоровущая такая. Но я думаю — дом-то старый, там все помещения большие, почему бы и этому здоровенным не быть? Ничего-то здесь нет, думаю, но хоть дождь не каплет. Сижу на каком-то ящике, вдруг слышу — откуда-то из угла смех доносится, девичий смех, звонкий такой! И мне тут в голову приходит — Маринка! Башка-то пьяная, не соображаю, откуда Маринке взяться в пол-второго ночи в каморке мусорной! Я встаю, говорю: Марин, это ты? А сам вижу, Маринка в углу стоит. Голая совсем, волосы по плечам рассыпались, улыбается, смеется, рукой манит. Я как сумасшедший стал, мальчишка совсем, девки голой отродясь не видал. В глазах потемнело, бросился я к ней, бегу, а сам раздеваюсь на ходу. Пиджак сбросил, рубаху содрал вместе с пуговицами, из ботинок просто выпрыгнул. Вот только я шаги делаю, а она ближе не становится. Главное, бегу-то уже минуту, не меньше. Таких помещений быть не может, чтоб вот так за минуту не пробежать! Вот бегу без ботинок, в носках да брюках, тут Маринка остановилась. Смотрю, а стою я на траве, как в рассказе. Только там день был ясный, а тут ночь, да какая! Луна полная, огромная, в полнеба, как на Марсе каком-нибудь, красная как кровь, но похоже, как будто на небе нарисованная, потому что вокруг кроме этой самой луны да Маринки не видно ничего. А вот Маринка светится, таким светом голубоватым, как привидение в фильме. Стоит она, смотрит на меня, а я остановился. У меня весь хмель из башки вылетел. И тут понимаю, что это не Маринка. Но повторяю, а голос-то дрожит: «Марин, это ты?». И тут она ко мне подходит, обняла меня, прижимается, у меня все торчком, но сам понимаю — не хочу я это, чем бы оно ни было. Но с собой ничего поделать не могу. Тут чувствую — боль дикая в спине, где ее руки. Я ее было от себя оторвал, отпихнул подальше, да только без толку. У меня руки через нее прошли. А она улыбается, по мне руками водит, спереди, по груди. Смотрю, а там, где она провела, кровища ручьем стекает. Тут я заорал во всю мочь и обратно бежать бросился. Бегу, а она за мной плывет, смеется этим своим смешком развратным и время от времени меня рукой — рраз, раз, я ору, а она за мной. Так вот, туда я с минуту бежал, а оттуда — полчаса. Никогда бегать не умел, а тут лечу, как птица. Я думаю, я в ту ночь олимпийский рекорд поставил. А все равно выбирался дольше, чем забирался.

Он без слов толкнул стакан через стойку. Стакан задержался на самом краю, покачался там, но падать не стал. Девица, очнувшись, вновь налила. Его била крупная дрожь, как всегда бывает, когда что-то рассказываешь, что давно мучает. Я поняла, что мы с девицей — первые слушатели этой истории. Возможно, что и последние.

- Я оттуда удрал тогда. Вылетел, как ошпаренный. Приполз домой. Матери сказал, что меня избили и ограбили — я ж в одних штанах да носках домой приполз. И вот, веришь или нет, с того вечера и до прошлой недели я не выпивал больше трех рюмок вина, и то по праздникам. Не, еще один раз был. На следующий день мне казалось все это просто кошмаром. Чего в бреду не привидится. Да и память мне подсунула каких-то четверых пьяных парней, которые меня отколошматили за то, что в чужой район спьяну влез. Смотри!

Он расстегнул рубаху. На его груди росла густая шерсть. Везде, кроме двух мест. Длинные полосы шрамов тянулись по его груди, начинаясь наверху как отпечатки ладоней. Семипалых ладоней. Меня как током ударило. Я смотрела на эти шрамы, не в силах поверить в то, что вижу. Я в шрамах толк знаю, и могу точно сказать — такие шрамы остаются, когда с какого-либо места срезается кожа. Не вся, но очень толстый верхний слой.

- Господи, как ты сознание тогда не потерял? — прошептала я, протягивая руку, чтобы дотронуться. Но он внезапно взволнованно воскликнул:

- Ты мне веришь? Ты веришь? Это было, я не псих, это было! Или не было? Скажи-ка мне, было или нет?

- Судя по шрамам, было, — сказала я.

- У меня еще на спине таких несколько. Ты ладони видишь, отпечатались? Могут такие ладони быть, ты мне скажи?

Я покачала головой. Ужас, пылающий в его глазах, казался мне теперь отражением моего собственного. Я отхлебнула добрых полстакана, чтобы унять дрожь.

- Хочешь слушать дальше? — спросил он, пристально глядя на меня. — Ты скажи, если не хочешь, я пойму. Я и сам бы не хотел такое слушать.

- Да, хочу, — ответила я, но не была уверена в этом. Но теперь, после того, что он уже рассказал, я не чувствовала себя вправе оставить человека наедине с его кошмаром.

- Марина умерла через три дня, — продолжал Сергей, уставившись на свои руки, сложенные на коленях. — Я был на ее похоронах, хотя меня трясло, когда я туда шел. Все вместе на меня обрушилось, я любил ее безумно, а тут мне звонит ее мать и говорит: «Мариночку током ударило, в ванной. Она умерла сегодня в три часа ночи». Она говорит сквозь рыдания, а я сам стою, как пришибленный. Потом чувствую — задыхаюсь. Я от горя онемел, что сказать, не знаю, и тут как молнией — смех ее в этой каморке, руки, которы с меня заживо кожу сдирали. И словно сон наяву — все вижу, вот стена, телефон, окно, но все вижу как будто через нее, она напротив меня стоит, улыбается, смеется. Ее мать слышу, а ее смех в ушах звенит. Потом все пропало. Когда ее хоронили, я сзади всех шел, плакать стеснялся, да и родственников впереди уж больно много было. Потом, когда прощаться стали, все прошли мимо, в лоб ее поцеловали по разу, я подошел. Не знаю, поцеловать мне ее или нет, а она в гробу, как живая лежит. Решил — поцелую. Наклонился к ней, хотел поцеловать в щеку, вот лицо опускаю, вдруг вижу — а она глаза открывает, на меня смотрит и улыбается. А во рту у нее полно зубов, острые, как пики, кровь сквозь них течет, а она меня взглядом сверлит. Я чуть было не заорал, но сморгнул — и все пропало. Она опять мертвая, и вовсе не улыбается, и никаких зубов. Но мне показалось тогда, что уголки губ у нее все же приподняты. Она как будто приготовилась улыбнуться, как будто говорила: «Подожди, дружок, сегодня ночью я к тебе приду, малыш». Но никто тогда не заметил ничего.

Он замолчал. Тут я подняла голову и заметила, что девица смотрит на нас во все глаза. Выражение ее лица не сулило ничего хорошего. Она решительным шагом направилась к нам, уперла руки в бока и заявила:

- Так, ну-ка, выметайся! Нечего тут пугать приличных людей! Вот сдача, мне не надо! Чтоб духу твоего здесь не было! Через минуту чтоб ушел! По ее лицу я поняла, что она напугана до полусмерти. Я ждала, что сейчас Сергей замкнется и я больше ни слова не услышу. Я почти надеялась на это. Но он встал, посмотрел на меня и сказал:

- Если хочешь дослушать, пойдем, тут недалеко детская площадка есть, там домики — грибочки, можно посидеть.

- Да, пожалуй, — согласилась я.

- Эй, девушка, можно вас! — окликнула меня девица. Я подошла к ней.

- Ну ты че, в своем уме, нет? Это же маньяк, точно тебе говорю! — театральным шепотом возвестила она, косясь на моего собеседника. — Зарежет тебя, и поминай, как звали. Сиди здесь, будет приставать, я милицию позову, тут милиция через дом. Не ходи с ним никуда!

- Спасибо вам, — сказала я, оценив заботу. — Но я не думаю, что он маньяк. Я позабочусь о себе, не волнуйтесь.

- Ну и иди, дурища! — неожиданно рассердилась девица. — Мне-то что, о тебе забочусь. Иди, пусть он тебе кишки выпустит!

Я пожала плечами и вышла вслед за Сергеем, который стоял, ссутулившись, и прикуривал, прикрывая слабый огонек зажигалки от порывистого ветра. Закурила и я. По дороге мы взяли еще бутылку, зашли в темный, пропахший кошками двор, немного помолчали.

- Я с тех пор плохо понимаю, сплю я или бодрствую. Мне сейчас тридцать четыре, а я уже весь седой. С тех пор девятнадцать лет прошло, но если бы все кончилось тогда, я бы, может, и забыл обо всем. Через четыре года дом наконец-то снесли, и я надеялся, что смогу про все это забыть. Четыре года я ходил в обход, делая полтора квартала крюка, лишь бы не проходить рядом с этим проклятым домом. Однажды мне приснилось, что я стою перед этой дверью, держу ее обеими руками, но она все равно открывается, медленно, неторопливо, но верно. Она открывается, и в щель между косяком и дверью высовывается рука, вся гнилая, с червяками. И смех, все тот же смех. Я тогда воплем весь дом перебудил, мать прибежала, а я лежу, смотрю на свои руки и ору. Она ничего не заметила, но я тебя скажу: у меня между пальцами застряли кусочки облупившейся зеленой краски. Я тогда кровать намочил, но ничуть этого не стесняюсь.

Любой бы на моем месте намочил. Скажи, могло это быть, а? Могла эта проклятущая краска, которая где-то далеко на свалке валяется вместе с дверью, попасть мне на руки из сна? Может, эту дверь кто-то на дрова взял, в печке ее сжег. Но я надеюсь, что никто к ней не притрагивался, никому я этого не желаю.

Сергей говорил, уже не глядя на меня. Я поняла, что если сейчас, например, уйду куда-нибудь, он будет продолжать говорить. И я не перебивала его. Мне было страшно даже просто смотреть на человека, с которым случилось такое.

- Я был там еще дважды, — неожиданно сообщил он. — Не веришь? Через шесть лет после того случая, через два года после того, как дом снесли. Я слонялся взад и вперед, не знал, чем бы заняться. Был день, вполне ясный и обыкновенный. Я шел куда глаза глядят. Куда-то сворачивал, не смотрел ни на кого. Потом подумал, а не зайти ли к другу в гости, как раз мимо его дома проходил. Панельный дом, плиткой белой отделанный. Маляры возятся с соседним подъездом, красят дверную коробку. Если б я посмотрел, что делаю, в жизни бы не пошел туда. Но как-то не подумал, идиот. Ну, ты представь себе, день ясный, солнышко светит, птички поют, люди кругом ходят. Какая разница, что дверь покрасили зеленой краской?

Я задохнулась в ожидании.

- Я зашел в подъезд, вызвал лифт, доехал до последнего этажа, где жил мой друг. Он мне открыл, но вид у него был какой-то обескураженный, словно у него, скажем, девушка и я в неподходящий момент пришел. Но он провел меня в кухню, поставил чайник. Мы с ним немного побеседовали, а потом он извинился, сказал, что ненадолго выйдет и пошел зачем-то в ванную. Через некоторое время, а друг все не шел, я прислушался и услышал, что из ванной доносятся какие-то странные удары. Как будто по матрасу чем-то лупят, плеск воды и чертыхание Витьки. Я зашел в ванную и остолбенел. Витька стоял, голый по пояс, вся ванная заляпана кровью, она была везде, на полу, на стенах, на потолке, в руке у него топор, а в ванной женский труп, без рук, без ног. А в раковине лежит голова. Я пригляделся, а это Витькина мать, я с трудом ее узнал. Витька повернулся ко мне, ухмыляется во весь рот да и говорит:

- Ну, раз ты видел, помог бы!

Я, как рыба на берегу, рот разеваю, а слова не проходят, воздух не идет. Наконец я справился и говорю:

- Ты что наделал, идиот!

А он мне:

- Будет знать, как не давать мне денег, старая сука!

Потом он повернулся к раковине и плюнул ей на лицо. А она открыла глаза и скрипит таким голосом, знаешь, как будто дверь несмазанная, такой пронзительный визг:

- И не дам, и не проси! Я не денежный мешок!

Потом посмотрела на меня, засмеялась и говорит:

- Что ж ты стоишь, Сереженька, помоги другу, раз пришел!

Я вылетел из квартиры, как пробка. Выбегаю на лестницу и вижу — это не Витькин подъезд. Старая такая лестница, с широким пролетом, и марши по обеим сторонам от него. Я бегу вниз, перепрыгиваю через ступеньки — смотрю, а прибежал-то наверх! Обратно прибежал! И обе лестницы ведут только вверх. А вниз нет маршей. То есть они есть, но этажом ниже, а туда прыгать — метра три, только ноги ломать. А тут хлопает дверь и Витька выходит, в одной руке топор, в другой — голова. И оба на меня смотрят и орут, орут так, что уши закладывает, визжат истошно, особенно башка старается. Я через перила ноги перебросил, а они орать перестали, Витька мне в глаза смотрит и говорит:

- Ты думаешь, что сможешь от нас убежать? Зеленые двери — они везде. С сегодняшнего дня даже твоя сортирная дверь — зеленая.

Тут-то я про высоту и позабыл, в пролет прыгнул. С тех пор хромаю слегка. И знаешь, что дальше было?

Я покачала головой.

- Я выбежал из подъезда. И это не был Витькин дом! Я стоял посреди стройки, на том месте, где был тот старый дом. Я выбежал на площадку, и возле меня вообще не было ни одной двери — ни зеленой, ни любой другой. Сергей хотел выпить, но, встряхнув бутылку и посмотрев на нее с отвращением, не стал. Зато я стала. Чуть-чуть полегчало, и я вновь уставилась на него.

- Я болел долго. Меня лечили, думали, это стрессы на работе. Ясное дело, я никому про дверь не рассказывал, боялся, с одной стороны, на всю жизнь загреметь в психушку, а с другой, боялся, что у меня не найдут никакого психического заболевания. Вот чего я боялся. Надо ли говорить, что через неделю ни Витьки, ни его матери не стало. Пожар среди ночи, выгорело все. Хоронили их в закрытых гробах, но на похороны я не пошел. Я вообще не выходил из дому.

Я снял все двери в квартире, даже в туалете снял, благо жил один. Моя боязнь дверей переросла в манию. Я уволился с работы, причем сделал это по телефону. Слава богу, что на свете есть друзья! Я не пошел бы даже в магазин. Я позвонил другу, объяснил, что сломал ногу, не могу ходить, и он привез мне мешок картошки и ящик тушенки. На этом я прожил месяц, но потом страх не то, чтобы ослабел, он отодвинулся куда-то на задний план. Я жил с ним, дышал им, но он уже не маячил у меня перед глазами. Я нашел в себе силы, нет, я заставил себя, открыть свою белую дверь и выйти на улицу. Если бы дверь в подъезде перекрасили в зеленый цвет, думаю, я спустился бы из окна по веревке, так сильно я хотел выйти на улицу. Спустя полгода я понял, что смогу избежать беды, если буду внимательно осматривать дверь, перед тем как войти. Мне даже пришло в голову, что нужно носить с собой бутылочку с краской, и если мне будет очень нужно зайти в зеленую дверь, я вымажу ее краской. и она уже будет не зеленая, а полосатая. Тогда-де она станет безопасна. Сергей посмотрел на небо. Луна в третьей четверти сияла очень ярко, фонари не светили, но света хватало. В этом свете я разглядела две мокрые дорожки, прочерченные на его лице. Отчаяние, ужас и тоска были в его глазах. Я протянула ему бутылку, он кивнул, и в один глоток прикончил ее содержимое.

- Я счастливо избегал проклятой двери тринадцать лет. Я переходил на другую строну улицы, даже если оттенок был чуть-чуть близок к зеленому. Я уяснил, что любой другой цвет не опасен. Я уходил от беды, ловчил и петлял, как заяц. Моя фирма потеряла солидную сумму денег, только потому, что я не смог заставить себя открыть дверь офиса одного возможного партнера, но я об этом не жалею. Я-то знаю, что за ней оказался бы не он и сделки все равно не случилось бы. Но теперь я проиграл, и проиграл по-крупному. Я именно поэтому все тебе и рассказываю.

- Ты опять вляпался? — спросила я.

- Вроде того. И вляпался по-глупому. Глупее не придумаешь. Ничего особенного в этот раз не было. Я съел что-то весьма несвежее и мчался к туалету очертя голову. Какой цвет, какая дверь! Я просто влетел туда и распахнул дверцу кабинки. На толчке кто-то сидел, я хотел извиниться и выйти, но тот, кто сидел на нем, поднял голову и посмотрел на меня. Я сперва не мог понять, где же я видел его. А он смотрел и начал смеяться, просто громко хохотать, держась за живот. Он смеялся до слез, но вместо слез текла кровь, у него отовсюду текла кровь, он ею сочился. Он поднял руку и показал на меня пальцем, перестав смеяться так же внезапно, как и начал.

- Ты! — громко крикнул он. — Теперь ты! Попался! Попался!

Я захлопнул дверь, прижав ее спиной. Из-за нее доносились гневные крики, звон бьющегося фаянса, смех и брань. Но мне не было до этого дела. Потому что там, внутри, был я! Это я сидел на том толчке и показывал на себя пальцем, и сочился кровью и бушевал там, внутри — я!

Подавленная, я смотрела на него. Он вцепился себе в волосы, тряся головой, словно силясь отогнать кошмар.

- Слушай, а почему бы тебе куда-нибудь не уехать? — сказала я, просто чтобы подать ему хоть какую-то надежду.

- Глупости! Куда мне уезжать? Куда можно уехать от этого проклятия? А кроме того, у поездов зеленые двери…

- Но должен же быть выход! Просто веди себя осторожно! Избегай всего!

- Я не смогу избежать ничего. Уверен, все случится просто и естественно. Я могу сидеть дома и умереть от инфаркта, когда дверь какого-нибудь шкафа окрасится зеленым и из нее вылезет рука. Нет! Я пропал, это уже свершившийся факт. Я просто хотел кому-нибудь рассказать свою грустную историю, вот тебе и рассказал. А теперь — прощай. Спасибо тебе, что дослушала до конца. Пойду-ка я домой. Ты хорошая девушка.

Он пожал мне руку и побрел в глубь двора. Я смотрела ему вслед до тех пор, пока он не перестал быть виден, а затем, терзаемая переживанием за этого человека, повернулась и пошла к вокзалу. Время поджимало, поезд уходил через полчаса. По пути я завернула в тот самый бар, чтобы купить себе чего-нибудь в дорогу, точно зная, что не смогу уснуть. Девицы в баре уже не было, там бойко суетилась другая, вероятно, ее сменщица. Купив бутылку пива и пяток бутербродов, я вышла.

Я уже направилась к вокзалу, когда сзади донесся скрежет и вой тормозов, удар, а следом — короткий крик. Я оглянулась. На асфальте кто-то лежал ничком. Возле головы растекалось темное пятно. Машина, сбившая его, умчалась в ночь, не оказав помощи. Поняв, кого именно сбило, я даже не попыталась оказать помощи. Я знала, что Сергей мертв. Вместо того, чтобы смотреть на тело, я посмотрела на бар. Вернее, на его вывеску. Не знаю, почему, но я ожидала того, что увидела.

Переливаясь блеклыми неоновыми трубками, часть из которых не горела, над входом в бар светилось его название. «Зеленая дверь».

Нашла эту историю в интернете, в ней нет мистики, но она ужасна.

В переходе возле станции метро сидит женщина неопределенного возраста. Ей можно дать с ходу и тридцать, и двадцать три, и сорок два. Волосы у женщины спутаны и грязны, голова опущена в скорби. Перед женщиной на заплеванном полу перехода лежит кулек. В кулек сердобольные граждане бросают деньги. И не бросали бы, да на руках женщина держит весомый «аргумент» в пользу того, что ей деньги просто необходимы. На руках у женщины спит ребенок лет двух. Он в грязной шапочке, бывшей когда-то белой, в спортивном костюмчике. Переход – место достаточно оживленное. И течет нескончаемым потоком людская толпа, и звенит мелочь в кульке, и шуршат купюры.

Я ходил мимо женщины около месяца. Я догадывался, кому уходят деньги, жертвуемые многочисленными прохожими. Уж сколько говорено, сколько написано, но народ наш такой – жалостливый. Жалостливый, до слез. Готов народ наш отдать последнюю рубашку свою, последние копейки из кармана вытряхнуть. Подал такому «несчастному» – и чувствуешь, что у тебя все еще не так плохо. Помог, вроде бы как. Хорошее дело сделал…

Я ходил мимо попрошайки месяц. Не подавал, так как не хотел, чтобы на мои деньги какой-нибудь негодяй купил себе кирпича одну штуку, да вставил в стену нового дома-дворца своего. Пускай будет дыра у него в стене, у негодяя этого. Не будет кирпича от меня. Но, судя по тому, как попрошайке подавали, хозяин ее имел уже несколько домов-дворцов.

Ну и попрошайке что-то перепадает, конечно. Бутылка водки на вечер, да шаурма. Хозяева таких «точек» попрошайничества имеют немало, но отличаются жадностью. И жестокостью. На том и держится их супердоходный бизнес. На деньгах да на страхе. Никто из опускающих монетку в кулечек не знает, что «встать» на место возле Владимирского собора невозможно, а хождение по вагонам метро с уныло-тягучим «простите, что я до вас обращаюся» стоит от 20 долларов в день. Или – знает? В таком случае – знает, но подает? Никто из добряков, жертвующих «мадонне с младенцем», не задумывается над еще одним вопросом. Над одним несоответствием, буквально бросающимся в глаза. Спустя месяц хождения мимо попрошайки меня вдруг как током ударило, и я, остановившись в многолюдном переходе, уставился на малыша, одетого в неизменно-грязный спортивный костюмчик. Я понял, что именно казалось мне «неправильным», если можно назвать «правильным» уже само нахождение ребенка в грязном подземном переходе с утра до вечера. Ребенок спал. Ни всхлипа, ни вскрика. Спал, уткнувшись личиком в колено той, кто представлялась его мамой. Попрошайка подняла на меня глаза. Наши взгляды встретились. Бьюсь об заклад, она поняла то, что понял я…

У кого из вас, уважаемые читатели, есть дети? Вспомните, как часто они спали в возрасте 1-2-3-х лет? Час, два, максимум три (не подряд) дневного сна, и снова – движение. За весь месяц каждодневного моего хождения по переходу я НИ РАЗУ не видел ребенка бодрствующим! Я смотрел на маленького человечка, уткнувшегося в колено «мамы», и страшное мое подозрение постепенно формировалось в твердую уверенность.

– Почему он спит все время? – спросил я, уставившись на ребенка.

Попрошайка сделала вид, что не расслышала. Она опустила глаза и закуталась в воротник потертой куртки. Я повторил вопрос. Женщина вновь подняла глаза. Она посмотрела куда-то за мою спину. Во взгляде ее явственно читалось усталое раздражение вперемешку с полнейшей отрешенностью. Я впервые видел подобный взгляд. Взгляд существа с другой планеты.

- Пошел на… – произнесла она одними губами.
– Почему он спит?! – я почти кричал…

Сзади кто-то положил руку мне на плечо. Я оглянулся. Мужчина с типичным лицом рабочего с близлежащего завода неодобрительно хмурил седые брови:

– Ты чего к ней пристал? Видишь – и так жизнь у нее… Эх… На вот, дочка, – мужик вытряхнул из своей огромной пятерни монетки.

Попрошайка перекрестилась, изобразив на лице смирение и вселенскую скорбь. Мужик убрал ручищу с моего плеча, побрел к выходу из перехода. Дома он расскажет, как защитил угнетенную, несчастную, обездоленную
женщину от негодяя в дорогой дубленке.

Милиционер, подошедший ко мне в переходе на следующий день, выразился почти так же, как и его «подопечная» попрошайка. И на свой вопрос я получил исчерпывающее:
– Пошел в…
А ребенок спал…

Я позвонил знакомому. Это веселый и смешливый человек с глазами-маслинами. Он с горем пополам окончил три класса, и читает с трудом. Полное отсутствие образования не мешает ему передвигаться по улицам города на очень дорогих иномарках и жить в домике с бесчисленным количеством окон, башенок и балкончиков. Знакомый был весьма удивлен моей уверенностью в том, что весь без исключения подобный бизнес контролируют представители его национальности.

Я узнал, что в Киеве попрошаек «держат» и молдаване, и украинцы. Причем, первые специализируются, в основном, на «инвалидах войны». Мы часто видим их на переходах и светофорах, снующими буквально под колесами машин. Мнимые афганцы «работают» также и в метрополитене. Всевозможными «больными», хромыми и «приехавшими делать операцию» заведуют с равным успехом как украинцы, так и цыгане. Бизнес этот, несмотря на кажущуюся стихийность, четко организован. Курируется попрошайничество организованными преступными группировками, и деньги, брошенные полунищими прохожими в кулечек «обездоленного инвалида», уходят
«наверх». Причем, настолько «наверх», что, узнай об этом сердобольный прохожий, он потерял бы сознание от удивления. Детей берут в «аренду» у семей алкоголиков, или попросту воруют. Но это все, что говорится, цветочки.

Мне нужно было получить ответ на вопрос – почему спит ребенок? И я его получил. Причем, мой знакомый цыган произнес фразу, повергнувшую меня в шок, вполне обыденно, спокойным голосом. Как о погоде сказал:

– Или под героином, или под водкой…
Я остолбенел. «Кто под героином? Кто – под водкой?!»
– Ребенок. Чтобы не кричал, не мешал. Ей с ним целый день сидеть, представляешь, как он надоесть может?

Для того чтобы ребенок спал весь день, его накачивают водкой. Или – наркотиками. Разумеется, что детский организм не способен справляться с таким шоком. И дети часто умирают. Самое страшное – иногда умирают днем,
среди «рабочего дня». И мнимая мать должна досидеть с мертвым ребенком на руках до вечера. Таковы правила. И идут мимо прохожие, и бросают мелочь в кулек, и считают, что поступают благородно. Помогают «матери-одиночке»…

… На следующий день я стоял в переходе возле станции метро Л. Милиционера, ответившего мне вчера ругательством, не было видно. Я запасся журналистским удостоверением, и был готов к серьезному разговору. Но разговора не получилось. А получилось следующее… У женщины на руках лежал ДРУГОЙ ребенок. Мои вопросы попрошайка попросту игнорировала с отрешенным лицом. Меня интересовали документы на ребенка, и, самое главное – где вчерашний малыш? Попрошайка вопросы игнорировала, зато их не игнорировали торговки, стоявшие рядом. От женщины, торгующей трусиками, я узнал, что мне следует, мягко говоря, удалиться из перехода. К возгласам торговки подключились ее негодующие соседки по ремеслу. Следом за ними – прохожие преклонных лет. В общем, я был с позором выдворен из перехода. Оставалось одно – звонить 02 или искать милицейский патруль. Но милиция нашла меня сама. Сержант, любитель посылать в…, подошел ко мне и спросил документы. Я документы предоставил, и высказал свое мнение по поводу нахождения женщины с ребенком в переходе. Сержант со мною согласился, и… отправился звонить кому-то. Я стоял перед переходом, с полным ощущением того, что пытаюсь бороться с ветряными мельницами. Спустя несколько минут в переходе не было уже ни торговок, ни попрошайки со спящим ребенком…

Когда вы видите в метро ли, на улице ли женщин с детьми, просящих милостыню, задумайтесь, прежде чем ваша рука полезет за деньгами. Подумайте о том, что не будь вашего и сотен тысяч подаяний, и бизнес этот умер бы. Умер бы бизнес, а не дети, накачанные водкой или наркотиками. Не смотрите на спящего ребенка с умилением. Смотрите с ужасом. Ибо вы, прочитавшие эту статью, знаете теперь – почему спит ребенок.

to "LedySTERVA"
лучше бы я этого не читал....

Цитата (michaelwolf @ 19.10.2012 - 10:45)

to "LedySTERVA" лучше бы я этого не читал....

Я читал эту историю давненько. И у меня с тех пор ненависть ко всем этим тёткам с детьми в переходах. Раньше из жалости кидал монетку-другую. Теперь как минимум плюнуть в их сторону хочется.

Про Зеленую дверь очень понравилось, стиль отменный
Вот про такое даже фильм был бы не плох

Сперто

Пол года назад со мной произошёл случай, и решился написать здесь, надеясь на Вашу помощь или на адекватные советы (в церкви был, не помогло, ходил к бабкам разным сказали, что это не закончится).
Пол года назад произошёл такой случай, я возвращался домой от девушки было около двух часов ночи. было темно и сыро. Дорога к моему дому проходит через заброшенный детский дом, услышал детский плач, был немного выпивший, поэтому было почти не страшно, хотел помочь ребёнку, узнать в чём дело.
Зашёл в здание были разбросаны старые детские игрушки и разбитая мебель, которую ещё не успели растащить бомжи. плач был отчётливо слышен. я прошёлся по всему корпусу, никого не нашёл, но звук продолжался. собрался уходить и заметил лестницу на второй этаж, под ней была дверь, плач усиливался, попробовал открыть дверь она не поддалась, походил по корпусу и нашёл кусок трубы и выбил замок. там было сыро и было всё в плесени. Посветил телефоном и увидел в углу небольшое зеркало.Было ощущение, что плач доносился из него. подошёл ближе и тут всё затихло. Посветил на зеркало телефоном. И увидел на зеркале нарисованную фигурку в виде лестницы. Решил уйти, стала жутко и не по себе. Тут неожиданно появился шёпот я ничего не мог разобрать, я не знал, что делать и решил убежать, когда я выгибал из две рей дет дома, я уже отчётливо слышал крики о помощи.
Тут с соседней улицы выехало такси и я выбежал на дорогу и остановил его, таксист сразу спросил, о криках, которые он слышал как и я. я сказал, что нужно срочно уезжать от сюда, что тут творится что-то нездоровое, мне было очень страшно и он это видел. Я сел в машину и мы поехали, я успокоился, закурил, проклял, что вообще пошёл в этот детский дом. А потом посмотрел в зеркало бокового вида и увидел на нём нарисованную лестницу, она была блеклая, я сразу спросил у таксиста видит ли он это, он очень перепугался, остановил машину и пытался оттереть, но не получалось.Он отвез меня домой, а пока ехали лестница становилась всё отчётливей и начал слышаться неотчётливый шёпот. Таксист резко дал по тормозам, я разбил лоб об торпеду машины, он начал дико кричать на меня, чтобы я вылез из машины, я так и сделал, я сам был в ужасе и шоке от происшедшего.
Он сразу уехал. А я побежал домой. утром я проснулся от головной боли, сразу всплыли воспоминания прошлой ночи. Я боялся идти в ванну и смотреть в зеркало, но потом всё же решился, на зеркале ничего не оказалось, я расслабился, рассказал друзьям, они посмеялись и я сам стал воспринимать это в шуточной форме. Этим же вечером я вернулся с боулинга около часа ночи, пошёл в ванну умыться и снова услышал шёпот и увидел проявляющуюся лестницу. я испугался и побежал переночевать к родителям, всё рассказал они мне дали снотворного и я уснул, утром всё было нормально. Родители мне не верили, я стал очень вспыльчив и агрессивен. так продолжалось около 3х дней, проявлялась лестница, которую видел только я. ужасные крики о помощи, они не давали мне покоя я думал, что я сошёл с ума. Родители отвели меня к психиатру, там предложили положить меня в клинику на обследование. за это время ничего не происходило. Я стал панически боятся зеркал.
Вскоре меня выписали, с диагнозом нервное истощение. Все друзья и девушка отвернулись от меня, говорят, что я псих. Когда я вернулся домой я в ту же ночь услышал опять этот шёпот и уговорил отца постоять со мной возле зеркала в надежде, что он тоже что-то услышит или увидит. Мы стояли минут 15, и от в отличии от меня ничего не видел и не слышал, а я наблюдал, как лестница появляется и опускается к нижнему краю зеркала. и шёпот о помощи становился всё разборчивей и чётче. Когда лестница дошла до края зеркала, зеркало лопнуло и некоторые осколки попали в отца и порезали ему лицо.
Он был в шоке и сразу мне поверил. Всё это время, он возил меня по храмам, церквям, цыганам, бабкам, гадалкам и даже заново крестил меня. Но всё продолжалось. У нас в квартире не осталось зеркал, они все полопались. Очень многие гадалки утверждают, что за мной придёт демон и говорят, что моя душа обречена, я не могу смерится с эт им, я не знаю, что делать, я ищу выход, хочу жить как раньше, но пока мне никто не может помочь.

копипаст
Сегодня ужинали с чудесным молодым японцем с Окинавы. Парня зовут Ю, он путешествует по Европе и фотографирует все, что ест. (Mystery train, типа того.) Слово за слово - конечно, все свелось к Миядзаки, у нас по-другому не бывает. - Знаете, я думаю, что мультики Миядзаки - очень страшные. Ну вот "Кики" или "Лапута" - это очень простые истории. А "Тоторо" - это по-настоящему страшно. /и ёжится весь такой/ Ну, во-первых, обеих сестер зовут Мей. Ну то есть маленькую зовут May - пятый месяц по-английски, а старшую - Сацуки, пятый месяц по-японски. А самое страшное знаете что? Последние 10 минут фильма девочки не отбрасывают тень. Понимаете, в студии Миядзаки очень аккуратные люди, они рисуют тень даже от одного листочка.. они не могли забыть нарисовать тени двух главных персонажей. В той местности, про которую мультик, задолго до съёмок фильма произошла ужасная история - маньяк убивал в лесу детей. Там помните, когда бабушка с Сацуки нашли в пруду сандалик? Мей умерла, понимаете? А Сацуки пошла её искать, и умерла сама. Туннель в дереве, через который бежит Сацуки - ну это то самое, свет в конце туннеля, у вас же тоже так говорят?

Потом котобус этот.. когда Сацуки садится в котобус, у него на лбу меняется надпись. Там все очень быстро происходит, и в конце получается destination: May, а до этого пункт назначения был кладбище. Если вы остановите кадр в этот момент, вы увидите. И ещё когда когда Мей находят, она сидит в таком святом месте, где Будды каменные стоят. Религиозные японцы верят, что человек, когда умирает, становится Буддой. И Будд в святом месте должно быть семь. А там шесть, и Мей сидит. She's already Buddah, you see. Ну и потом.. мультик же называется "Мой сосед Тоторо". Не просто Тоторо - тролль, или что-то типа того. Я думаю, это значит "Мой сосед - смерть". - Представляю, Ю, что ты скажешь о Spirited away. ) - О, это тоже страшный мультик. Ты знаешь, о ком он? - Я читала, что Миядзаки срисовал Чихиро с молодого старательного сотрудника студии, который добросовестно бегал с поручениями старших коллег. - Эээ.. нууу.. понимаешь, там действие просходит в бане. Клиентов в бане _всегда_ обслуживают.. ээ.. available women. Посмотри на её клиентов. Они все очень-очень грязные. У них грязные мысли, они грязные сами. А NoFace, чёрный персонаж в маске - он же совершенно фаллический. Он олицетворяет все грязные желания посетителей. - Только не говори, что Порко Россо.. - Ну, это как раз очень простая история. ) Она страшная по-другому, как Достоевский, когда однажды утром просыпаешься, а из зеркала на тебя смотрит свинья..

Началось в моем детстве, когда мне было лет 10. Моя улица расположена на окраине поселка, рядом с полем и лесами. Мы с друзьями всегда любили гулять на том поле, там много интересных и загадочных мест. И вот шли мы как-то туда с подругой, дорога пролегала на окраине поля и по одну сторону были густые кусты, растущие в канаве с грязной водой, а по другую - поле. Идем мы, идем, смотрю - лежат какие-то вещи на дороге вдалеке. Подошли, смотрим: лежит большая пластмассовая кукла с кудрявыми светлыми волосами, вся грязная и смотрит одним глазом.

Я взял ее в руки вертикально, открылся и второй глаз. А первый не закрывался как бы я ее не вертел и даже когда пробовал силой закрыть его, не закрывался и злобно смотрел на меня, как будто насквозь видит! Очень неприятно! Рядом на земле лежала поломанная и расплющеная грязная старая маленькая коляска для кукол, а рядом с ней... Череп. Похож на собачьий, щенка наверное, без нижней челюсти еще.

Решили мы выбросить эту противную куклу. Я взял ее за волосы и швырнул что есть сил в сторону тех огромных кустов выше нас в 2 раза. Она упала прямиком в них и шлепнулась в ту грязную воду. Череп я выбросил в противоположную сторону, а коляску оттянул и швырнул на обочину. Мы пошли дальше, все обсуждая находку, придумали ей имя, нафантазировали о ней всяких историй, а по возвращению домой, рассказали остальным друзьям. На следующий день со мной пошли двое других друзей, чтобы я показал то место. По дороге туда мне показалось, что в тех кустах (они очень длинные) промелькнули светлые волосы той куклы.. Но списал это на глюки. Потом еще раз! Наконец-то мы пришли, я все показал, рассказал, но не смог показать друзьям коляску.. Ее просто не было.

Спустя несколько дней в нашем кругу друзей разошлась неприятная новость - безследно пропал любимый пес одной из подруг. Вскоре пропал породистый кот у еще одной. И это продолжалось около 2х лет. У меня лично безследно пропали кошка, потом ее довольно взрослый котенок, потом моя любимая собака.

И такая история есть у каждого из нас. Мы еще много раз за это время ходили на то поле, замечали там странные вещи. Один раз я шел с той подругой, с которой нашли ту чертову куклу, вдруг ее взгляд стал стеклянным от ужаса и она заорала: "Бежим!!!". Бежали без остановки, а уже дома она сказала, что увидела куклу, стоящую среди поля и смотрящую в нашу сторону. Там же мы много раз находили отдельные кости, скелеты, черепы животных, расбросанные повсюду. Один раз в кустах нашли большую собаку с дыркой в животе. А еще один случай мне особенно неприятно вспоминать.. Я угодил ногой в ямку и в ней почувствовал что-то мягкое. Сама ямка была вырыта преднамерено. Идеальная квадратная форма, а на дне... Кусок собачьего туловища. Задние лапы, таз, хвост и часть брюха. Остального не было.

Спустя примерно 2 года все прекратилось. Одним летним днем я гулял на том поле один и нашел кое-что. Это была та самая кукла. Лежала она в метрах трехста от того места, где я ее бросил в кусты. У нее было полностью расплавленное лицо и туловище. Руки, ноги и волосы остались почти невредимы. Больше домашние животные не пропадали.

В общем, получилось так, что мне пришлось снимать квартиру. Искал не особо долго, благо финансы позволяли, Ну и, наконец, нашел. Хорошая однушка, без претензий, но чистенькая, от метро недалеко, мебель не особо старая, цена в рамках, не дорого, не дешево. Хозяйка живет через двор, если чего присмотрит за квартирой, сама не старая, и на истеричку скандалистку непохожа. Короче все весьма неплохо. Ну, заселился. И буквально на следующий день обнаружил, что протекают краны. Причем и на кухне и в ванной. Руки у меня, откуда нужно растут, прокладки поменял, вроде помогло. Через неделю протек чайник. Старый «тефаль» треснул у самого дна. Хорошо воды было мало, но на пол попало, а там был линолеум. Боялся вздуется, но вроде обошлось. Где-то с месяц прошел, я тогда работал как Папа Карло, домой приходил, пожрать, в душ и спать, с утра вскочил, кофе жахнул, на работу. Ну и под конец расслабиться решил, пивка глотнуть. Глотнул хорошо, предусмотрительно поставил рядом с кроватью полутаролитровую бутылку минералки. Хорошо помню, как ее ставил, даже не открывал. Утром пошарил рукой и не нашел. Она лежала в углу пустая. Я как-то напрягся, но потом сам же над собой и посмеялся, это ж надо за ночь такую бутыль воды осушить. Хоть и не помнил как ее пил, но иногда бывает, когда по пьяни и полусонный чего-то делаешь и не помнишь. А через неделю меня залило. Сидел ночью за компом и слышу, как вода в ванне тоненько так хлюпнула. Я туда, а там по стенке целые ручьи текут и хорошо хоть в ванну стекают. Она прям напротив входа стоит, поперек. Слева раковина с зеркалом, справа стиральная машинка старенькая. Так вот там воды не было, а по стене напротив двери текло, прямо в ванную. Я конечно поматерился, побежал наверх и только на лестнице вспомнил, что у меня вообще-то последний этаж. Ну, решил, что чего-то на крыше прорвало. Побежал назад в деспечерку звонить. Пока пробегал, все прошло. Что интересно даже краска не облупилась. После этого валяюсь утром в койке полусонный и ясно слышу, как на кухне кто-то ходит, и пару раз звякнул посудой. Я слегонца удивился, чего это хозяйка пришла. Больше не на кого было думать, ключи были только у нее. Ну, я встал, штаны натянул, иду на кухню, думаю счас спрошу чего, мол, надо. Захожу на кухню, а там никого. Вот тут очко реально заиграло. Стою посреди кухни и чую, как мурашки по спине бегают. Ну, постоял, вроде отошел. Подумал, во сне чего увидел. В тот вечер с друганом у него на хате квасил. Утром домой вернулся, и через часик хозяйка приходит. И хитренько так спрашивает, что это за девушка у меня появилась. Я смотрю на нее и недогоняю. С чего это говорю, вы взяли, что девушка появилась. А она отвечает, что вечером в окно смотрит, а у меня оказывается, свет в комнате горит, и в окне девичий силуэт виден. Стоит, в окно смотрит. Вот тут я кирпичик-то и выдавил. Говорю ей, что меня вообще-то вчера дома не было, я только вот домой пришел. Ну, она ухмыльнулась, говорит, ей без разницы, она типа все понимает. Ушла, а я сижу и как-то мне очень неспокойно. Ну, подумал, что тетка попугать решила. Спал я ночью плохо, от каждого шороха просыпался. Я вообще-то во всякую муть не верю, но тут что-то проняло. Утром проснулся, пошел в ванну умыться, зубы почистить. Сам сонный глаза еле открываются. Зеркало у меня прям над раковиной висит, пока зубы чищу всегда на свою рожу смотрю. Ну, вот стою я, и замечаю, как занавеска над ванной шевелится. Обернулся, посмотрел, чую, сквозняк по ногам тянет. Ну, ясно. Наклоняюсь к крану, набрал полный рот воды, выпрямляюсь и бросаю взгляд в зеркало. Из ванны появляется рука и шлепается на ее край. Зелено-синяя, длинная и страшно тощая. Я всю воду сразу проглотил, стою, и шевельнутся не могу. А из ванны вторая такая же появилась, словно там внутри, какой-то карлик у края стоит. И вижу, как эти руки напряглись, и оттуда показывается голова, до половины высунулась и смотрит на меня. Вроде женщина, волосы длинные, мокрые болтаются, только лицо сизо-зеленое. Я в это зеркало смотрю, и шевельнутся не могу, оцепенел весь. Кое-как голову повернул, глаза скосил, а в ванне ничего. Стоит, белеет. И тут я в зеркало снова посмотрел. А там это из ванны лезет, как слизь какая-то переливается, и на меня смотрит. Я так оттуда рванул, все рекорды скорости побил. Ни вещи не забрал ничего. Потом просил друга забрать, а сам в коридоре стоял, зайти не мог. Друган говорит, ничего он там не видел, только нахрена я все диваны водой залил, и зеркало в ванной разбил. А через пару недель я встретил хозяйку, ну и она начала расспрашивать чего я так резко убежал. Ну, и спросила, может я видел чего. Я так, в общем, отбрехался, типа как-то не очень там жить было. Ну, тетка повздыхала и говорит, мол, из этой квартиры уже трое сбежали. А до них там студентка жила ну и чего-то у нее переклинило, и она в ванне вены себе вскрыла. Она там неделю лежала пока ее хватились. В общем, пришлось ремонт полный делать. Вот так вот.

Цитата

Бежали без остановки, а уже дома она сказала, что увидела куклу, стоящую среди поля и смотрящую в нашу сторону.

"Знатно я сегодня пообедал", - подумал бомж Василич, - "Все таки кошки повкуснее собак будут! Жаль что приходится воровать их питомцев чтобы выжить". Василич посмотрел на куклу. В его глазах читалась жалость и скорбь. Кукла смотрела на него единственным глазом, а он пытался посмотреть на нее, но сквозь слезы видел только лишь размытый силует.
- Они думают у кукол нет души. Выкидывают их на свалку, в грязь. А ведь куклы тоже хотят чтобы их любили, чтобы о них заботились. Ты наверное думала, что когда тебя купят, с тобой будет играть маленькая девочка? Даст тебе имя, будет катать на коляске?

Но кукла молчала, все так же продолжая тоскливо смотреть на бомжа. Василич и не ждал ответа, он его чувствовал.
Вытерев слезы, он поставил ее посреди поля, среди остатков съеденых им собак и кошек:
- Вот, посмотри на них. У них нет души, они не люди... они не люди... Я приду вечером, будь здесь. Пойду поищу что нибудь поесть... я же не кукла - мне надо иногда есть. Может и коляску твою найду, как думаешь?
Василич улыбнулся и как ему показалось - кукла тоже ему улыбнулась.
- Опять наступает осень. Скоро начнется зима, Василичу будет тяжело, - подумала кукла и слегка прикрыла глаз, вспоминая как ровно 4 осени назад увидела то счастливое лицо купившей ее, девочки в магазине, поклявшаяся ей никогда ее не бросать.

amdx, зачетная точка зрения этой история

Вот еще нашла

Многие твёрдо верят в фразу «мой дом- моя крепость». Но чем уютнее и надёжнее эта крепость, тем сильнее шок, когда в ней происходит что-то за гранью разума.
Вера, женщина лет пятидесяти, разведена с мужем, детей от брака нет. В период с 1996 по 2001 жила в деревне Ногинского района (помимо обычных домиков, в этой деревне стоят две блочных пятиэтажки). Жила себе, жила, всегда была своей в любой компании, но вдруг неожиданно переехала. Соседи и друзья удивились- как так, Вера даже не попрощалась толком, очень на неё это не похоже. Ну, вскоре её практически забыли. Забыла и я её, тогда ещё малолетка, приезжавшая к бабушке на каникулы.

Но вот, буквально полгода назад, на другом конце города увидела знакомое добродушное лицо и не удержавшись подошла к старой знакомой. После тёплых приветствий Вера пригласила к себе в гости, в маленький ухоженный домик. Уже обсудив все насущные проблемы, перешли к событиям прошлых лет. Естественно, я поинтересовалась столь скорым и непонятным отъездом соседки. Она промямлила что-то насчёт кварплаты и плохих условий. Но не успела я утолить своё любопытство таким скучным, но повседневным ответом, как Вера выдала что-то несуразное:

- Вот знаешь что хорошего в этом доме? Нет труб и канализации.
- Странный повод радоваться, для многих это серьёзный недостаток.
- Для многих, но не для меня. Больше мне таких удобство не надо.

Дальнейшее с её слов.

«Приехала я в спокойное место, людей немного, все друг у друга на ладони. Купила на четвертом этаже квартиру, небольшая и светлая, живи да радуйся. Радовалась год, радовалась два, три, четыре. И вот на пятом году это началось…

Я вообще шумная, хожу громко, ничего странного в квартире не замечала, пока во время мытья посуды не услышала детский шепот. Дома кроме меня никого, обернулась на телевизор, радио- всё выключено. Пожала плечами и продолжила мыть тарелки. Опять какой-то голос и он отчетливо идёт из стока раковины. Выключила воду, наклонила голову и прислушалась. Вначале было лишь непонятное бормотание, как будто ребенок с осипшим голосом что-то сказать пытается. И звук этот медленно, но верно приближается.

Подумала на соседей снизу, но только отвернулась от раковины, как голос сразу набрал силу и четко произнёс «Как здесь тесно. Как здесь темно, не смогу пройти дальше.» У меня душа в пятки ушла, версия с соседями рухнула в секунду. Голос замолчал, причём такое ощущение, что застыл буквально под раковиной. Дрожащими руками сняла сетку со стока и заглянула в трубу. Ничего нет, вот только возникло ощущение, будто на меня пристально смотрят. Наскоро домыла посуду и ушла на улицу.

С неделю ничего не происходило, полностью успокоилась, пока не проснулась ночью. Лежу и понимаю, что с кухни (двери я не закрывала, при жаре хоть какая-то вентиляция в квартире) слышится то самое бормотание и тихое постукивание, будто чем-то по дну раковины стучат. Ногтём например. У меня от ужаса ноги отнялись, буквально доползла до двери и захлопнула. Прислушиваться к звукам из кухни не было ни малейшего желания, в голове только одна мысль билась как пульс «Не хочу, уберите, умоляю!..» Остаток ночи на балконе пробыла, почти не моргая смотрела на дверь- если ручка хоть чуток дёрнется, то сразу к соседям на балкон перелезу, уже не страшно ненормальной выглядеть, вот ЭТО на кухне много страшнее. К счастью больше ничего ночью не происходило.

На следующий день пошла на разведку к старожилам, узнать про странные вещи в доме и во всей деревне. Из всего сказанного только один вариант более-менее подошел: сатанист- самоучка, живущий через подъезд. Он якобы призывал всякую нечисть, пока не просыхающие и напуганные мужики не надавали ему по ушам. Но вот чувствую- не тот это случай.

Время лечит, через месяц всё казалось дурным сном, до того момента, когда я кинула в эту злополучную раковину кусок замороженного мяса. Ушла на час, вернулась готовить себе обед. Кусок мяса подозрительно уменьшился, но это не обеспокоило, а возмутило (опять воды накачали). Раздраженная попыталась взять его, но часть мяса в стоке застряла (куда только сеточка делась…) Дёргаю раз- плотно сидит, дёрнула второй, сильнее, вылетел кусок. Обкусанный снизу. А следом всхлип и глухой крик «Отдай!». И треск трубы, будто что-то наверх рвётся. Это было последней каплей, кинулась вон, собрала все нужные вещи, документы и бегом на автобус, к сестре. Отсюда уже нашла покупателей, продала квартиру, а у самой кошки на душе- нужно было сказать им! Да вот кто поверит, скажут, что напилась и привиделось.

Уже больше пяти лет прошло, а я всё гадаю. Что это могло быть? Что же такое мается в темноте и так жаждет сырой плоти?…»

При постройке Красноярской ГЭС водохранилище образовалось, оно же — Красноярское море. Кое-где поперек другого берега не видать, а в длину — так и вовсе сотни километров. И лес. Конечно, деревни, села, базы отдыха, опять же… Но далеко от них в одиночку ходить не стоит, да и вдвоем рискованно. Сколько видов зверья ушло из этих мест при строительстве ГЭС… А сколько новых завелось…

Ильич и Алексеич (друг друга по отчеству звали, потому как оба Николаи) с мая начинали места искать — где после нереста рыбу ловить, а где и просто на берегу день и ночь за разговорами провести. Ильич раньше охотой промышлял, но артрит на коленях с этим еще лет пять назад покончил, а вот баек осталось еще лет на десять.

В июне две тысячи девятого так они и сидели. На редком пологом берегу деревья отступили от воды метров на пятнадцать, образовав травянистый пляж. Моторную лодку привязали к сосне, там, где лес вновь подбирался к воде. Волны реки тихо гудели, походная печка почти не давала света.

— Ильич, я отойду, — Алексеич направился к кустам, росшим у самой воды. Если по-маленькому — оно лучше так, в воду, чтоб запахом не привлечь кого. Да и природе не вредит.

Через пару минут после того, как шум реки скрыл его шаги, мечтательный голос Алексеича раздался слева, из леса:

— Что за ночь, а? Глянь на небо!

— Ты чего там забыл? — мотнул головой Ильич. — А? Живот, что ль, подвело? Лексеич?

Николай Ильич подождал ответа, и, не дождавшись, вытащил из рюкзака рулон туалетной бумаги, подошел к соснам и вгляделся в темноту:

— Куда тебе кидать, голос подай!

* * *

Алексеич, справив нужду, прошелся до лодки, проверил, как держит канат — хорошо держал. С того места, где они расположились на ночевку, донеслась какая-то возня. Широкое водное пространство к громким крикам не располагало, так что Алексеич просто зашагал обратно, не упуская из виду огонек печки. Когда был уже недалеко, раздался голос Ильича:

— Ты чего там забыл?

— Да лодку провер…

— Ты чего там забыл? — перебил Ильич.

В интонации друга что-то Алексеичу сильно не понравилось, но ноги уже вынесли его к кругу света. Вещи лежали как раньше, только один из рюкзаков зевал распахнутым карманом. Метрах в четырех белело что-то длинное, скрученное — рулон туалетной бумаги, размотанный конец которого терялся в темноте среди деревьев. Оттуда, от узловатых сосновых стволов, голос Ильича сказал:

— Куда тебе кидать, голос подай!

И интонация, и сами слова были не к месту. Алексеич переступил ногами, хрустнула сухая хвоя.

— Ты чего там забыл?

Вот что не так было… не менялась интонация. Как записанная на пленку, раз за разом. Алексеич смотрел на рюкзак и слушал, как в горле начинает трепыхаться пульс.

— А? Живот, что ль, подвело? Лексеич? Ты чего там забыл? Голос подай!

Никого между деревьями не видно… Света мало, конечно, но уж движение какое-нибудь он бы разглядел. Шаги бы какие-нибудь… В неподвижной тишине раздалось умиротворенное хмыканье Ильича:

— В августе и не такое небо будет, звезды будут — во!

А потом добавило другим, смутно знакомым голосом:

— Ильич, я отойду.

В ушах у Алексеича зазвенело, от головы в ноги бросилась горячая слабость. Кто бы ни стоял там, среди сосен, он не понимал смысла произносимых слов. Что за тварь бродила сегодня в темноте вокруг них? Запомнила звуки речи и подманивала ими человека, как охотник подманивает птицу манком? Один из древесных стволов пересекла тень — чернее черного. Мелькнула мысль об Ильиче и пропала. Захотелось лечь и закрыть глаза: не видишь — не знаешь. Подкосилась в колене нога, и теряя равновесие, Алексеич задел печку.

Раскаленное железо отрезвило.

Заорав бессмысленно, срываясь в визг, он схватил печку за ее короткие горячие ноги и рубанул ею темноту. Труба отвалилась, вылетевший сноп искр ожег руки и лицо, но Алексеич этого не заметил.

— Сука! Сука! Сдохни! Сука!

Алексеич пятился к берегу, держа печку перед собой, ничего не видя из-за мельтешащих в воздухе искр. Что-то ринулось из темноты, но Алексеич, крутанувшись вокруг себя, с размаху швырнул печку навстречу. Звук удара дал ему сил бежать.

В лодку он прыгнул с разбегу, отчего она, прошуршав по траве и песку, сошла в воду, натянув канат. Даже не дрогнув, Алексеич потянул из-за голенища охотничий нож и в два взмаха тугой канат перерубил. Лодку отнесло от берега и медленно закрутило в омуте.

Поверхность реки была полна лунных бликов.

Алексеич замер. Берег стоял темной стеной, оттуда не доносилось ни шороха. Теперь затаиться… Он медленно, беззвучно перебрался на корму. Завести тихо не получится, ну тут уж — не подведи!

В полуметре от кормы бликующая вода разошлась. Раскрылась щель широкой пасти:

— Что за ночь, а? Глянь на небо!

* * *

Алексеича так и не нашли. Лодку затянуло в заводь ниже по течению. А Ильича, говорят, медведь пожрал — кто ж еще так кости обглодает?

Живу в частном секторе, довольно новом, находящемся на краю города среди полей. Когда мы закончили строительство и переехали в новый дом, на большинстве соседних домов или еще сохла штукатурка, или процесс возведения шел полным ходом. Мой дом – крайний на закрытой улице, ограниченной от внешнего мира и городской суеты большим забором и калиткой с замком. Окна моей спальни выходят на задний двор, соседние участки и фонарь, стоящий на центральной параллельной улице, бивший прямым лучом в мое окно.

Замечу, что соседи мои не шибко дружат с флорой и предпочитают деревьям бассейны, газоны, клумбы, в крайнем случае – кусты. Кровать моя стоит поперек относительно окна и сплю я всегда к нему спиной, так как ночью в глаза бьет все тот же далекий фонарь, а утром – солнце из-за восточной стороны. Таким образом, засыпаю я всегда медитируя на белую штукатурку каминной трубы, находящегося в противоположной от окна стене. Из-за фонаря, комната ночью всегда залита тусклым холодным голубоватым светом, так, что видно четкие очертания всех предметов, вплоть до узоров на обоях. Спальня моя на втором этаже, в ней два окна, оба на одной стене; сразу под ними крыша на три метра выступающей веранды, то есть, если стать на неё, то в моем окне человек виден в полный рост до щиколоток. Ниже станет понятно, почему я акцентирую на всем этом внимание.

Когда мне было 16 лет, через год и месяц ровно после переезда в новый дом, умирает мой отец. Опустим трагизм ситуации, в доме переполох, толпа сочувствующих и все такое. Среди них и подруга моего детства, Ира, с который мы с пеленок не разлей вода из-за тесной дружбы наших матерей, с первого класса за одной партой и, в общем-то, она была мне как сестра, а родителям -как дочь. У неё никогда не было отца, только пьянчуга отчим, которому было на неё глубоко наплевать, так что мой отец был ей как родной, и горечь утраты не прошла мимо неё. Оставалась у меня ночевать она несколько раз в неделю минимум на протяжение 15-ти лет дружбы.

В ту же ночь, в день его смерти, она осталась со мной в качестве моральной поддержки. Помимо нее, так же осталась и наша домработница, ставшая за долгие годы близким другом семьи. Если, не приведи Боже, кто-то из вас терял близких, возможно, вам знакомо состояние, когда не осознаешь до конца реальность происходящего и сохраняешь эмоциональное хладнокровие. Кажется, что все происходит не с тобой, как будто ты смотришь какой-нибудь низкопробный фильм с драматическим сюжетом, отнюдь тебя не цепляющим. У меня была именно такая реакция, поэтому ближе к двум часам ночи, когда все разошлись по комнатам, мы с Ирой просто легли в кровать и пожелали друг другу спокойной ночи, без слёз и стенаний. Некоторое время мы обе молча лежали на спинах, изучая потолок, каждая думая о своём. На какое-то время в комнате нависла звенящая тишина, но вскоре она была нарушена – Ира начала о чем-то говорить, я сейчас уже и не вспомню даже о чем именно.

Поначалу я лаконично отвечала ей, а потом вовсе повернулась на привычный мне левый бок, и перестала её слушать. Она продолжала что-то говорить, а я равнодушно изучала статичным взглядом пляску теней на белой штукатурке. Не знаю точно сколько времени прошло прежде, чем мой разум просветлел и меня не прошиб холодный пот – за год теней-то отродясь не было! Впервые в жизни я почувствовала шевеление собственных волос. Стала вглядываться в них и чем пристальнее, тем сильнее становилось ощущение, что меня погружают в бочку с ледяной водой. Даже неумолкающий голос подруги слышался издалека и искаженно, словно она находилась не под боком, а над водой, если бы я была под толстенным слоем оной. К горлу подступил ком – я не могла выдавить из себя ни звука, тело словно свинцом налили – ни шелохнуться, ни моргнуть. Мой разум всегда странно реагирует на любой стресс, поэтому, когда оцепенение постепенно стало отпускать, не отрывая охреневающего взгляда от стены, я смогла только выдавить, наверное, самую нелепую фразу из всех возможных в такой ситуации:
- Ира, извини, что перебиваю, но… посмотри, пожалуйста, на стену.
Видимо, с моим голосом все же было что-то не так, потому что подруга вмиг смолкла, почувствовав подвох, и я ощутила, как она вся сжалась, видимо, натянув на нос одеяло. Ибо прозвучавший ответ доносился сквозь ткань:
- Нет, не буду!
- Посмотри! – рявкнула я и, видимо, именно это вывело меня из ступора, так как в следующую минуту я подорвалась на кровати и во все глаза уставилась на окна. Ира все же высунула нос и боязливо повернулась к стене, после чего издала непонятный звук – то ли стон, то ли подавила икоту. Затем она повернула голову в сторону окон вслед за мной и застыла в ужасе… как и я. Теперь нам открывалась полная картина происходящего.

Тени эти состояли из десятка минимум человекоподобных фигур, рыскающих за окном туда-сюда, припадающих к стеклам, словно бьющаяся моль. Одни перемещались от одного окна к другому какой-то крадущейся быстрой походкой, подняв хищно растопыренные скрюченные пальцы на уровне груди, то возвращались, вторые же неестественно длинными пальцами (раза в два длиннее обычных пальцев кисти человека), казалось бы, ощупывали каждый миллиметр окна в поисках заветной щели. В моей голове промелькнула мысль, что именно в эту ночь я забыла открыть окно, так как всегда сплю с открытым… и слава Богу.

Их тела были долговязыми, гибкими, но с четкими очертаниями головы-тела-рук-ног на подобие человеческих, только намного более изящнее. Руки были длиннее, тонкие и, смею предположить, о-очень цепкие; череп был несколько удлинен по сравнению с человеческим и, как мне показалось, не имел волос, очертания скорее напоминали какие-то наросты, бугры; лицевая часть черепа также была сужена и удлинена по сравнению с человеческим, насколько это можно судить по одним лишь очертаниями, нижняя челюсть существенно выступала вниз вместе с заостренным подбородком, иногда они хищно скалились и… содрогались от беззвучного хохота. Для них это было словно увлекательная забава, шарада, сопровождающая безудержным весельем. Некоторые из них пританцовывали, иногда начинали нетерпеливо подпрыгивать, виться вокруг своей оси и с еще большим рвением бросаться на окна.

Их движения были быстрыми, хаотичными, какими-то… ломанными, дерганными, неестественными, напрочь лишенными плавности. Это было существенным аргументом в пользу того, что за один день не могли в пределах луча света вырасти деревья и покачиваться из стороны в сторону, скажем, от ветра. До фонаря деревьев нет и не было, там вообще НИЧЕГО НЕТ. Пока я лихорадочно все это обдумывала, один из ночных визитеров, самый усердный, ощупывающий оконную раму все это время, словно понял, что его засекли и замер на миг, уставившись на нас. И хоть мы не видели его лица, мы совершенно явно ощутили его взгляд, пронзивший нас насквозь ледяными иглами. Затем он медленно прижался лицом, или что там у него, к окну, словно хотел получше разглядеть нас сквозь полупрозрачную тюль… или желал, чтобы мы рассмотрели его… не могу объяснить почему, но я уверена, что в эту минуту он хищно оскалился… или улыбнулся? Как бы то ни было, его тонкая рука медленно поднялась вверх, прижалась к стеклу и еще медленнее поползла вниз. Наш слух рассек отвратительный мерзкий скрип тонких, словно острые лезвия, когтей по стеклу, в следующий же миг заглушенный нашим пронзительным ором в две глотки.

Не помню, как мы подорвались с кровати, как выбежали из комнаты и бежали через весь дом. Пришла в себя я только в гостиной, когда почувствовала, что мне катастрофически не хватает воздуха – все это время мы голосили без продыху. Ясное дело, что все спящие тут же попадали с кроватей и, полураздетые, повыбегали из комнат, пытаясь понять кого убивают и где, даже моя полуглухая прабабушка, которую не разбудишь и тромбоном над ухом. К моменту, когда нас обнаружили, Ира уже вовсю бегала по всему дому, проверяя все форточки, я же пила второй стакан воды залпом, пытаясь унять дрожь. На вопросы никак не получалось внятно ответить, язык не слушался, удалось только промычать про комнату и окна. Моя мать, сердито поджав губы и назвав нас истеричками, пошла в мою спальню, я же безвольно поплелась за ней, меланхолично размышляя о том, что умирать – так вместе. Перед дверью я на какое-то мгновение замешкалась, но, услышав отборный мат, все же заглянула. Моя интеллигентная мама сидела на кровати с глазами-блюдцами и тихо бранилась, не в состоянии подобрать литературных слов. Я прислонилась к дверному косяку и размышляла о том, что нам конец – если уж у матери такая реакция, которую в принципе уже ничем удивить не возможно, тогда дело обстоит действительно плохо.

Паника и страх сменились полной апатией. Через несколько минут в комнате собрались все обитатели дома и глазели на тени, которые, в свою очередь, словно позировали, наслаждаясь произведенным эффектом. Выйдя из ступора, мать постаралась успокоить, мол, если за все это время не проникли, то и не проникнут. Осмотрели все окна в доме – занимательно было то, что они все были чисты. Все, кроме моих. Даже окна гардеробной и комнаты сестры, выходящие на тот же злополучный фонарь, были девственны. По счастливой случайности, после Маковея у нас дома пылился свяченый мак, который нам зачем-то презентовали соседи, им тут же запечатали все окна и дверные проемы. Замечу, что сама бы в жизни так не сделала, но в ту минуту была согласна на все. Через некоторое время все разошлись по комнатам, мы же с Ирой, ясное дело, до утра сидели на кухне и чашку за чашкой хлестали кофе с коньяком. Разумеется, как только стало светло, мы уже торчали в окне чердака с биноклем, и во всю изучали местность между моим домом и фонарем – конечно же, мы там ничего не обнаружили, даже маленького кустика. На окнах так же не осталось никаких следов ночного происшествия.

Пока не прошло 40 дней, они навещали меня еженощно, но проникнуть в комнату не могли. Далее до полугода стали появляться реже, через день или пару раз в неделю, в течение второго полугодия и вовсе до нескольких раз в месяц. На второй неделе я к ним привыкла и перестала обращать внимание – бьются и бьются, главное, что не мешают. Нервируют – да, но это дело привычки. Сейчас они появляются крайне редко, может раз в год, а могут и раз в два. Задаваясь себе вопросами кто, или что, они; что им нужно и как это все связано со смертью отца, понимаю, что вопросы эти – очередные из разряда риторических и ответы на них врядли узнаю когда-либо.

Был он на соседней улице, около заброшенного дома. Странный такой Колодец. На первый взгляд, вроде бы, ничем не примечательный. Но стоило лишь подойти к нему… Сразу – страх панический, необоснованный. Чем ближе Колодец, тем страшнее – кажется, что заглянешь в него и упадешь, обязательно свалишься в темную пропасть. Многие этого Колодца боялись. И что странно: если бросишь туда камушек, то НЕ УСЛЫШИШЬ, как он об воду ударяется. ТИ-ШИ-НА. Хоть расстояние до воды невелико – можно стать рядом и наблюдать, как она колышется.

А сколько в Колодце этом кошек потонуло – тьма!.. Подойдет, бывало, кот, прыгнет на край и сидит. Час сидит, полтора, а потом в Колодец падает. Как мешок с цементом. Сам я, конечно, не видел – люди говорили. Сказывали и другое – как-то бабка местная своего кота оттуда забрала и унесла домой, а через неделю муж ее потонул. Ночью, под дождем, возвращался он со смены. И то ли голова у мужика закружилась, то ли еще чего… Упал в лужу и захлебнулся, от Колодца недалеко. С тех пор многие старались это место стороной обходить.

Говорили, что в заброшенном доме никто подолгу не жил, не мог жить. Родители детей от этого дома, и от Колодца заодно, гоняли, а те все равно шастали – интересно же, жутко, тревога опять-таки странная.

И то удивительно, что в этом Колодце даже резиновые мячи, полые внутри, тонули. Да и прочие вещи, которым в воде тонуть вроде как не положено. Чего туда не запустишь – все в глубине исчезает! Бросишь, к примеру, шарик теннисный или кораблик бумажный, вода колыхнется – а звуков никаких. Потом только предмет ме-е-е-е-дленно так под воду уходит. Страшно становилось, очень страшно…

…Обзавелся заброшенный дом новыми жильцами. Они-то Колодец и засыпали, когда фундамент под гараж рыли. Через месяц хозяин с крыши упал – антенну пытался установить, да и сломал себе шею. Год прошел – и вдова его опять замуж вышла, а еще через год ее муженек новый по пьяному делу зарезал.

Снова осиротел дом на соседней улице. Никто его покупать не хочет – слишком уж слава дурная. А возле того места, где колодец был, часто коты сидят. Люди говорят, что многие животные потом болеют и умирают вскоре.

Да что коты! Сам через годы вспоминаю его – и мурашки по коже… Может, и правда, что колодцы, да и вода вообще – дверь в иной мир? Вот только мир этот неприглядный какой-то. Пугающий.