Должнк

Празднование юбилея подходило к концу. Раздухаренные танцами гости переводили дыхание, улыбались друг другу и доливали в бокалы остатки вина из разных бутылок, легко смешивая сорта: выходило вкусно и душевно. Дети налегали на шоколадный торт, из которого заблаговременно убрали свечи, и тянули руки за добавкой. А бабушка Катя и деда Коля, весь вечер не покидавшие своих почетных мест, громко вспоминали веселые истории из своей жизни и жизни их огромной семьи. Они хохотали до слёз и подкалывали участников этих забавных сюжетов — своих взрослых детей, внуков, правнуков, племянников, а также бесчисленных друзей, соседей и коллег, которые когда-то давно стали почти родными. За пятьдесят лет совместной жизни они накопили огромный багаж человеческих связей, и теперь этот багаж уместился за большим столом — ел, пил, смеялся и поднимал бокалы за здоровье бабушки Кати, которая праздновала свой семидесятый день рождения в кругу самой родной компании на свете.

Деда Коля не отходил от бабушки ни на секунду, словно привязанный к ней невидимой нитью. Весь вечер он держал ее за руку, следил, чтобы в ее тарелке всегда лежали любимые томаты черри, листья салата и горчичный соус, а хорошо прожаренное мясо без жил он нареза́л для нее на тонкие кусочки, которые было удобно пережевывать. Казалось, для него в этом зале никого не существует, кроме нее.

— Баба Катя, а как вы с дедушкой познакомились? — спросил вдруг маленький ангелочек, которого впервые привезла в страну эмигрировавшая восемь лет назад внучка юбилярши.

— Она меня за долг на себе женила! — чуть громче чем следовало, ответил за бабу Катю дед, и стол взорвался заливистым смехом.

Родные слышали эту историю тысячу раз, но каждый раз, когда дед рассказывал эту семейную байку, не могли сдержаться, потому что он делал это с таким азартом и так смешно выпучивал глаза, словно в реальном времени переживал события этой невинной небылицы. А бабушка только качала головой и театрально закатывала глаза, поглядывая на неугомонного рассказчика.

— Опять ты за свое, — обиженно махнула рукой баба Катя.

— Правда. Так и было! — обвел осоловелым взглядом гостей дед и звонко чмокнул супругу в щеку, чего та совсем не ожидала.

— Фу, лука наелся! Отстань, — толкала его баба Катя, а дед снова порывался ее поцеловать.

— А расскажи, деда! — умолял маленький иностранный правнук.

— Значится, дело было так, — хлопнул в ладоши дед, и весь стол затих, готовясь в очередной раз выслушать историю, которую уже знал наизусть и которую дед с гордостью именовал «похищением века». — Собрался я, значится, жениться.

— На бабушке? — спросил ангелочек.

— Да, только не на вашей, — отмахнулся дед и засмеялся, глядя, как зарделась супруга. — Да и не были мы тогда стариками. Значится, молодыми были, как твои родители сейчас, — он на секунду задумался, — даже еще моложе, да. А денег на свадьбу не было. Жили впроголодь. Одни штаны на всю семью носили, — дед подмигнул, и правнуки хором засмеялись. — Красивая у меня невеста была. Из городских. В институте обучалась, папаша у нее доктор наук. Квартира в городе трехкомнатная, хорошие знакомые в Минводах. На отдых, значится, ездить можно было по блату. А к нам в деревню она, значится, приезжала только на лето — к своим бабке и деду. Вот мы с ней и гуляли.

Баба Катя во время рассказа смотрела в сторону уставших музыкантов, по третьему кругу гоняющих любимую песню ее молодости, и, кажется, ностальгировала по давно ушедшим дням.

— Ну так вот. Денег у меня, значится, не было, а родителям невесты надо было показать, что я не последний оборванец. Ну и решил я, значится, пойти на дело, — заговорщицки понизил голос дед.

Дети пересели поближе к старику, а самый младший изумленно переспросил:

— На дело?

— Ага. У соседей наших, как я слышал, был кое-какой капитальчик припрятан. Они из зажиточных были, имелось кое-что в закромах. Ну вот я ночью и залез к ним. Возьму, думаю, что-нибудь ценное, а потом, как в город переберусь, на ноги встану, так долг и верну.

— И что, нашел? — загорелись глаза у ангелочка.

— Еще как нашел! — гордо выпятил дед грудь. — Вазу нашел царских времен. Красивую, отделанную каменьями и золотом. Давно я про вазу эту слышал. Сосед, отец бабы Кати вашей, как-то моему папане по пьяни проболтался. Даже сказал, где спрятана.

— И что? И что?

— И всё. Нашел, схватил и побежал к окну, через которое залез. А там ваша бабка с ружом стоит, — дед загоготал, а бабушка наконец дослушала песню и повернулась к рассказчику. — Молодая, красивая, грудь ходуном ходит, глаза горят пламенем, злая как черт, — дед описывал бабушку, и глаза его самого блестели так, словно он всё это переживал в моменте. — На место, говорит, поставь, или путевку в рай тебе выпишу.

— А ты?

— А я говорю: не чуди, дура. Сейчас поставлю. Ружо только убери, пока делов не наделала.

— А она?

— А она на дуру обиделась и курок взвела. Ну я с испугу и уронил вазу.

— Криворукий, — вполголоса вставила свои пять копеек баба Катя и оскалилась так, словно дед только что эту вазу разбил.

А деда Коля тем временем продолжал, размахивая руками и изображая ту самую отважную девушку с ружьем, и гости, уже забывшие, сколько раз слышали эту историю, вновь покатывались со смеху, будто в первый раз.

— Ты, говорит, хрен безрукий, разбил семейную реликвию. Если бы ее продать прямо сейчас, то на вырученные деньги пятьдесят лет можно прожить. Ты меня, говорит, значится, оставил без приданого, и теперь эти разбитые годы должен мне компенсировать.

— Так и сказала?

— Ну почти. Я прямым текстом не буду за столом повторять, не сто́ит, — дед с опаской покосился на бабу Катю.

— Ну а ты что? Сдался?

— Конечно. У нее ж ружо. Пришлось остаться и отрабатывать долг. Ремонт дома делать, за скотиной ухаживать, дрова рубить. Потом твоя бабушка, — посмотрел он на младшего правнука, — и ваш дедушка, — повернулся к остальным детям, — родились. Пришлось жениться, в город перебраться, в школу их отдать. Там я на права выучился, стал водителем при заводе работать, потом, значится, квартиру получили. Ну и так далее. Отрабатывал, в общем, долг.

— А чего же ты не сбежал? — спросил малыш, и в его глазах застыло искреннее детское недоумение.

— Так как сбежишь-то? У нее ж ружо. Найдет — прикончит. Я ее знаю, она у нас слов на ветер не бросает, — повернулся дед к бабушке, а та смерила его суровым взглядом.

Через секунду уже весь стол гоготал, а деда Коля и баба Катя снова обнимались и целовались, как весь этот вечер.

Вскоре музыканты отыграли последний аккорд и, выдохнув так, словно отработали смену на заводе, стали убирать инструменты. Появились официанты, собрали пустые тарелки и бутылки, раздали гостям одноразовые контейнеры для еды. Дедушку и бабушку, навьюченных сумками с подарками, проводили до такси всей ватагой и, еще раз горячо расцеловавшись с ними, отправили домой.

Поднявшись на родной этаж, они зашли в свою квартиру с давно устаревшим евроремонтом и вечным запахом слегка пережженного кофе и каких-то мазей, положили ключи в блюдце на тумбочке, переобулись каждый в свои тапочки. Сумки с подарками оставили на полу в кухне, открыли окно на проветривание. Бабушка поставила чайник, а дед достал таблетки из аптечки и поделил, кому как назначено врачом.

Через десять минут они уже сидели за столом и пили чай в абсолютной тишине.

— Ну что, долг выплачен, — ни с того ни с сего заявила баба Катя, когда супруг сделал очередной глоток и чуть не поперхнулся от такого заявления.

— Ты о чем?

— Я про вазу. Отработал ты ее. Притом давно уже. Месяц как срок вышел.

— И что ты хочешь этим сказать? — не понимал намеков деда Коля, которого этот разговор заставлял нервничать. — Что мне пора собирать вещи, что ли?

— Это уж как ты сам решишь, — хмыкнула супруга. — Ты теперь свободный человек, можешь идти хоть на все четыре стороны, а можешь остаться. Решать тебе. Вот только есть одна небольшая заминочка…

— Ну и что за заминочка? — деда Коля напрягся еще сильнее.

— Да дело в том, что ваза эта никакая не ценная была. Папаня мне тогда сказал, что придумал он всё. Из наследства у нас только фамилия была, и ту мы прикрывали другой, а вазу эту он у какого-то цыгана купил по пьяни, а когда пытался продать, то ему сказали, что никакие это не драгоценные камни и не золото, а стекляшки да дешевая позолота.

— Так это что же получается, — деда Коля с шумом отодвинул стул и встал из-за стола, — я всю жизнь несуществующий долг отрабатывал?

— Получается, что так, — баба Катя безразлично помешивала ложкой остывший чай.

— Так что ж ты раньше-то молчала?

— Боялась, что уйдешь, — она подняла на него внезапно намокшие глаза, и попыталась погладить по руке, но муж руку отдернул и ушел в комнату. Оттуда начали доноситься какие-то звуки. Кажется, он рылся в вещевом шкафу.

«Уйдет», — подумала баба Катя и сердце свело тупой болью. Она хотела вытащить таблетку из упаковки, но пальцы не слушались, и белый кружочек упал, закатившись под стол. Баба Катя снова прислушалась. Муж продолжал шуметь в комнате. Что же она наделала? Надо было молчать! Хотя сколько можно? Пятьдесят лет молчала… А вдруг завтра все кончится? Сосулька на голову или инфаркт. И что тогда? Унести это все с собой в могилу? А вдруг там, наверху, спросят за эту ложь. И что сказать? Я любила, потому врала? Ну не-е-т, так не пойдет. Баба Катя знала, что придется рано или поздно сознаться. Знала, что всю их жизнь она заставляла его быть с ней во имя придуманного долга. А что, если он не любил ее никогда? Что, если вся эта жизнь была бутафорией? Она знала мужа: человек слова. Раз обещал отработать — сделает, хоть ценой собственной жизни. Тревога становилась все гуще, в глазах темнело, а может это просто фонари за окном потухли, как всегда. «Уйдет, — повторила она уже шепотом и закрыла глаза руками. — И я отпущу. Ей богу отпущу. Ну не имею права не отпустить».

— Руки вверх! — возник в дверях кухни дед Коля и, вскинув на плечо выбивалку для ковров, нацелил ее на бабу Катю. Взгляд был таким серьезным, что баба Катя на секунду поверила — выбивалка и правда сейчас выстрелит.

— Это что? — уставилась она на мужа.

— Это угроза, — металлическим голосом заявил тот. — Ты мне задолжала по-крупному. Лишила меня жизни, обманом привязала к себе.

— Знаю, Коль, знаю, — слезы покатились по морщинистым щекам. — Прости меня за всё! За годы лжи, за брак ненастоящий, за вазу эту проклятую...

Деда Коля молча выслушал эту тираду, а затем сделал вид, что перезаряжает выбивалку.

— Ну теперь ты мне задолжала, значит. Пятьдесят лет, будьте любезны, отработать.

— Как отработать? — баба Катя притворилась, что ничего поняла, а сердце уже забилось ровнее, страх отступал.

— Как-как, глупые вопросы какие-то. Любить, значит, холить, лелеять и потакать всяческим желаниям. Кофе в постель, массаж ступней, ласки по первому требованию.

— Ты это... на поворотах-то плавнее заходи, а то заносит, — нахмурилась баба Катя, а сама уже не могла сдержать глупую улыбку. Она вытерла щеки и громко выдохнула.

— Ладно, ладно, — опустил выбивалку дед Коля. — Ну хотя бы кофе в постель можно пару раз в неделю? И чтоб любовь — до гробовой доски.

Баба Катя кивнула.

— Можно, конечно можно. Долг, как говорится, платежом красен. Пойдем спать, завтра с утра начну отрабатывать, а сегодня прошу дать время на подготовку.

Александр Райн

Дорогие читатели, приходите на мои литературные концерты. В августе еду в Ставрополь, Пятигорск и Владикавказ. Буду очень рад вам!