Необъяснимые явления, паранормальные случаи

Я — лунатик. Началось это давно, в детстве, когда отчим сказал, что я разговариваю во сне. Меня он тогда этим не удивил, как и тем, что добавил через пару месяцев, что я, оказывается, ещё и хожу во сне. Я даже гордилась этой своей особенностью. Потом я уехала в другой город учиться, и мои ночные походы прекратились. Но всё началось снова на выпускном курсе.

Как-то утром соседки по комнате сказали мне, что я стала ходить во сне. Сначала они думали, что я просто просыпаюсь ночью и иду в туалет по каким-то своим женским делам — они слышали, как я закрываю дверь туалета на щеколду, как мою руки и так далее. Потом одна из соседок насторожилась. Она каждый раз просыпалась от скрипа моей кровати, и в одну из ночей увидела, как я выхожу из комнаты и иду куда-то в коридор. Дверь туалета не скрипела, вода в кране не бежала, и соседка сделала вывод, что я бродила где-то по этажу. Я и сама стала замечать, что после сна у меня постоянно грязные ноги — в песке и в какой-то саже. Я стала принимать на ночь снотворное, и на какое-то время все прекратилось.

Но прошло около полугода — и все началось по новой. Я вставала ночью на кровати и стучала в стекло, выходила из комнаты, шла на балкон, гремела посудой и однажды даже взялась за нож. К счастью, обошлось без происшествий, но после этого стали запирать на ночь балкон и прятать ножи.

Я закончила учебу, устроилась на работу и стала жить с парнем в съемной квартире. Лунатизм отступил, но, как обычно, не навсегда. Вскоре ночные прогулки возобновились, и более того — мне стали сниться очень реалистичные сны о том, как я хожу во сне, но при этом я видела себя как бы со стороны. Мне это даже нравилось, пока однажды ночью мне не приснилось, что я прыгаю со своего балкона на десятом этаже… Очнулась я в больнице. Не поверите — я сломала ногу! Только ногу, упав с такой высоты! Вроде бы невероятное везение, но мне стало страшно. Я снова стала принимать снотворное, чтобы не ходить во сне. Это опять сработало — сомнамбулизм пропал, и я стала восстанавливать здоровье. С парнем мы разошлись, и я стала жить одна.

На прошлой неделе ко мне приехала кузина погостить на пару недель. А вчера мне приснился сон, будто я задушила ее и спрятала тело на балконе… Проснулась в холодном поту. Кузина спала в гостиной на диване, а я в спальне. Сейчас ее там нет. Дверь на балкон приоткрыта. Ее телефон не отвечает.
Я не пойду на балкон.
Я не пойду на балкон!
Я не пойду на балкон…

В детстве я очень боялся леса… Совсем малявкой я был, когда бабушка привезла меня на лето к себе, в один из ссыльных посёлков, что постепенно угасают теперь на дальнем севере нашей области. Это лето было самым сказочным летом моего детства… До сих пор в моей памяти запах пирогов из печи, пыльный чулан, полный таинственного хлама, залитая солнцем трава у ворот, чёрный от времени забор, бескрайний огород с кустами смородины и ровными рядами картохи, лесопилка и чудовищные завалы досочной обрези на краю посёлка. И лес вокруг. А точнее — тайга. Безбрежная, тёмная.

Ввиду юного возраста, я избежал непременного среди деревенской пацанвы мордобития, и сразу был принят в ребячью стаю на правах мелкой личинки. Тем боле, был не какой-нибудь залётный городской — а «Евдокии Степановны внук».
Целыми днями мы носились по посёлку, суя нос куда ни попадя. Как стая воронят таскали с чужих огородов чахлую морковку и зелёный лук. Играли в войну и разбойников, забытую в городе лапту, а вечерами или срывались в клуб «на кино», или жгли костёр, и отмахиваясь от комарья и мошки травили всякие пацанячьи байки.

По большей части, были это пересказы фильмов или книжек. Но были и самобытные страшилки. Про мертвецов с кладбища, что ходят возле околицы по ночам. Про проклятого сумасшедшего деда, который был охранником в лагере и убивал зэков штыком в сердце. Про татарку-колдунью, которая насылает порчу. И, конечно же, про всякую лесную нечисть — Бабку-Ёжку, Волков, Лешего, и (местная специфика) беглых Зэков-Людоедов и Секретный Объект. По наивности своей, принимал я эти байки за чистую монету, и ложась спать долго трясся под одеялом, воображая себе всякие ужасы.

А однажды, вдруг, внезапно, к нам пришёл настоящий Ужас.
Всё было как обычно — светлый северный вечер, пахнущий костром, печёной картохой, и сыростью. Блестящие глаза мальчишек, огоньки папирос, огни деревни. Крики ночных птиц, тёмная кромка леса поодаль, и негромкий, монотонный голос рассказчика… Мы опять разошлись за полночь. А утром, меня неожиданно разбудила бабка — узнать, не знаю ли я чего про Лёшку. Оказывается, прибежала его мать — не может найти сына. Я, заспанный, вышел во двор к тёте Наде, и честно всё рассказал — как сидели рядом у костра, как дружно разошлись по домам. К обеду стало ясно — Лёха пропал. А к вечеру уже весь маленький посёлок гудел как растревоженное осиное гнездо.

Взрослые и ребятня обшаривали чердаки и сараи, прочёсывали опушку леса. Ничего. Вечером, вместо привычных посиделок у костра, мы все сидели по домам. И я отчётливо помню, как вязкий, липкий страх сгущался вокруг, неслышно бродил по пустым ночным улочкам, заглядывал в окно — пока не вернулась бабушка. С ней стало тепло и нестрашно.

На следующее утро, Лёха так и не объявился. Тогда к поискам приступили уже серьёзно. Вызвали участкового из соседнего посёлка. А мужики — у кого были собаки — принялись прочёсывать лес.

Третий день не принёс ничего нового — лишь слухи, догадки бурлили в посёлке. И так бы и кончился этот день ничем. Но случилось то, чего все так ждали и боялись.

Нашли его не мужики с с собаками, не дяденька-милиционер с пистолетом в кобуре — на Лешкино тело наткнулись вездесущие мальчишки. Наткнулись внезапно — совсем недалеко от посёлка, в сторону реки, возле ЛЭП.

Вечером парни сидели в доме у главы посёлсовета, давали показания. А вечером наша ребячья банда уже сидела у костра, возле лесопилки, и раскрыв рты слушала страшную повесть.

Двое пацанов — Димон и Васька, семиклассники (по моим тогдашним понятиям уже большие дядьки) пошли по высоковольтной, прочёсывая справа и слева опушку. На Лёхино тело набрёл Димон, и сперва от страха ломанулся прочь, на просеку, громко выкрикивая Ваську. Вместе уже, чутка осмелев, они рискнули приблизиться к тому, что так напугало Димку. Да, это был Лёха. Он лежал, скрючившись как эмбрион. Кулаки его были крепко сжаты, а ступни как будто слегка вывернуты. Белёсые глаза были широко раскрыты, а зубы намертво вцепились в костяшки кулака, как будто даже мёртвый продолжал грызть свою руку. Эта картина странной и противоестественной смерти так напугала парней, что они бросились бегом в посёлок, и вернулись к телу уже в сопровождении взрослых.

Я как-то ухитрился увязаться за мужиками. Сперва меня попытались гнать. Но я — шестилетний мальчишка изнемогающий от ужаса и любопытства так и тащился за всеми, прибившись в конце-концов к Ваську и Димке. Место нашли быстро — по приметной опоре ЛЭП. Но когда сунулись в лес — все оторопело замерли, глядя на странную, противоестественную картину, что открылась нам.

На примятом мху лежала лишь оболочка Лёхиного тела. В прямом смысле оболочка. Грудой тряпья лежала одежа, а поодаль, как сброшенная гадючья кожа, лежала синюшная кожа, покрывавшая когда-то человеческое тело. Мне до сих пор иногда снится ночами эта кожа — мёртвая, дряблая, со смятой маской лица, скальпом коротких светлых волос, грязными перчаточками рук. Как пустой пакет из-под мусора. Как сдутый шарик. Я отчётливо разглядел все телесные подробности, родинки, и уродливый надрыв на спине — как будто кто-то надорвал Лёху снаружи, и вынул его из кожи вместе с мясом и костями.

Но что было странно — ни капли крови, ни клочка плоти не было рядом с этим кожаным мешком. Как будто мертвец, бабочкой из кокона, вылупился из собственного тела, и пропал.

И очень странно повела себя собака, бывшая с нами. Лайка испуганно жалась к своему хозяину. Скулила. А когда взрослые принялись осматривать всё кругом — вырвалась от хозяина и сбежала. Нас с мальчишками, от греха подальше, взрослые пинком отправили прочь. И мы, вусмерть перепуганные, бежали не останавливаясь до деревни.

К вечеру мы вроде бы и отошли от увиденного. Вечером, когда ребятня собралась возле костра, парни были в центре внимания, и важно пыхая папироской, расписывали всю картину в деталях. Но — чувствовалось, им не по себе. А я и вовсе сник. Эта мёртвая кожа, эта одежда — всё мерещилось мне как наяву. В конце-концов я от напряжения разревелся, и меня отвели к бабушке.

Потом настал новый день. И ещё один. Но мой светлый, зелёный мир необратимо изменился. Стало тусклым солнце. Тревожными сновидения. Над посёлком как будто сгустился пропитанный слухами и догадками липкий сумрак. А вокруг — безмолвный, страшный, чёрной стеной стоял вечный и бескрайний Лес.

Бабушка моя заметила перемуну, случившуюся со мной, и поскорей увезла меня в город, к матери. Лишь там, в городской суете я начал приходить в себя. Ночные страхи оставили меня. Перестал сниться Лёха (вернее то, что осталось от него). Я как будто стал сильнее и взрослей. Но, с тех пор я начал бояться леса.

Страх этот со временем утих — когда я стал старше, и научился разбираться в хитросплетениях лесных тропинок, голосах птиц, деревьях и травах. Но опаска, ощущение неведомого не отпускали меня в лесу никогда.

блин, ну зачем я опять открыла эту тему

Я задержался в Туле, но опоздать я не хотел, поэтому вместо привычной маршрутки до юга Москвы я выбрал электричку. Был ноябрьский вечер, причем будничный. И народу в вагоне, на удивление, было мало. Я сел в восьмой вагон, на одну из свободных скамеек, ближе к окну. Лицом в сторону движения. До Москвы из Тулы ехать примерно три с половиной часа, мне до этого приходилось кататься на такой электричке. Я уже не маленький мальчик, поэтому насчёт длинного пути не расстраивался, воткнул наушники и закутавшись в куртку начал дремать. Мерный стук колёс, тёплый свет. Вечеряющая Россия за окном и мягкие мелодии медленно убаюкивали меня. Альбом, что я включил и слушал, состоит из 10 песен, в среднем по четыре минуты.

Когда я почувствовал «это» шла восьмая песня. В полудреме я узнал песню и приоткрыл глаза. Свет из тускловато желтого стал белым, как у ламп дневного света. Я не придал этому значения и лишь поёжился холодку, который забирался за шиворот. Я, как и прежде сидел один на своей лавке, попутчиков было немного, и я обратил внимание, что не все из них были со мной с отправления, часть «туляков» что сели со мной куда-то ушла. Новые попутчики, казалось, не придавали необычной пустоте вагона никакого значении. Я поковырялся в плеере и поставил в список воспроизведения следующий альбом. Он в целом длиться минут пятьдесят. Вновь укутавшись и расслабившись, я попытался задремать. Дальше периодические просыпаясь, я замечал, как из вагона в тамбур уходят испуганные «туляки». Несколько раз меня будил шум хлопающих дверей, и я замечал обеспокоенные лица моих «оригинальных» попутчиков, убегающих в соседний вагон. Но музыка играла, куртка грела, и я вновь впадал в сладкую дрёму. Пока на окончании последней песни второго альбома, через полтора часа, после посадки в электричку, я проснулся. Причём, как ни банально, резко. Дремота и зыбкость восприятия исчезли в секунду. Я поёжился, продираемый сильным холодом. За окном темно. Свет, не греющий, а такой же холодный как и сквозняк в вагоне, освещал вагон хорошо. И только теперь, по цыплячьи вытянув шею, я осмотрелся вокруг.

Первое что я заметил: в вагоне ни одного оригинального попутчика, что сели со мной в Туле. Лишь пришлые. Я легко их отличил, потому что туляки были одеты как подобает жителям крупного самодостаточного областного центра. Окружающие попутчики сели явно на промежуточных остановках. И мужчины и женщины были одеты в тёмных цветов одежды, без каких либо лейблов или опознавательных знаков, абсолютно. Второе: все они улыбались. Неестественно, не как обычные люди. Улыбка была странной, не обычной. Ни после хорошей шутки, ни тёплые воспоминания, где то в уме. Нет. Даже не хитрая ухмылка. Создавалось впечатление, будто весь вагон. Я насчитал 11 человек. Будто весь вагон решил улыбаться, без всякой причины. Просто корчит улыбающееся лицо. Я поёжился. Странно. Очень странно, я выключил плеер и несколько минут вглядывался в окно. Глухой лес, хотя периодически на такой оживленной линии должны встречаться селения.

Я вглядывался на протяжении десяти минут. Ничего. Лес. Глухой. А когда была последняя остановка? Я не могу вспомнить, когда мы останавливались в последний раз. И уж тем более, когда вошли все те люди, с которыми я сидел в этом вагоне? Белый свет неприятно резал глаза, я вытер выступившие слёзы. Обернулся и понял что сижу не один напротив меня на краю противоположной скамьи сидел парень и улыбался. Всё бы ничего, но смотрел он прямо на меня, прямо мне в глаза. Мне сперва, как скептику показалось, что это очередной сельский бык, которому захотелось попугать городского. Я громко хмыкнул и, расправившись на скамье, вылупился на него в ответ. Но это не сработало, и очень скоро от страха ежился я. Парень не среагировал на меня. Он также, не мигая, улыбался и смотрел. Я хмыкал, грозно морщил брови, подмигивал, но это не работало. Вообще. Он смотрел и улыбался. Я спросил «Что надо?» Парень смотрел на меня. Я поднял голову и заметил, что все, кто был в вагоне стягивались к нам. Ко мне. Толпа попутчиков в тёмном собиралась ближе. Причём их перемещения и не видел. Отвлекаясь на смотрящего в упор парня, я не успевал заметить движения. Вот женщина в очках за три ряда позади меня. А вот за два ряда. А теперь за один. Я испугался, вновь смахнул набежавшие из-за яркого света слёзы. Стряхнув влагу с глаз, я огляделся и вскрикнул.

Вокруг нас сидели все тёмные пассажиры. А парень. Парень улыбался сильнее. Я видел его зубы и мне они не понравились. Я дрожал. Это были острые клыки, причём все зубы были клыками. Они составляли идеальный прикус, один клык на один. Вокруг сидели остальные, я, почему то подумал, что они вместе. Что они заодно. Вдруг в дверь впереди, громко свистя в свисток, вошёл контролёр. Попутчики резко обернулись и, как мне показалось, сузили глаза. Контроллёр крикнул «Сюда парень, ты в красной куртке, да вставай уже и беги сюда!» Я, не раздумывая, побежал к нему. Он стоял в тамбуре, придерживая дверь. Свет слепил глаза. Но я почти наощупь добежал до тамбура, оббежав его, я ужаснулся. Вся компания стояла позади скользящих дверей. А парень уже не улыбался. Он зло шевелил челюстью, будто грызя самого себя за зубы. Компания позади него, казалось, жутко злилась, их брови искривились, а губы сжались в ненавистном оскале. Контролёр снова дёрнул меня и втащил в переход между вагонами. Попав туда, мне внезапно поплохело, голова закружилась, а на виски начало давить.

«Всё в порядке, успокойся. На вот, воды выпей» поднимая меня с пола, сказал мой спаситель. Я осмотрелся, я уже был в другом вагоне. Рядом стояло несколько курильщиков, и удивленно смотрели на меня, поднимающегося с пола. Контроллёр вручил мне бутылку воды и велел идти за ним. Я, радуясь спасению, не понятно, отчего шёл по вагонам следом за ним. Обычные люди, кое-где толкучка. Блики деревень и крупных городов за окнами. Тёплый жёлтый свет. Дойдя до головы поезда, мы прошли в небольшую комнату, в которой он мне попытался всё разъяснить.

«Ты сам-то как? А то бывает те, кого успеваем вытащить того, умом трогаются. Нормально, скажи хоть что-то! Вопросы, всегда вопросы. А вот и чай. Я на этой линии уже пять лет, и раз в полгода кого-то затягивает, чаще всего тех, кто засыпает и не обращает внимание на вагон. На всё вокруг. Обычно-то люди сами понимают, что дело другой оборот принимает. Не знаю я парень. Просто так бывает. Я когда пришёл сюда тоже думал, что надо мной подшучивают, а потом сам наткнулся, иду по поезду и вдруг вагон, какой- то не такой. Тогда меня самого чуть не затянуло. А чёрт его знает… Потом вроде получалось спасти таких забытых. Умные то сами в другой вагон уходят, как увидят этих попутчиков. Да не видно когда они появляются, и вагон этот, странная история с ним. Вроде есть, а вроде и нет. Как из ниоткуда. Лишний восьмой. А потом пропадает с такими как ты внутри. В прошлом году не успел. Сидел молодой парень, как ты, за ноутбуком. Работал, что ли? Не заметил, как окружили. Ты то ещё цел оказался. А он на одной скамье с этим, что зубы скалит. Прямо в толпе. Я и крикнуть не успел, как всё исчезло, вместе с парнем и этими людьми. И вагон обычный без этого света, пассажиры, селения за окнами, а не лес. Спрашивай не спрашивай, не знаю что это. Ты главное парень шум не поднимай, нам и без шума хлопот хватает. Сейчас они чаще появляются.»

Примерно так звучал полумонолог контроллёра. Я выслушал, но больше ответов не получил, да и сам он немного знал. Выходит, что где-то на путях в поезде вклинивается лишний вагон с попутчиками, причём появляются они не сразу. А медленно, словно из ниоткуда. Постепенно большая часть людей со страхом сбегает в соседние, пока в вагоне не остаётся попутчики и жертва, а затем щёлк и нет вагона. Вместе с жертвой. Я был напуган, но прошло время, позже я начал искать ответ на этот вопрос. В свободные дни я регулярно в одно и тоже время начал ездить на электричке по этому пути, туда и обратно. А позже когда зародились первые подозрения, в любое время. На всех рейсах.

А теперь читай внимательно: Никогда не спи в электричках. Никогда не отвлекайся ни на что. И если свет стал бледно белым, если за окнами густой лес, беги из вагона. Уходи, если рядом с тобой сел улыбающийся незнакомец. Уходи туда, где люди. Они делаю так каждый раз. Каждый раз. Контролер ошибается. Такое случается каждый рейс. Иногда, они остаются ни с чем. Но они выходят на охоту всегда. Всегда. Когда-нибудь, ты почувствуешь неладное, взглянув на сидящую рядом с тобой странно улыбающуюся женщину. Прошу тебя, убегая из вагона, захвати с собой тех, кто не замечает, спаси их.

Я встречаюсь с ними почти всегда. Иногда я под предлогом вывожу кого-нибудь, иногда мне приходится силой вытаскивать тех, кто не видит происходящего, иногда я не успеваю. Но я устал, я пробовал предпринять что-то, но ничего не работает. Если стрелять в них всё мигает, а вагон становится обычным. Очень сложно объяснить, почему ты стоишь в тамбуре с дымящимся пистолетом в руке. Молитвы не работают, святая вода тоже. Я устал кататься туда-сюда, стараясь понять что это. Пропавшие люди, их просто не находят нигде. Я пробовал фотографировать вагон, но на фото он обычный, я пробовал заговорить с ними, но они лишь улыбаются. Я пробовал ждать, следить за ними, но сладкая дремота, несмотря на литры кофе, чуть не убила меня. Я снова оказался в ситуации подобной первому разу. Но в этот раз я сам успел сбежать. Прежде чем они появились поближе. Я не могу продолжать. У меня есть работа, должна быть личная жизнь, а я трачу свободное время, катаясь из Тулы в Москву и обратно. Я перерыл всю историю и вагонов, и линии, и мест, и пассажиров, ничего! Пусто. Ни намёка. Я просто не знаю, что это, кто они. И я сдаюсь, я пишу это чтобы ты. Конкретно ты, смог что-то сделать. Я устал. Не знаю, происходит ли это на других линиях. Но, но самое страшное, что недавно, их стало больше, у одной из попутчиц я увидел на руках годовалого ребёнка. Он ещё только учится улыбаться.

Эта история, произошла со мной два месяца назад, и, по-моему, еще не закончилась. Не знаю, с чего начать.


На окончание школы мне подарили котенка. Обычного, беспородного, белого с черными лапками и черным пятном на спине. Каждый в семье звал его по-своему — Васька, Мурзик, Барсик, — а отзываться он почему-то начал на «Петровича». Отец обратился в разговоре к приятелю, а котенок прибежал и стал тереться об ноги.

Мы живем на первом этаже. Когда Петрович подрос, он время от времени начал выбираться на улицу через форточку. Кастрировать его мы не стали, и каждую весну он пропадал невесть где, один раз убежал аж на месяц — вернулся грязным, как чума, и с оторванным ухом. Этой весной я взяла отпуск и уехала на сессию в другой город, а родители, сразу после нее, должны были месяц провести в санатории. Мы договорились, что вернусь я ровно в день их отъезда. Пока я была на сессии, мы созванивались, и в очередном разговоре мать между делом сообщила, что Петрович опять сбежал. К следующему разговору он не вернулся, к следующему — тоже, а потом экзамены кончились и мне пришла пора возвращаться.

Петрович, заметно потрепанный, ждал меня на лестничной площадке, на коврике. Я позвала его, он подошел, потерся, и я открыла дверь. — Заходи, будь как дома, — сказала я коту (он с чего-то замешкался, обнюхивая порог) и легонько подтолкнула его под зад. Он вбежал домой, сразу бросился к своей миске — там даже было немного корма, потом к лотку, в общем, все как всегда. Я решила, что надо бы отнести его к ветеринару — мало ли, чего он нахватался, но я жутко хотела спать и меня начинало тошнить — накануне, а потом и по дороге, в поезде, я и моя подруга отмечали сданную сессию.

Я проснулась к вечеру, и мне было предсказуемо плохо. Лучше мне не стало и на следующий день, и через день — вроде ничего не болит, но голова кружится и мутит. Я даже сделала тест, прости господи, на беременность — всегда предохранялась, но чем черт не шутит. А потом позвонила…мне страшно писать дальше.

Потом позвонила из санатория мать, и выронила трубку, когда я рассказала ей, что Петрович пришел домой. Петрович умер, сказала она, а мы решили тебе соврать. В подвале травили крыс без предупреждения, он наелся приманки с зоокумарином и прожил после этого сутки. К тебе, наверное, явился какой-то бродячий кот, похожий на него.

Я расстроилась и растерялась. Как — умер? Как — бродячий? Быть не может, я что, не узнаю Петровича?

Разговаривала я, стоя посреди кухни, и дверь в коридор была закрыта. С самого начала разговора кот скребся в дверь. Услышав о том, что кот не может быть Петровичем, я сказала матери «сейчас проверю» и решила впустить его и осмотреть повнимательней, но когда я потянулась к дверной ручке, кот скрестись перестал и до меня донесся, как мне показалось, смешок.

Я отдернула руку. Неожиданно стало очень тихо.

- Иррра…- детским голосом сказало нечто за дверью. — Иррра — дууррра.

Ручка повернулась сама.

Я не помню, что было дальше. Я пришла в себя в психиатрическом отделении местной больницы, глубокой ночью, привязанная к кровати. Перепуганные родители примчались из санатория — мать слышала мои вопли по телефону.

Никакого кота они не нашли.

Пережитое списали на стресс от сессии, усталость и плохой алкоголь. Мне назначили курс успокоительных и психотерапию. Психотерапевту я рассказываю про все подряд — парень, родители, подруги…

Проблемы со здоровьем — головокружение и прочее — исчезли, как не было.

В последнее время, выходя из дому я то и дело утыкаюсь взглядом в покойников. Лежит мертвец, над ним — господа полицейские, иногда вокруг зачем-то вертится судмедэксперт. Умирают бомжи, жившие в окрестных подвалах — мало ли, от чего, может, у них эпидемия… Они бездомные, бомжи. А в свой дом я ту тварь пригласила.

Я жду ее каждую ночь.

Грустно

Нынешнее продвинутое поколение, небось, никогда не сталкивалось с объектом под кодовым наименованием «советская телефонная будка». Напоминаю, в канувшем в прошлое СССР таковая имела вид железной остекленной коробки, в которой на стене висел тяжелый телефонный аппарат. Сбоку или сверху на рычаге лежала трубка. Сверху торчал монетоприемник. Обычный звонок стоил две копейки, междугородний — пятнадцать. Звонок в скорую и милицию был бесплатным. В сущности, нынешние таксофоны весьма похожи на своих древних предшественниц, только вместо монеток в них суют кредитные и телефонные карточки. Сооружение не отличалось элегантной кондовостью английских телефонных будок, единственная стенка в нем обычно была изрисована похабенью и символами любых спортивных команд, а стекла разбиты.
Скромные будочки втыкались около оживленных магазинов и перекрестков, рядом с кинотеатрами и школами. В девяностые годы их поголовно снесли, даже следа не осталось, лишь смутные воспоминания.
Вот почему меня так удивила затаившаяся в сиреневых кустах будочка во дворах на Петроградской. Я галопировал по делам, эдакая офисная креветка с портфельчиком и папочкой наперевес, а будка стояла себе, никого не трогала. Прежде вроде ее тут не было, и я затормозил, удивившись уличному раритету. Позабыли о ней, что ли? А что, местечко укромное. Никого, кроме тихих алкашей, вон и бутылки в кустах поблескивают. Натыкаешься порой в Питере на такие места, где время словно остановилось. Не поймешь, как год и век на дворе. Заросшие лебедой брошенные стадионы, закрытые на вечный капитальный ремонт школы или бывшие киношки. Старые облезлые афиши на стенах, ржавые указатели, ностальгия во весь рост.
Чертова ностальгия и толкнула меня в спину.
Дверь проржавела и ни в какую не желала открываться. Пришлось отложить портфель и применить грубую силу. Под адский скрежет и взлетевшее облако ржавой пыли мне удалось отодвинуть дверь на расстояние, достаточное, чтобы боком протиснуться внутрь.
Ощущения – как внутри стеклянной клетки для хомяков. Пахнет слежавшейся пылью, нагретым асфальтом и бензином. Аппарат сохранился в целостности, трубка и провод тоже на месте. Круглый цифровой диск с прорезями и металлическим стопором. Не снимая трубки, я невесть зачем повертел диск, отозвавшийся полузабытым жужжащим звуком. Представил зрелище со стороны: приличного вида тип забрался в старую телефонную будку и торчит там, как полный идиот. Поностальгировал, и будет.
Видимо, сработал условный рефлекс городского жителя. Раз есть телефон, по нему непременно надо позвонить. Ну, или хотя бы снять трубку. Я и снял, поднес к уху. Естественно, тишина. Бытовало во времена моего босоногого детства такое причудливое развлечение, называлось «эфир». Из уст в уста передавались условные «пустые» номера, не принадлежащие никому. Набираешь номер, слышишь сперва долгие гудки «занято», а потом – тишину, разрываемую треском статических помех. Кричишь в пустоту «але, але!». Если повезет, откликнется кто-нибудь, тоже набравший этот номер и бесцельно бултыхающийся в пространстве межтелефонной связи. С незнакомцем или незнакомкой из эфира можно было поболтать, обменяться номерами и договориться о встрече. Конечно же, ходили пугалки о том, как кто-то вышел на связь с недавно умершими или людьми из будущих времен, поговорил с блокадниками или девушками-телефонистками дореволюционных лет.
В эбонитовой выпуклой пластине с дырочками обитал давно вымерший, опустевший эфир. К будке даже проводов не вело, их срезали или украли в годы, когда нищеброды повально собирали цветной металлолом. Я слушал тишину, машинально бренча мелочью в кармане – и ничуть не удивившись тому, что на ладони оказались две копейки. Нынешние, никелево-блестящие, с Георгием, что держит в руке копие и тычет змия в жопие, а не прежние, с серпом и молотом. Я опустил их в щель монетоприемника. Копейки звякнули, упав в давно опустевший накопитель. Мой палец закрутил диск, набирая номер, который я сам давным-давно позабыл – а рука помнила.
Номер Жеки, моего лучшего школьного дружка. Веселого, смешливого Джека, с которым мы с первого учебного года сидели за одной партой. С которым менялись книжками, а долгими зимними вечерами с увлечением двух копающихся в шерсти обезьян мастерили макет огромного парусника. Жека был отличным пацаном и наверняка вырос бы толковым парнем… если бы классе в третьем или четвертом, под самое начало летних каникул, родители не увезли его на дачу. Он пошел с соседскими пацанами на рыбалку, им нужно было пересечь оживленное шоссе… и там Жеку сбила вылетевшая невесть откуда многоколесная фура. Сразу и наповал. Кровь на асфальте, орущие дети, разлетевшиеся в сторону удочки и ведра. Пятнадцать лет назад. Или двадцать. Меня перевели в другую школу, и все забылось. Было – и прошло.
Последний щелчок вернувшегося на место диска. Космическая тишина. Глупо цепляться за детские воспоминания.
Я уже собирался повесить трубку, как внутри нее смачно хрустнуло. Эфир наполнился шорохами, потрескиванием и шелестами, сквозь которые прорвался отчетливый детский голос:
- Алло? Алло, я слушаю! Алло, вам кого, папу?..
Я онемел. В буквальном смысле. Солнечный яркий день за давно немытыми стеклами будки сгинул. Я завис в непроглядной черноте, заточенный внутри железной будочки, стиснув телефонную трубку, откуда нетерпеливо спрашивали:
- Алло? Алло, мам, это ты?.. Да все в порядке у меня, слышишь? Рюкзак собрал, жду тебя, приезжай скорее!..
- Жека, — беззвучно выговорил я. Мрак снаружи сгущался, будка раскачивалась, летя и крутясь вокруг собственной оси. Я падал в водоворот темноты, я был мечущимся без толку сигналом, который некому принять. – Жека!
Меня услышали. Там, с той стороны, с изнанки мира, меня услышали. И узнали:
- Леш? Леш, ты? А чего голос такой, как из бочки? Я сперва подумал – взрослый дядька какой-то, не туда попал или папаше звонят… Леш, слышь, я уезжаю – на даче торчать до самого конца лета. Хочешь, приходи проводить, мы в шесть выходим – и на Финбан…
- Жека! – я обрел голос. – Жека, никуда не езди! Не езди, слышишь! Скажи маме, пузо пучит! Скажи, что не хочешь на дачу, что сдохнешь там от тоски! Не езди туда!
- Да все уже решено, — уныло отозвались из трубки. – В лагерь путевок не было, меня тетке решили подкинуть, чтоб в городе не торчал. Маму не переспоришь…. Маму не переспоришь… — его голос начал дребезжать и уплывать, — судьбу не перешибешь, Леха… Даже если очень хочется… ты береги себя, ты… — голосок Жеки перекрыл нарастающий вой и надрывный скрип намертво схваченных тормозами шин. Я различил шлепающий звук удара, трубка зашлась многоголосым истошным воплем и я бросил ее. Отшвырнутая трубка ударилась о стену и закачалась на проводе, продолжая рыдать и голосить. Что-то скрежетало и ломалось, я бился плечом в заклинившую дверь, она не открывалась, а бестелесные голоса истошно визжали. Из трубки закапало чем-то вязким и тяжелым. За стеклами плыла и колыхалась тьма, в будке запахло тухлятиной, я задыхался, отчетливо понимая: еще мгновение взаперти, и я точно сойду с ума. Двинусь крышей. Зашуршу шифером.
Проклятая дверь наконец подалась.
Я вывалился в обычный и привычный мир. Грохнулся на колени, разодрав брюки и кашляя так, будто собирался вывернуть желудок наизнанку. Меня заливисто облаяла пробегавшая мимо собачонка и подозрительно оглядела ее хозяйка. Кажется, я полз на четвереньках, скуля, пока с размаху не вломился головой в стену дома.
Не помню, сколько я там сидел. Наконец собрался с силами и встал, с трудом отыскал брошенный портфель. Никакой телефонной будки в кустах, но в траве я разглядел остатки кирпичного квадрата-фундамента. Что-то там когда-то стояло, может, и вправду телефон, а может, трансформатор или будка дворника. Мне было хреново, так хреново, как никогда в жизни. Трясущимися руками я полез за мобильником – вызвать такси, отменить встречи на сегодня. Ткнул в кнопку вызова, поднес трубу к уху, услышал гудки… и метнул мобилу в кусты.
Я не мог говорить по ней. Боялся снова услышать космическое молчание и пробивающийся сквозь него голос давно умершего мальчишки, а потом – скрип шин тормозящего грузовика. Боялся упасть во тьму электронных импульсов, мечущихся в эфире, и потеряться там. Потеряться навсегда, стать еще одним призрачным голосом.
Я боялся, я так боялся…
Я и сейчас боюсь. Психиатры говорят: внезапная телефонофобия, боязнь телефонных звонков и самих телефонных аппаратов. Не могу заставить себя прикоснуться к гладкому боку мобильника, не могу взять трубку. Что, если Жека снова заговорит со мной из темной пустоты?
Что, если это окажется вовсе не Жека?.. Сколько их там, одиноких, не успевших сказать последнее слово, ответить на самый важный в жизни звонок, позабытых и утраченных?
А от этих проклятых мобильников никуда не деться, они повсюду…

История про вагон с улыбающимися просто прекрасна)

У нас вечная беда с мышами. Хуже того, они ещё и тупые. Обычной домашней мыши хватает смекалки прятаться 90% времени, и ты просто видишь погрызенные вещи и мышиный помёт. А наши мыши, похоже, шарахаются как попало. Стоит зайти на кухню — и вот, ломится тварь за плиту, словно не знала, что в доме кто-то есть. Зайди в ванную — там сидит другая с офигевшим выражением на морде. Мышеловок у меня пять, и за ночь стабильно хоть одна да попадается, бывало, что и все пять срабатывали. Либо я такой отменный мышелов, либо (что вероятнее) это ещё одно доказательство тупости мышей.

Время было позднее, а я поднялся уложить спать свою дочурку, которая опять проснулась и своим младенческим криком известила весь мир о том, что её никто не любит. В который раз. Возвращался я, руководствуясь в основном памятью и этой сонной интуицией, которая появляется, когда выключаешь свет, и тут услышал клацанье. Наш дом скрипит и стонет как корабль в бурю, но такой шум — что-то странное. Ритмичное такое клацанье: клац… клац… клац… клац… клац…

Если вам доводилось ставить клеевую мышеловку, звук вы узнаете. С обычными мышеловками на пружинах такое нечасто происходит. Такой звук издаёт застрявшая и (или) раненая мышь, которая хочет выбраться. Секунд десять я размышлял, а не забить ли мне на это и не пойти ли спать, но с моим-то везением вскоре проснётся жена, наступит на это и закатит мне офигенный скандал как раз до утра. Так что я, полусонный, пошёл на шум в сторону кухни и включил свет. Это была не мышь.

Господи Иисусе, это была не мышь.

Накрыло эту тварь как раз у плиты. Похоже, она даже за арахисовым маслом не лезла, просто ползла (шла? бежала?) себе мимо мышеловки, а та сработала. Проползла она метра четыре с половиной в сторону кладовки. Я там так и стоял, в сонном оцепенении наблюдая, как она ползёт. Передние лапки тоненькие, как зубочистки, а вместо кистей — какая-то шевелящаяся масса навроде червя-трубочника. Позади лапок — те же крохотные щупальца, а в ногах словно бы и не было костей, но их могло и мышеловкой перебить. Ловушка захлопнулась как раз поперёк хребта этой твари, металл вошёл довольно глубоко. Из-под него сочилась прозрачная жидкость, оставляя тонкий след на всём пути твари.

Хвост у неё, кажется, был, или, может, это была третья задняя лапа. Нижняя часть тела была разворочена и напоминала рваную юбку из мяса. А голова… Голова была в форме диска, тут и там усеянного крохотными чёрными точками. Они показались мне похожими на паучьи глаза. Под ними был рот, похожий на перевёрнутую букву «Y». Вся тварь была покрыта каким-то жирным мехом, только голова была лысая. Клацанье доносилось, когда она ползла. Она вытягивала лапки и тянула, а мышеловка цеплялась за что-то на её спине, поднималась и падала. Тварь была не крупней котёнка.

Я не знал, что и делать. Просто как-то застыл. Кому-то не составляет труда растоптать мышь, не труднее, чем муху прихлопнуть. Мой папа так может. А я не могу. Я просто… не могу, и всё. Вот и в тот раз не смог. Я просто смотрел и думал, не снится ли мне всё это. Думал, может стоит поднять это и выкинуть, но если бы оно меня укусило, или хотя бы притронулось, мои нервы бы не выдержали. Хотел чем-нибудь по ней долбануть, или растоптать, но в итоге просто стоял и смотрел. Потом взял, наконец, метлу и… наверное, смёл эту тварь в грязный угол.

Она там лежала на боку и вяло шевелилась. Как я понимаю, даже не осознавала, в чём дело. Потом я поставил перед ней мусорное ведро и пошёл досыпать. Сейчас это кажется идиотизмом, но в тот момент мне показалось, что так надо. Я подумал, что утром разберусь. Думал, что я просто полусонный, а это просто какая-то побитая жизнью мышь, которую я спросонья не разглядел. Полежал примерно час, и снова отправился поглядеть на эту штуку.

Она исчезла, а дверь в подвал была приоткрыта. Я даже обрадовался, что не придётся с ней сейчас возиться. Потом подумал, что могу наступить на неё на лестнице и поскользнуться, и вздохнул. Пришлось открыть дверь и включить освещение на лестнице. Свет у нас там паршивый, а чтобы включить свет в подвале, надо сначала спуститься — выключатель-то там, так что я видел только ступеньки и примерно полметра подвала. По ступенькам тянулся тонкий след той прозрачной жижи.

На стене у самой нижней ступеньки есть вентиляционная решётка. Старая и чугунная — она стояла там, наверное, с самой постройки дома. Щели между прутьями здоровенные. Мышеловка стояла как раз возле решётки. А тварь болталась над мышеловкой. Её держала пасть твари покрупнее. Я видел только голову, но размером она должна была быть примерно с кошку. Голова-таблетка размером с мой кулак, глаза-пятнышки гораздо больше и чернее. Она держала мелкую мертвую тварь за шкирку. Как мама-кошка. То ли она на меня посмотрела секунду, то ли это неверное освещение, но потом голова просто… сузилась, и она ушла за решётку, унося мёртвую тварь с собой.

Спать я не ложился — всё бродил по дому. Включился морозильник, а я заорал как подстреленный. От крика проснулась жена, я ей сказал, что мне приснился кошмар. У меня бывает. На следующий день я снял номер в отеле на пару суток, взял несколько дней отпуска за свой счёт и открыл как минимум по два баллончика с инсектицидом в каждой комнате. В подвале открыл шесть, а ещё два запустил в вентиляцию. В доме ещё несколько дней воняло химикатами, но Богом клянусь, мыши передохли нахер. Жене я так и не рассказал. Даже не уверен, что именно я видел, было же поздно, а я так сильно устал.

Только вот кошка вчера поранилась. Мы её купили вскоре после той ночи, то-то радости было жене. Она вчера принесла ко мне кошку, вся в слезах, а руки в крови. Ветеринар сказал, что она куда-то забралась или свалилась. Вся в порезах была. И нашла жена её всю пыльную. Доктор говорит, может, кошка забралась в чулан или в какую вентиляцию и поранилась там. Я осмотрел кошку, пока ветеринар её латал. Порезы были в форме маленьких букв «Y».

Не знаю, что и думать. Она же где угодно могла пораниться. Может, за какой-то дурой-мышью гонялась, которой не хватило ума как следует спрятаться. Или не хватило храбрости спрятаться в чём-то или за чем-то. За такой мышью, чью территорию кто-то отвоевал. Последнее время нахожу в доме погрызенные вещи, а жена говорит, что слышит мышей на чердаке. Я притворяюсь, что не слышу. Мне не хватает духу поставить мышеловку.

Я просто не хочу ничего знать.

Это не мистика. Это наше реальное сегодня. Люди попали туристами на атомное озеро близ города Чаган, недалеко от Семипалатинского полигона. Знали бы куда кинулись, не остановились бы, не кашеварили и не купались.

Эту историю я не рассказывал раньше никому и никогда.
Целых два года вот храню тайну, потому что если расскажу… Впрочем, молчать я тоже уже не могу.
Мы ездили с друзьями по Казахстану — хорошо так ездили, все туристы, на двух джипах. Где зароемся — вытащим друг друга, один раз только трактор пришлось таскать из соседней деревни. Ну полный комплект: я с женой, Ленчик с мужем(светлой памяти, подруга детства…), и ленчиков племяш за двадцатник, Колька.

Вообще-то это была чистой воды развлекательная экспедиция — купались в оазисах, преодолевали тяготы быта и вообще играли в советских туристов. Мы с Ленчиком еще при СССР ходили по горам Кавказа, даже по маршруту Дятлова хотели, но тогда закрыли тот район, все в курсе.

Из команды все на русском говорят, ну да и понятно, чем глушь дальше от цивилизации, тем больше объяснялись жестами. И вот на это озеро наткнулись почти случайно — ехали по Чаганке от Семипалатинска, и как-то толком в городе даже не поболтали. Вообще там как-то… не знаю. Не описать. Там рядом полигон же, а город — точь в точь Припять, только жилая. Такой себе советский городок, после Питера смотреть смешно даже в чем-то, ну по России таких тоже полно.

Дозиметры мы покупать не стали, а то больно рьяно их впаривали, а жена на рынке прямо зависла — такая красота фруктовая! Не описать. Ну похрустели здоровенными, с кулак, абрикосами, посмеялись, что мол атомный урожай. И дальше поехали.

Солнце яркое, обочины желтые, наши джипы выделяются как черт знает что. Ну мы с Ленчиком аккуратные, знаем, как с местной шушерой обращаться, если что. Странно, но когда мы указали направление маршрута в местной гостиничке — так, название одно, комната в жилом доме под постояльцев — то пожилая матрона начала охать и пытаться на ломанном русском объяснить, что не надо туда ехать, грязно мол.

Ну мы идиоты. Признаю. Мы решили, что дело в недавних аномальных ливнях, от которых Чаганка вздулась и три моста снесла, так что успокоили мамашу, а сами, переночевав, рванули дальше. А что вокруг какое-то все немножко… слишком, того не заметили. Песок слишком желтый, небо слишком выцветшее, белое, и трава какая-то… Ну да я не знаток видов, я вообще инженер-электрик, жена преподает английский, Ленчик с полярной экспедиции вообще вернулась вместе с мужем, а Колька компьютерщик. Не разобрались мы тогда. Вот фольклориста б к нам, или там биолога…

Ладно, в общем, хрен с ней, с предысторией. Ехали и ехали, нормально так выходило — бензина хоть залейся, еще и доп.баки залили в последней деревеньке, там вообще она какая-то полузаброшенная, а АЗС стоит, такая богатая, даже с пропаном. Но нам в ней не понравилось — как-то странно там, народ… прям Лавкрафта вспомнили все мигом, какие-то чуток люди перекособоченные, стремные. Деревня — два с половиной дома, и те ободраны. Жуткие такие людишки, и на русском говорят через пень колоду, так что мы просто дальше рванули, там, где GPS показывало озерцо. Ну как озерцо — прямо целое озеро. Обращать внимание на какие-то степные просадки грунта не стали — мало ли что, торчат еще какие-то допотопные таблички… В общем, мелочи все это. Наконец, доехали и до озера — оно тоже. Наверное, порядком вышло из берегов, но мы особо не замечали — просто расположились на берегу.

А потом Ленчик заметила это зданьице недалеко от воды, и нам хватило ума перебазироваться в него, пока остальная команда собирала палатки над самой водой. Странное это было озерцо — не очень большое, почти идеально-круглое, как горное, только вот посреди степи. Вода — прямо как молоко теплая, но днем стояла такая жара, что мы решили купаться ночью, под огромными вольными звездами, таких в городе не увидишь.

Обследовав это здание. Мы решили там пофоткаться и в нем заночевать — мало ли, что здесь ночью творится, наверняка нас заметили местные, джипы-то приметные. Никакой закрытой территории не обозначено, но черт знает. Сами понимаете. Так что перегнали джипы поближе, а пока располагались, да кашеварили, да чаи гоняли с травками, уже даже в этой степи вечер наступил. Вода, кстати, такая из этого озера странная была — вкусная, но как будто… не знаю, как описать. Как теплая над холодком. Бред какой-то.

Колька ушел рыбачить, моя дражайшая и ленчиков супруг ушли уже спать — они у нас не туристы, вымотались, а мы остались — сидеть, попивать припасенное винцо и болтать о старых походах, да и у кого что. Как-то назначение этого здания выяснить не удалось, все изнутри ободрали, остались стены только, но Ленчик утверждала, что это может быть какая-то исследовательская станция. Ну и задумали посидеть подольше тут, интересное же место.

А в степи темнеет медленно и ненадолго, зато круто — тут еще какой-то нежный серебряный муар над горизонтом стлался, и на целых полчаса серая степь прямо сияла желтым, оранжевым, красиво невероятно. И озеро таким же прямо ядерным огнем горело, пока наконец последние лучи не исчезли за горизонтом. Ну тут-то и мы с Ленчиком вылезли смотреть, что там и как, на бережок. Сидели, трубки смолили — это племяш забаву припер, ну и мы как-то втянулись — еще слушали тихий плеск. Еще хорошо так устроились — прямо на выступе над водой. И как будто что-то не так показалось в пейзаже — я не понял, а Ленчик просекла, глаз-алмаз у нее: говорит, вода светится.

Я сначала не понял, а потом ахнул прямо — ну да, такое едва ощутимое мерцание, голубоватое, мягкое, как люминесценция на море, только не зависит от волн. Стоит в глубинах Казахстана круглое, чуток каплевидное озеро и нежно сияет, прямо как драгоценность степная.

Мы все сидели, и любовались, а Колька уже в воду полез — крикнул, что леска зацепилась. Ну я в ответ крикнул, что мол аккуратнее, арматуры наверняка полно, а сам все смотрел, глаза пощипывало — прямо слезы наворачивались от красоты такой. А темно — как у негра в… гм. От этого свечения еще темнее делается, и небо такое — прямо как черной подушкой висит. И стало нам с Ленчиком, знаете, как-то не по себе, когда дошло, что плеска снизу нет. Я крикнул пару раз племяшу — молчит.

Вот тут-то мне и поплохело. Рванули мы вниз прямо в воду, ну не мог же далеко заплыть? Я догадался по леске ориентироваться, сунулся вперед по ней, в глубину, там вода еще теплее оказалась, и такая прям чистая, что даже открыть глаза можно. И только поэтому я тут пишу, а не там отдыхаю.

Открыл я глаза, уже изрядно занырнув, и нащупав чью-то руку — решил, что Колька, дернул на себя — и вот тут открыл. Боже, до сих пор прямо сердце останавливается. Рука-то человеческая была. Точно. Колькина. Отдельно от Кольки. А прямо перед глазами висела.. висело… В общем, я надеюсь, что это была рыба. Я мировой рекорд по плаванью взял, выметаясь оттуда, и все равно что-то бедро ободрало прямо от бока до пятки, ошкурило прям, как наждаком. Ленчик говорит, я невменяемый вылетел, бормотал что-то, что сматываться надо, кровищей хлюпал.

Она меня и перевязала, на вопли наши половинки что-то не вышли, ну мы решили, что к лучшему, нахрен шугать. От воды я на всякий случай отполз. На этот раз сидеть не так весело было — нога болела до ужаса, еще и всякий бред про мутантов в голову лез, я пытался ленчику описать рыбку, она мне не верила, только температуру проверяла… мы бы там до утра досидели, наверное, под этот мягонький такой свет от воды. Мне так и мерещились там черные тени, ну и понятно стало как-то, что ловить уже некуда, человек без руки долго не живет. Надо было мчаться в город, объявлять тревогу, все такое, но на нас прямо ступор напал какой-то, на меня от боли, на Ленчика — не знаю… не знаю.

Часа в три ночи, уже перед рассветом, меня начало знобить и мы пошли в это зданьице. Оно днем такое насквозь светлое, только в дальних комнатах что-то чудится из-за ободранных стен, вроде черноты какой-то, плесень наверное. Ночью же я встал на пороге и сказал, что внутрь я не иду. Прямо сам не понял, какого черта. Ленчик сказала, что я идиот и могу валить вхромоту к машине, и довела даже, а сама зашла внутрь.

Боже, как она орала… Я никогда не забуду, как она орала. Ну я схватил сразу ножик, кинулся внутрь, прихрамывая, как маньяк наверное выглядел, думал отбивать чего — а она лежит на полу. И наши… наши… они тоже лежали в постелях. Я даже не знаю, что может так обожрать тело — наверное, эти твари, они похожи на крупных рачков, ждали тут, и жрали всю ночь, пока мы болтали, пока мы теряли Кольку… я перевернул Ленчик, и они тут же прыснули прямо стаей — боятся, видно, если не могут со спины напасть. Ей обожрали лицо и шею, так, что я не мог узнать подругу при всем желании. Просто маска из налипших волос, и оттуда поблескивают темные впадины глазниц. И изо рта выбежали несколько рачков, я попытался одного поймать и сам заорал — так больно цапнул, тварь, кожу прямо до кости распорол на суставе своими клешнями.

Я плохо помню, что было. Заволок Ленчика в джип, перевязал еще как-то, сам плакал кажется, она без сознания лежала, потом погнал в эту деревушку, шуму было! Не помню почти ничего. Кажется, мы в больницу попали, расследовали все это уже без нашего участия. Депортировали нас в Россию. Вроде, дело открыли и закрыли. Типа нападение животных.

Ленчик теперь живет со мной. Ей нужен кто-то, чтобы готовил еду, и иногда менял повязки. Денег на пластику она угрохала — почти все сбережения, и все еще не может выходить днем, не спрятав лицо.

Я до сих пор не понимаю, они засаду что ли устроили? Они же такие мелкие, может, коллективный разум какой? Мне так жутко ночами — что где-то в Казахстане живут твари, которые могут загнать и сожрать взрослого человека, спортсмена. Я иногда спрашиваю об этом Ленчик. Может, она расскажет когда-нибудь, как на нее напали. Когда научится вслепую писать или набирать, но не вслух — потому что у нее больше нет языка.

Шесть дней назад мне позвонил друг. Позвонил в два часа ночи и сказал срывающимся от злости и какой-то растерянности голосом: «Хватит, ну хватит придуриваться!».

На мои слова о том, что звонок посреди ночи — это и есть «придуриваться», он закричал, как мне показалось, нетрезвым голосом: «Скажи еще, что не звонила мне, скажи, что вы не сговорились! Оставь меня в покое!».

Он бросил трубку, а мне что-то не по себе стало, как говорится «повело». Потому что показалось — не от алкоголя у него голос дрожал. От ужаса.

Бросилась ему звонить — занято. Через минуту — занято. И через пять минут, и через двесять. Думала — не поехать ли проведать? Не поехала. Может, потому и жива.

За полночь Вадиму позвонил его брат. В трубке раздалось: «Иду. Уже иду». Брат мог нагрянуть и ночью, и Вадим, не сильно удивившись, спросил: «Где ты? Тебя встретить? Ты в подъезде?», на что звонивший ответил: «В подъезде». Вадим выбежал в подъезд, спустился до первого этажа, никого не встретил. Этот разговор он передал брату, когда позвонил тому с претензией: «Сказал же, что в подъезде, так где же ты?». Брат объяснил, что у себя дома. Вадим назвал его шутником, они немного разругались.

Потом раздался следующий звонок.

Судя по распечатке оператора, которую вложили в дело, звонки начались в половину первого ночи и шли все ускоряясь — сначала через 6 минут, под конец — каждые 10 секунд. Звонили друзья, знакомые и коллеги — строго по алфавиту, не пропуская никого из телефонной книги.

Естественно, никто из нас ему на самом деле не звонил.

Тем, звонки от кого шли первыми, Вадим успел перезвонить. Из этих разговоров стало ясно, что каждый из «звонивших» повторял одну и ту же фразу: «Иду. Уже иду».

Сколько времени Вадим успокаивал себя тем, что это розыгрыш? В какой момент ему стало смертельно страшно — когда раздался звонок от нотариуса? Или когда в полтретьего ночи «позвонили» из мебельного салона? К тому времени звонки шли уже почти непрерывно, не позволяя дозвониться ни до кого.

Последним в списке под буквой «Я» был записан его собственный номер. С него и поступил последний звонок.

Нашли его под кроватью, в спальне, замотанного в одеяло. Голова была повернута так, словно он смотрел в лицо тому, кто заглядывал под кровать, стоя на пороге. Все двери — от входной до двери в спальню — были открыты настеж.

Полицию, которая его и нашла, вызвала бабка-соседка, живущая тремя этажами выше — еще в час ночи мимо ее квартиры медленно прошагал «шуршащий урод». «Урод» шел так медленно, что и через полчаса был виден в глазок ее квартиры — минул только один лестничный пролет. С тех пор она звонила каждые пять минут, пока не добилась своего — приехавшие менты, поднимаясь к ней, увидели распахнутую дверь Вадима.

Внятно объяснить, почему это был именно «урод», бабка не смогла. А про шуршание утверждала, что услышала его из-за своей запертой двери.

Официально Вадим умер от инфаркта. Дело закроют за отсутствием состава преступления. Я уже уничтожила свой телефон и удалила с компьютера Skype. Купила затычки для ушей, но с ними только хуже — когда их вставляешь, от каждого движения головы они шуршат.

Рассказывает мой знакомый: «Дело было в начале 50-х. Брат моей бабушки, электрик по образованию, вернувшись с войны был просто нарасхват — людей не хватало, страну отстраивали из руин. Так что, поселившись в одном селе, он фактически работал в трех — благо, находились населенные пункты близко друг от друга, ходить-то в основном приходилось пешком… Торопясь, идя из одного села в другое, он часто срезал дорогу через небольшой лесок, скорее даже посадку, особенно приятно это было делать весной и летом, когда расцветала зелень, и природа просыпалась. Парень, порядком уставший за день, замедлял шаг, и с удовольствием вдыхал запахи жимолости, мечтал о будущем…

Однажды, было это утром, он шел через вышеописанную лесополосу. Стояла удивительно хорошая погода, солнце светило вовсю, поэтому молодой человек ничуть не удивился, увидев, что на опушке играют дети. Их было человек семь — мальчики и девочки в возрастном диапазоне, где-то от пяти до десяти лет. Сгрудившись в кучу, они склонили над чем-то головы, только одна девочка, отойдя чуть в сторону, аккуратно и медленно собирала цветы. Она первая подняла от земли глаза, внимательно посмотрела на внезапного пришельца и, ни сказав ни слова, продолжила свое дело.

В принципе, ничего странного в этом зрелище совершенно не было, и парень хотел уже пройти мимо, но что-то все же заставило его приблизиться к молчаливым ребятишкам поближе. В своем рассказе он говорил позже, что насторожила его именно эта странная, не свойственная для большого скопища детей, тишина. Увиденное он не сразу понял — только минут через пять до него дошло, что дети «играют в похороны»! На траве перед ними лежала большая и не новая пластмассовая кукла в грязном белом платье, аккуратненько так расположенная на большом квадратном пестром платке. По всему «телу» кукла была убрана цветами, голову тоже украшал венок из цветов, в головах догорала настоящая церковная тоненькая свечка, на глазах лежали два древесных листочка… Рядом, с совершенно аналогичным подходом был расположен пупс. Дети молча смотрели на эту картину, временами почему-то дружно вздергивая головы к небу, тщательно в него всматриваясь… Поодаль зияли в земле две вырытые ямки, долженствовавшие обозначать, видимо, могилы.

Совершенно обалдевший, парень молча наблюдал, как девочка, что собирала цветы в стороне, подошла к пупсу, принялась украшать его. Потом, наконец, обретя дар речи, молодой человек почувствовал, что как взрослый должен вмешаться, как минимум попытаться спросить, кто подсказал такую странную игру…

- Ребята, вы откуда? И что это вы делаете?
«Ребята» все так же молча уставились на него. В лесу щебетали птицы. Парень внезапно почувствовал, что ему, фронтовику, прошедшему войну, очень страшно. Необъяснимый страх взялся из ниоткуда, и грозил совершенно овладеть его сознанием…

- Вы чего молчите, а? — храбрясь произнес он, — Вы из той деревни, что ли? Это что за игры такие? Вот я учительнице…
Договорить он не успел — девочка, собиравшая цветы, посмотрела на небо, а потом, внезапно повернувшись спиной, проговорила низким неестественным голосом, обращаясь к остальным:
- Скорей закапывай, а то опять начнется!

Остальные дети тут же медленно и абсолютно игнорируя пришедшего, подхватили подстилку с убранной цветами куклой и торжественно поволокли ее к вырытой ямке. Молодой человек, проводив их взглядом, заметил несколько симметричных холмиков, расположенных за этой ямкой. На некоторых из них лежали цветы…
Уже отдаляясь от опушки, он продолжал недоуменно оглядываться — страх все еще не отпускал. Добравшись до деревни и починяя проводку в продмаге, он решил прояснить ситуацию, и невзначай спросил у немолодой продавщицы:

- А что это у вас за место на опушке? Как выйдешь из посадки? Там какие-то…
Он искренне радовался потом, что его перебили, не дали договорить, а то бы ходил всю жизнь «в сумасшедших».
- Ой, вы там ходите да? Кладбище там, уважаемый! — охотно откликнулась местная женщина, пережившая всю войну в родном селе.

Детей похоронили… Не местных, не наших… Получается — шел в начале войны эшелон по нашей ветке… Там — полон вагон детей, видно, пионерлагерь или детдом перевозили. Документов так и не нашлось… Разбомбили его, конечно, бомбежки тогда круглосуточно почти были… Ну, нашли их на путях, в основном — каша сплошная, не разберешь, где руки-ноги… Но, кого можно было еще вытащить — повытаскивали, похоронили по-людски. Ой, такой ужас! Что война проклятая наделала! Да вам ли не знать!

Она помолчала и добавила:
- Ой, вы знаете, никак не забуду — у некоторых в руках игрушки были, так и хоронили, пальцы-то не разжать… А до своего кладбища донести — страшно было, и так, бабы, которые могилки рыли и тела переносили, все время боялись, что опять бомбить начнут. Так и орали друг другу все время: «Скорей закапывай — а то опять начнется!»

LedySTERVA
спасибо что пишите сюда новые истории! с нетерпением новых жду
Это сообщение отредактировал Bazuzuuu - 31 окт 2012 в 17:50

.кратко.
До того момента, как моя любимая собака попала на стол хирурга. Мне снился сон. Что Кукла моя, превратилась в девушку. Прихожу я как то домой, а на кухне чисто и пахнет пирогами. А на столе явства, как на картинках у Феи Фрау Марты. И девушка милая, стоит у плиты и половником борщ перемешивает.
Волосы цвета персика. Глаза светло карие.
Я оторопел молча сел. Она увидев меня, улыбнулась и молча поставила тарелку борща на стол.
Стопочку налила, такую хо ло д ну ю, что стекло стопки запотело запотело.
Я выпил, ложку горячего в рот и обомлел от вкуса. Такого вкусного борща я не ел. Ел все что стояло на столе. Потом, с жадностью стал облизывать тарелки, вел себя как свинья за столом. И все это в тишине.


Девушка молчала, а я ел и ел, потом, она мне тарелку с картофельными драниками поставила на пол и я как собака стал с пола есть.

Она молча сняла с себя ошейник, которого я не заметил и надела на меня.
Я хотел встать а не могу, ноги коротки, хотел что-то закричать а получилось ГАВ.

Утром проснулся в холодном поту. Правда, тогда со мной еще спала женщина, которую я любил.


Вы не подумайте что зоофил какой то, собака очень умная и скрашивает мои вечерние бутерброды и мое ворчание, а приходящих дам облизывает и показывает всем видом, что девушка-возьми его в мужья, он хороший, а то его стрепня так надоела.

Богомир
Какие у тебя эротичные сны

Добавлено в 06:39
LedySTERVA
бу га га га-хорошо то как!
читать приятно.

Просили реальных историй от первого лица? Получите распишитесь)
Лет пять назад, мы с подругой жили в квартире ее отца на Рабочем поселке. Отец с женой уехали отдыхать и с собакой (старый кавказец) надо было гулять. Открывающиеся сами по себе двери мы списывали на сквозняк (при заклеяных окнах), то что пес гавкал не прекращая смотря в никуда, на то что собака старая, но когда по среди ночи сам собой включился телевизор, а пульт оказался на столе, стало уже не до смеха.
Подруга позвонила отцу, сказала, что у него дома приведение, оказалось, что его жена ему тоже говорила, что в квартире твариться какая-то чертовщина и принесла свечей из церкви. В общем Ксюха с церковной свечкой обошла каждую комнату по три раза и на последнем круге в последней комнате, кто-то заорал... И я вам скажу это был не человеческий если так можно выразится голос, мы чуть лбами на пороге не столкнулись с вопросом "Это у тебя?" Ринулись к окну, а во дворе только машины и даже молодежи нет несмотря на летний теплый вечер.
И все прекратилось, даже пес успокоился.

Это сообщение отредактировал Ariel83 - 2 ноя 2012 в 14:11

Не мое

Это история из жизни моей подруги. Молодая женщина жила в частном одноэтажном доме с мужем, двумя детьми и свекровью. Пожилая женщина обожала своего сына (мужа моей подруги). Отношения с невесткой были ровные, но лишены тепла. Как и в каждой семье, у них иногда случались конфликты. Свекровь всегда принимала сторону сына, но в целом жили они мирно и спокойно много лет.
Надо сказать, что моя подруга, в отличие от меня, холодно относилась к кошкам. Нельзя сказать, чтобы она их не терпела – просто не очень любила, и в ее доме не было котов.
Наступило время, когда старая женщина, немного поболев, умерла. Как и положено, обряд погребения происходил на третий день после смерти. Была середина августа. Летняя жара давала о себе знать. В доме открыли окна. Выразив соболезнование друзьям, я собралась уходить. И вдруг я увидела, как с улицы на подоконник прыгнула красивая, ухоженная кошка. Осмотревшись, животное спрыгнуло на пол и спокойно, как хозяйка, прошлось по комнате.
Я знаю, что кошки на чужой территории чувствуют себя неуверенно и практически в чужие дома не заходят. Я подумала, что друзья завели кошку, но удивилась, что взрослая кошка так быстро освоилась. Когда я сказала об этом подруге, она изумилась и хотела прогнать пришелицу. Животное зашипело, но не ушло, а спряталось под кровать, где раньше спала покойная. Муж моей подруги сказал, что коль она сама пришла — пусть живет. Дети тоже начали просить мать оставить кошку, и я их поддержала. Кошка осталась жить в доме.
Эта странное существо чувствовало себя хозяйкой, вело себя независимо, уверенно и очень спокойно. Почти все время кошка находилась в доме. Ласкалась к мужу моей подруги, играла с детьми, была очень аккуратная.
Я очень люблю кошек, и они любят меня. Но это красивое и умное животное вызывало у меня странное чувство. Когда я смотрела в ее глаза или ласкала шелковистый покров, мне становилось как-то не по себе. Надо сказать, что животное было не назойливое и очень любило спать на мягком стуле, где при жизни обожала сидеть покойная.
Шло время. К кошке все привыкли, ее любили, баловали, с ней играли. Чувствовала она себя отлично, но к подруге не подходила.
Прошел год после смерти свекрови моей подруги. Согласно христианскому обычаю, мои друзья отпели годовщину смерти матери в храме, сходили на кладбище, положили цветы у подножья могилы. Вернувшись домой, они не увидели свою питомицу. Не пришла она и на следующий день. Она исчезла. Будто в воду канула. Ждали свою питомицу мои друзья долго, но не тут-то было – кошка не появилась. Пришла неизвестно откуда и также ушла.
В связи с этой странной историей у меня возникла мысль, что наши кошки — эти дивные существа — связывают мир усопших с миром живых. Если кто-то со мной не согласен, докажите обратное.

стырено


Прошлой весной исполнилось в аккурат десять лет, как мы окончили университет, став дипломированными специалистами в области телевизионной режиссуры и операторского мастерства. Если вы спросите, кто такие «мы», то я отвечу, что «мы» – это девятнадцать вполне симпатичных людей, обучавшихся в одной группе с первого по пятый курс. Впрочем, в начале нас было чуть больше, – но кто-то отсеялся по причине академических задолженностей, кто-то «уволился» по собственному желанию, а ещё одного выгнали пинком под зад с предпоследнего курса за систематическое нарушение ВУЗовской дисциплины. Этого «одного» звали Дмитрием Решетинским, и речь в моём, разумеется, абсолютно правдивом рассказе, пойдёт именно о нём. На факультете Решетинский слыл парнем абсолютно заурядным: не глупым и не умным, не красавцем и не уродом, не хитрецом-подлецом, но и не простачком. Пожалуй, было только одно, что принципиально отличало Диму от нас, его одногруппников: уже на первом курсе он проявил себя великим поклонником алкоголя, в употреблении которого Решетинский не знал равных. Сперва всё было ничего и даже весело: Дмитрий любил прихвастнуть, рассказывая о своих пьяных загулах, а мы ухохатывались над его байками, стараясь не замечать запаха отвратительного перегара, которым от него разило в любое время суток.

Курсе на третьем Решитинских в списке нашей группы стало двое: Дима женился на Алине, одной из наших девочек, с которой у них родилась славная дочка. Казалось бы, «здесь и сказочке конец», настало то самое время остепениться и завязать с порочным пристрастием, но не тут-то было – Димина привычка заливать глаза по любому удобному и не очень поводу не только не ослабевала, но и набирала обороты, превратившись в образ жизни. Итог был плачевным: за одну из своих пьяных выходок Дима вылетел из университета, а вскоре после этого от него ушла Алина, которую измотала жизнь с никчемным алкоголиком, что и понятно. Несколько раз я встречала Решетинского в городе – неизменно пьян и нахален, он, в лучшем случае вызывал жалость, а в худшем брезгливость. Изредка перезваниваясь с Алиной, я знала, что Дима долго не мог устроиться на работу, а когда находил что-то более или менее подходящее, то терял место уже через пару недель, закатывая пьяные концерты начальству. Ещё он несколько раз лежал в психиатрической клинике, по выписке из которой первым делом бежал в винный ларёк. Последний раз я слышала о нём года три назад, кто-то из знакомых сказал, что Дмитрий продал свою однокомнатную квартиру и, отдав умопомрачительную сумму в счёт просроченных коммунальных услуг, уехал в деревню, где у него якобы, жили сердобольные родственники.

Закруженная повседневными хлопотами и делами, я и думать забыла об университетском приятеле; наши контакты с Алиной сошли на «нет» по той же причине. И лишь этой весной я вскользь вспомнила о паре Решетинских, получив по электронной почте письмо от бывшего старосты группы, в котором он приглашал меня присоединиться к нашему общему юбилею – десятилетию окончания университета. Помимо деталей о времени и месте мероприятия, к письму прилагался список приглашённых преподавателей и студентов, в котором значилась и фамилия Решетинских, причём, во множественном числе. «Опечатка», – подумала я, не на секунду не сомневаясь, что Дмитрий, если ещё и не допился до гробовой доски, то весьма к этому близок, а значит не в том виде и состоянии, в котором приглашают на праздники к нормальным людям. Каково же было моё изумление, когда, войдя в нарядно украшенный банкетный зал, я, буквально, нос-к-носу столкнулась с Дмитрием, заботливо поддерживающим под локоть похорошевшую Алину. Конечно, сказать, что Решетинский смотрелся, как тот плейбой с картинки, было бы сильным преувеличением. И, тем не менее, выглядел он вполне прилично: хороший костюм, аккуратно подстриженные волосы, доброжелательная улыбка на лице, даже близко не похожем на ту отёчную рожу пьяницы, которую я имела неудовольствие наблюдать десять лет назад, в университетских аудиториях.

-Мы уже год, как расписались, – тараторила Алина, сверкая глазами. – Димочка открыл фотоателье, у него два помощника. Живём пока у меня, но присматриваем место под строительство дома.
-Ну, даёте! – только и ответила я, поражаясь невероятной перемене, произошедшей с, казалось бы, никчемным пропащим человеком.

Так получилось, что во время торжества я сидела рядом с Дмитрием, искоса наблюдая за Решитинским, стараясь угадать в нём повадку алкоголика в завязке или что-то в этом роде. Но нет, – рядом со мной сидел абсолютно адекватный человек, не имеющий ничего общего с тем испитым существом, которым я его помнила.
- Что смотришь? Глазам не веришь? – Спросил Дима напрямик.
- Н…да, вроде того… Я слышала, что ты в деревню уехал.
- Правильно слышала, – Решетинский неприятно сморщил нос. – Уехал и вернулся.
- Молодец, – только и могла сказать я, хотя на языке крутилось совсем другое, что не ускользнуло от внимания моего собеседника.
- Ну, спрашивай! – Подбодрил меня Дима, хитро прищурившись. – Может я и отвечу. Я смутилась и не нашла ничего лучше, как пожать плечами.
- Тебе интересно, как я вернулся? Почему не умер в той, в прямом смысле слова, забытой Богом глуши, да?
- Да, – я бросила быстрый взгляд на Алину, увлечённо болтавшую с одной из наших общих приятельниц. – Но, если тебе неприятно, то лучше…
- Мне не неприятно, дорогуша, мне страшно. Страшно настолько, что при всяком упоминании о том, что со мной произошло, кожу морозом схватывает.
- Да, гулял ты во времена былые, просто свински.
- Я не об этом, я говорю о той деревне, где случилось то… – Дима замялся, – то, что случилось… Ну, что, желание послушать ещё не отпало? Я отрицательно замотала головой. - Тогда так, – вздохнул Решетинский, – я расскажу тебе, но с одним уговором. Ты должна пообещать, что не будешь задавать мне вопросов, ставить мои слова под сомнение, и не рванёшь искать ту деревню. Договорились? – Дима посмотрел на меня очень серьёзно, и мне от чего-то стало не по себе. – Ну, слушай, раз сама напросилась. Ты, наверное, знаешь, что несколько лет назад я, фактически, пропил свою квартиру и остался ни с чем. Не буду утруждать себя рассказом о былых мытарствах, а начну с того, что, уехав из города, я направился в далёкую глухомань.
- К чёрту на кулички, – зачем-то поддакнула я, на что Дима странно улыбнулся: - Именно, что к чёрту. Это была маленькая деревушка, дворов на сто, не больше, причём добрая их половина пустовала, а в тех, где ещё зажигался по вечерам свет, доживали свой убогий век полунищие старики да их дети, такие же горькие пропойцы, как и я. Когда-то давно, там было что-то вроде колхоза, где выращивали фундук, но тому уж немало времени прошло, и от колхоза только и осталось, что поросли лещины (так местные называли ореховые кусты) да полуразрушенное здание сельсовета.
- Звучит удручающе.
- Выглядит ещё хуже. Уж ты поверь, – Дима налил себе минеральной воды, но пить не стал. – Правда, леса там роскошные, что, впрочем, к делу почти не относится. Ну, так вот остановился я у тётки Веры – сестры моей бабушки, которая так же, как и я нуждалась в помощи. Вера поселилась в деревне после войны, и с тех самых пор выезжала из неё разве что на городской рынок, да и то не часто. - Значит, где-то не далеко был город? - Угу, был. Недалеко. Километров за сто по железной дороге, – хмыкнул Решетинский. – Вера вела огород, собирала в лесу грибы, делала закрутки, а потом продавала это добро на рынке. Так дело и шло до болезни Эдика, её мужа. Дядька был рукодельником – ремонтировал дома, чинил прохудившиеся крыши, клал печи… а ещё он страшно пил. Как-то зимним вечером дядька не пришёл домой. Это случалось с ним и раньше, и поэтому Вера особо не волновалась, решив, что Эдька напился с очередной шабашки и завалился спать в доме какого-нибудь собутыльника. Но утром дядька не вернулся, не было его и к вечеру.
- Он замёрз на улице?
- Не угадала. Его нашли в заброшенном здании сельсовета: лицо перекошено, сам парализован. Что там произошло точно не известно, но с того дня дядька на ноги больше не поднимался и почти не говорил.
- Почти?
- Ты обещала не задавать вопросов, – напомнил мне Дима не самым дружелюбным тоном. – В общем, приглашая меня на постой, Вера надеялась найти в моём лице помощника. Она ошиблась. На тот момент времени я почти превратился во второго Эдика, только передвигающегося на своих двоих, – он залпом выпил свою минералку и на секунду замолчал. – Когда тётка поняла, что в хозяйстве толку от такого работяги, как я не будет никакого, она вывернулась на изнанку, но смогла устроить меня на работу, чуть ли не единственную во всей деревне. - И чем же ты занялся? - Я был сторожем в том самом заброшенном здании сельсовета, охраняя неизвестно что. Работал я сутки через сутки, меняясь со своим напарником дедом Петром, таким же пропойцей, как и я сам. Платили мне три тысячи в месяц, половину из которых я, по договорённости с Верой, отдавал ей за прокорм, а вторую часть тратил в тот же день, затариваясь на месяц вперёд дешёвыми папиросами в местном магазинчике и ядерной самогонкой, которую гнала одна из продавщиц, – Решетинский вздохнул. – Так прошла весна, за ней жаркое дурное лето и дождливая осень. Из того времени я почти ничего не помню, жил как в тумане. Память вернулась ко мне лишь в январе, когда со мной случилось то, что случилось. Я заёрзала на своём стуле, почему-то предвкушая сентиментальный рассказа о том, как у Дмитрия внезапно открылись глаза на его пустую никчемную жизнь или что-то в этом духе. Я ошиблась. - В канун Крещения умер мой сменщик, дед Пётр. Жена Петра, старая Верина подруга, подрядила меня и ещё одного мужика из деревенских копать могилу. День выдался холодным, и промёрзшая земля никак не хотела поддаваться. Помню, я сильно матерился, призывая всех чертей на свете забрать меня, проклятого, к себе, вместе с отмучившимся Петром, ради которого я горбачусь на морозе. Справедливости ради нужно сказать, что вкалывал я не ради памяти деда и даже не из уважения к Вере, которая меня об этом попросила. Причина была до безобразия омерзительна и проста.
- Тебе пообещали бутылку, – догадалась я.
- Две, – поправил меня собеседник. – Одну за могилу, а вторую за фотографии с похорон, которые, по сложившейся в деревне погребальной традиции, отщёлкать было архи необходимо, – Решетинский снова ухмыльнулся. – Вера знала, где я учился раньше, как знала и то, что среди того скудного имущества, которое я привёз с собой, был фотоаппарат, пропить который я просто не успел. А жаль, уж лучше бы я это сделал, – прошептал он так тихо, что я до сих пор не уверена, правильно ли я расслышала его слова. – Работу мы выполнили к следующему дню. Похороны состоялись тогда же; фотки гроба и родни покойного были отсняты и, получив два заветных пузыря с пойлом да свёрток пирожков в придачу, я отправился с этим добром на работу. Как я уже сказал, в том заброшенном одноэтажном здании сторожить было нечего, кроме, разве что обшарпанных стен да рассохшихся оконных рам с выбитыми стёклами. Какой дурак придумал эту работу я так и не понял, но меня это и не волновало. Мои смены проходили по стандартной схеме: я отпирал ключом ржавый амбарный замок на дверях, проходил в небольшую комнатку напротив входной двери, разжигал старую железную печку и разваливался на продавленной раскладушке, чтобы затем напиться и заснуть. Именно так и начался тот вечер после Петровых похорон. «Ну, давай, дед. Мир праху твоему!» – Выпалил я, махнув стакан из вдовьей бутылки. «Ему…ему…му…ууу», – эхом разнеслось по пустому дому. Пламя в печи дрогнуло, будто от порыва внезапного ветра, и мне отчего-то стало очень неуютно. «Со святыми упокой!» – Зачем-то проорал я, наливая себе второй стакан. «Покой…покой…ой…рой…открой, открой…ОТКРОЙ!», – я взвизгнул от страха, пролив на свои штаны большую половину пойла. «Открой, тебе говорю! Оглох ты там, что ли?!» – В окно барабанили с такой силой, что услышал бы даже парализованный полуглухой Эдик. «Кто там?» – я чувствовал, как хмель слетел с меня, словно и не было. «Да я же, я! Быстро отпирай!» – Краем глаза я заметил, как от окна, в сторону входной двери, метнулась какая-то тёмная тень. «Иду», – не помня себя от страха, на негнущихся ногах я вышел из комнаты. Тёмный, пустой и холодный коридор, по которому я безбоязненно шатался не одну ночь, выглядел незнакомым и зловещим. «Да открой же, засранец! И не стыдно тебе дядьку то морозить?! А ну, открывай!»- я опешил – в маленьком окошке рядом с дверью маячило до боли знакомое лицо. Это был дядя Эдик.
- Ты?! Но как?..
- А вот так! – ещё несколько часов назад парализованный старик теперь стоял перед дверью, скалясь на меня блестящими зубами. – Приглашай, что ли, племянничек! «Входи», – собрался я сказать, но язык будто онемел. «Что смотришь? Приглашай давай! – дядька топтался на пороге, перед распахнутой настежь дверью, но почему-то не входил. – Да не с пустыми я руками пришёл, смотри, что есть!» Вынув откуда-то из-за пазухи невероятных размеров бутыль, он покрутил ею перед своим носом. «Ну, так и будешь нас на морозе держать? Зови давай!» – в голосе дядьки было что-то странное, его обычно смуглое лицо отливало жёлтым, а в глазах прыгали бесовские искры.
- А почему вас? Ты с тётей пришёл? – я не узнавал своего голоса, который, как мне казалось, звучал откуда-то со стороны.
- Не, Верка дома. Рыдает она, – дядька заржал не хуже того коня. – Ничего, порыдает и перестанет. Ты это, приглашай давай! Не один я, ага, с компанией. Я всмотрелся в ночную тьму. – Действительно, за спиной Эдика маячили два мужских силуэта, один из которых мне показался на удивление знакомым.
- Кто с тобой? – страх не оставлял меня ни на долю секунды, что не помешало мне каким-то удивительным образом взять себя в руки.
- Мишка, сосед мой слева и… – полуоткрытая дверь на ржавых петлях взвизгнула, громко ударившись о стену, помешав мне расслышать второе имя. - Нельзя сюда, дядя Эдик. Запрещено это, – нагло соврал я. Конечно, можно! В старом здании испортить, а к тому же украсть было нечего, а проверяющие не приходили никогда, в общем, гуляй – не хочу. И всё же, меня что-то останавливало от приглашения дядьки, на которое он напрашивался всё более настойчиво.
- Не ври, Димка, плохо это, – подал голос один из дядькиных приятелей. От его звука мне стало дурно, уж слишком сильно он напоминал голос человека, который бывал здесь не реже, чем я, и который не мог появиться сейчас ни при каких обстоятельствах.
– Точно знаю, ты чужих водишь. А чем мы хуже? Зови лучше в дом, холодно нам. Что ж мы пропойцы какие, что б на улице того, – мужик повёл рукой в направлении дядькиной бутыли. – Ну же, приглашай, давай! Я застыл в метре от Эдика, старательно вглядываясь в ночь, вернее, в фигуры тех, кто переминался с ноги на ногу за дядькиной спиной. Того, которого Эдик отрекомендовал соседом Михаилом, я если и видел, то не помнил, а вот второго, хозяин знакомого голоса, разглядеть никак не удавалось – он явно прятал своё лицо, утопив его в воротник дешёвой кацавейки.
- Так зовёшь ты нас или нет, сукин ты змеёныш! – Эдик взвизгнул так высоко, что я невольно отшатнулся:
- А сам зайти не можешь, что ли? А? Дядь Эдик? – Как ни странно, но вопль тёткиного мужа вселил в меня что-то вроде уверенности: то, что стоит за дверью не сможет переступить порог ровно до того момента, пока я сам этого не захочу.
– Приглашай давай, а не то…
- А не то, что?
- А не то съем, – старик со знакомым голосом отвёл воротник от лица, и мои уже привыкшие к темноте глаза разглядели-таки знакомые черты. Я обмер – на расстоянии пары шагов от меня стоял покойный сторож Пётр, которого я лично зарыл в землю несколько часов назад. Я не помню, как я захлопнул дверь и задвинул тяжёлый засов, я не помню, как добежал по чёрному коридору до своей обшарпанной комнатушки с погасшей печкой. Я не помню ничего, кроме жуткого смеха трёх кадавров, до рассвета бродивших вокруг старого сельсовета. Утром, когда холодное зимнее солнце вошло в зенит, я навесил замок на хлипкую дверь и поплёлся домой. Если я скажу, что меня взяла оторопь, то это будет не правдой, – скорее это был морок, умопомешательство, из которого меня вывел громкий плач тёти Веры, кинувшейся мне на шею у самой калитки.
- Эдичка, Эдичка, – Вера брызгала мне на лицо и шею крупными слезами, цепляясь за рукава моей куртки. – Умер он ночью, Дима, перед самым утром умер! Эдичка мой.
- Во сне? – непонятно зачем спросил я.
- Нет, не спал он. И в разуме был, Дима, – тётя отстранилась от меня и даже перестала плакать. – Он велел тебе сказать, что…
- Что?
- Я даже не поняла. Ну, как-то так, что если ты не перестанешь, если выпьешь хотя бы раз, то они вернутся и заберут тебя с собой. О ком он говорил, Дима? Про что? Вопросы тётки я оставил без ответа… Оказав помощь с похоронами, уже на следующий день я собрал свои пожитки в спортивную сумку и уехал. Вот и всё. Дима сложил руки в замок, уставив глаза во что-то за моим плечом:
- Только не говори, что ты мне не веришь.
- Не скажу, Дима, потому что я верю. Я верю в то, что ты допился до белой горячки и чего-то очень сильно испугался, а потом…
- А потом я поинтересовался у тётки о соседе Михаиле. Догадываешься, что она мне ответила? Мол, да, был такой, но помер лет пять назад. Но и это не всё: вернувшись в город, я проявил фотографии с похорон деда Петра. На двадцати фото я не нашёл ничего особенного, а вот на последнем было то, что окончательно утвердило меня в абсолютной реальности событий той ночи, а ещё в том, что послание Эдика не было совпадением или бредом агонизирующего паралитика.
- И что же там было? Дима вздохнул:
- Уж лучше тебе и не знать. Помнишь, ты обещала мне не задавать никаких вопросов?

так же бессовестно украдено )))


А теперь время моей фирменной истории. Произошла она в моём районе. Не уверен, найдёте ли вы в ней что-то интересное, но всё же постараюсь разбудить хоть какой-то интерес. Рассказываю я как один из тех, кому эта история была поведана мужем моей сестры. Случай произошел в 2007 году.

Моих родителей часто не бывает дома - ночные смены и всё такое. После гуляний домой я возвращаюсь, как и большинство нашей молодежи, часика в три ночи, бывает в два. Как-то раз, вернувшись около двух, во мне заиграло жгучее желание пощекотать себе нервы. Смотреть ужастики – банально, надоело, вот и решил поискать чего-то "неординарного". Сначала смотрел на "ютубе" известные всем "файлы смерти": признаться, изрядно испугался. Как стало уж слишком - решил почитать истории. Ух, сколько всего: и ведьмы, и трупы, и маньяки. Начитался так, что в пятой точке засвербело, изрядно пробивая до дрожи в коленках. Тут моя манера покурить сыграла злую шутку. Вылезать с квартиры - страшновато, особенно, после всех страстей, которых я начитался. Но - «Я храбрец!». Выполз на лавочку возле подъезда в одних трусах. Опасаясь каждого шороха, я достал сигареты и насладился раковой палочкой. Вечер был холодный - середина осени, как ни как. Воздух был влажный, от того что периодически капал дождик. Ветер тоже далеко не летний - от такого часто появляется желание быстрей нырнуть под одеяло, да посмотреть фильм какой-то. Меня, надо сказать, настораживало то, что в районе моём "обносят" квартиры: вроде цыгане, а так - кто знает. Думаю, вы представили картину: холодная осенняя ночь, и я в труселях возле подъезда. Что с меня возьмешь? Сижу я, курю, дрожу, да в телефон "втыкаю" (кстати, телефон был новенький, на стройке заработал на него). И тут произошел ряд происшествий, о которых далее более подробно.
Уже докуривая, я обнаружил, при свете вечерних ламп, два силуэта, быстрым шагом направляющиеся ко мне. Сначала стало стыдно - трусы-то старые были. Да потом подумал: «А чего мне стыдиться? Я возле своего подъезда». Уж лучше бы я тогда от стыда свалил быстро в квартиру... Приближающимися оказались два "гопаря". Определил по спортивным костюмам, которые ещё во времена Ленина носили, да кепкам - я бы такой и подтереться постеснялся. Банальное "Закурить не найдётся?" и всё такое. Я уже приготовился получить в личико, да тут это и случилось...
Для начала объясню, что на двери подъезда нет цифрового замка. Дверь я оставил приоткрытой (даже не знаю, почему). Плюс, живу на втором этаже этой старой многоэтажки. В общем, в дверь вошла кошка - и тут же раздался её крик, будто ей оторвали хвост. Один из крутых парней обернулся со словами: «Там кто-то есть».
Эх, молодость моя...да ракетная скорость летания в подъезд, не видя преград. Залетев, я понял, что я болван, оставивший ключ от квартиры на скамейке. Остановившись на площадке между первым и вторым этажами, я ждал моих "друзей". Но тут услышал: «Он в подвал побежал!» Ах да! Сразу при входе, повернув направо, можно увидеть подвал, где часто один из моих соседей исполняет задание по уничтожению "плана". Тут-то я и подумал, что закрыть их там будет весьма отлично. А утром выпущу. Тут я услышал, как один поджигает спички, а второй кричит: "Выходи! А то мы спустимся!" - моя улыбка растянулось на все лицо. Быстро спустившись вниз, я увидел, что они уже далеко внизу, захлопнул дверь и поставил палку в качестве замка. Гордо вышел из подъезда, возле лавочки подобрав ключи. Встал возле двери, ведущей вниз, ещё немного поглумиться: те что-то орали мне, а я лишь ещё раз посмеялся. Вдруг снизу перестали доноситься угрозы - оттуда шел крик. Один из них начал орать: «Выпусти нас, прошу! Что это такое?!»
"Банальный развод" - подумал я и решил оставить их там. Войдя в квартиру, я не чувствовал себя виноватым - наоборот, ощущал гордость. Думал, усну как младенец, но сон не шел. Покрутившись с часика полтора, решил выпустить парней. Оделся и вышел, - палка так и была там, где я её впихнул. Однако, странным был тот факт, что криков не было. Я подумал, что уснули ребятки. Вытянув палку и, в тот же момент, сделав её своим оружием, вышел на улицу и снова закурил. И тут меня осенило: дверь подвала, когда я вылезал в трусах, была закрыта. А когда убегал - она уже была открыта. Бросил сигарету, вошел и открыл дверь. Внизу никого не было. Учитывая то, что ведет он не сильно глубоко в низ, но если не через дверь - выбраться вообще невозможно. Я крикнул: «Эй, выходите!» - ещё надеясь, что они спрятались в самом низу. Тишина гробовая. И только тогда я услышал внизу звук, как будто кто-то чавкает. Больше я не мог терпеть и полетел в квартиру. Закрывшись, я просидел до утра. Утром позвонил другу и рассказал о ночной истории. Вместе спустившись в подвал, мы не обнаружили никого. Я подумал, что кто-то возвращался домой и выпустил их. Уже выходя, ногой пнул что-то. Наклонившись, ужаснулся - это была часть кепки одного из парней.

Что же всё-таки случилось, и почему дверь в подвал была открытой - я не знаю. Возможно, те два парня спасли мне жизнь. Естественно, кто же мне поверит... И - да, я до сих пор искренне надеюсь, что их выпустили той ночью.

Ты просыпаешься в кромешной тьме. Вокруг тебя пустота. Ты снова закрываешь глаза. Но нечто не дает тебе уснуть. Ты лежишь и открываешь свой взор в пустоту. Пустота должна быть пустой, на то она и пустота… Твои глаза. Твой нос. Твои руки. Все они ощущают присутствие чего-то сверхъестественного. Затем у тебя получается уплыть в сон. Но вскоре ты просыпаешься от леденящего душу запаха. Он исходит не из этой комнаты и уж точно не из другой. А именно из кухни. Ты осторожно протягиваешь руку к светильнику. Загорается свет и начинает слепить тебе глаза.< Ты стягиваешь с себя одеяло. Запах не прекращает резать нос. Вот ты уже крепко стоишь на своих ногах. Ты чувствуешь его присутствие. Но думаешь»Идти ли мне к нему?» Животное любопытство побеждает животный страх. Ты открываешь дверь. Впереди тебя коридор. Темный. «Странно. Почему он такой длинный?» — думаешь ты. Проходишь несколько шагов. Вот ты уже у источника запаха. Ты заходишь в кухню… И открываешь сковороду со спагетти. Нечто смотрело на тебя своими глазами. Но оно перестанет существовать… После чего ты спокойно съедаешь всю сковороду…

в у меня не было такого,не знаю радоваться или плакать- но почитала с удовольствием:)

Не мое...

Здравствуйте, уважаемые!
Вчера у нас гостил приятель со своей девушкой, и я поинтересовалась у него, не сталкивался ли он когда-нибудь со странным и необъяснимым в своей жизни. Оказалось, сталкивался и не один раз. Вот, что рассказывала ему мама.
«Это произошло около 20 лет назад (было это где-то в Брянской области, название местности не запомнила - прим. авт.). Кто-то в нашем селе повадился овец таскать. Встают пастухи с утра, а от загона кровавые следы в лес. Надоело мужикам, и они отправились волков искать. Нашли семейство и убили. На какое-то время все прекратилось. Но через неделю членов семьи охотника нашли мертвыми. У самого охотника не было половины головы, как будто сверху кто откусил, жена и маленький ребенок разорваны. Выжил только один мальчик 3-х лет (мой приятель его лично знает - прим.). Мальчик стал разговаривать только в 10 лет и вот, что он поведал о той ночи: «Ночью в дверь постучали, папа спросил, кто там и ему ответил какой-то мужчина. Отец дверь открыл и на него волк прыгнул. Я испугался и спрятался. А мама с братиком спали в комнате. Волк и их погрыз потом, а из дома вышел мужчина».
Вот, видимо, так оборотень за свою семью отомстил».
Но это не одна история из тех мест. Приятель рассказывал, что их знакомые поехали за грибами в сентябре, а маленького ребенка (его тоже мой приятель знает) оставили в закрытой, как показалось родителям, машине минут на 30 (к слову сказать, не понимаю таких родителей, но у меня есть такие безответственные знакомые - прим.). Вернулись, а мальчика и нет, звали-звали, вся деревня собралась лес прочесывать. И на следующий день тоже. А мальчик вышел из леса весь грязный. Кинулись к нему, плачут, расспрашивают, где был? Он и говорит: «Я сёл, смотрю, сеночек безит, я за ним побезял и в ямку упял, а там больсяя собатька, и я с ними спял».
Приятель говорит, что этот его знакомый, который с волками-то ночевал, на людей всегда с такой злостью смотрит, а собак обожает.

стырено

Дракула из глубинки
Дело было в конце 80-х, мама Ани работала в каком-то архитектурном бюро (не буду врать как оно правильно называлось, да это и неважно), в общем они занимались реставрацией памятников архитектуры. Старшая сестра Ани Маша была профессиональным художником-реставратором, работала большей частью в Храмах и монастырях. Мать с дочерьми разъезжали по всей стране, по самым различным уголкам нашей необъятной Родины. То Церковь во Владимирской области реставрируют, то собор в Суздале. Анюта, совсем еще маленькая, при маме и старшей сестре всегда под присмотром, всегда в безопасности.

Скажу, что семья эта хоть и занималась благороднейшим делом, но особо верующей не была, на тот момент. .

И вот однажды занесло их в забытое Богом место, где-то на Смоленщине, уже на границе с Белоруссией. Старая еле живая деревенька, одна центральная улочка, да десяток домов, лес, речка и огромный ров (вроде как там раньше Днепр протекал, да пересох).

Была там и маленькая церквушка начала 17 века, старинные потемневшие от времени иконы, восковые свечи источающие неописуемый аромат.. Маша с мамой целыми днями проводили в церкви за работой, маленькая Аня, уже довольно самостоятельная девочка, гуляла вольно по деревне в окружении пасущихся коз и дворовых собак.

Поселили приезжих на окраине, в доме председателя и как-то странно, вроде в шутку, предупредили: "После захода солнца не шляйтесь по деревне и дитё одно не пущайте!".

Семья городская, в предрассудки не верит, но после первого рабочего дня, возвращаясь домой, женщины обратили внимание, что с появлением сумерек деревня будто вымерла. Ставни плотно закрыты, на калитках засовы, ни одной живой души, только дворовые собаки поскуливают в своих будках.

Местные оказались не словоохотливы и не распространялись особо о причинах комендантского часа. Жизнь, мол, деревенская, рано ложимся - рано встаем. Но жена председателя очень милая и сердобольная женщина так прикипела к Анюте, что без лишних разговоров с заходом солнца сама запирала непоседливого ребенка дома. Мама с Машей часто встречали девочку зареванную и жалующуюся, что гулять не дают, дома запирают.

"Все ради её блага, нечего малышу такому по деревне в темноте шататься!" - оправдывалась председательша. Но повторюсь, непоседливая Анька орала и требовала свободы, в результате чего мать сдалась и запретила запирать её дома - "Пусть гуляет рядышком до нашего возвращения".

Реставрационные работы были в самом разгаре и вот однажды женщины возвращались домой уже совсем поздно. В деревне тишина, темнота, хоть глаз выколи, и на завалинке Ани не видно. Не было её и дома, бросились искать, прошерстили всю деревню вдоль и поперек, безрезультатно. Растолкали председателя, притащили фонари и пошли по домам.

Открывали неохотно, пожимали плечами и как-то обреченно отводили глаза. "Сами виноваты, сказано было не пущать ребенка по темноте шастать" "Да в чем же дело?! - взмолилась мать - что происходит, чего вы боитесь?!" "Ищите в овраге" - все что удалось узнать у местных перепуганным женщинам.

Побежали к оврагу, собралось человек 10, мужики с вилами, как полагается, и фонарями. Но у края оврага все остановились. "Дальше сами, дитё ваше - дело ваше". Не надо объяснять шоковое состояние матери Анюты, взрослые деревенские мужики отказались спускаться в овраг, что же там на дне, и что с ребенком если он там.

Мать Анюты вместе со старшей дочерью бросились вниз сквозь бурелом, почти на ощупь, по склону в полной темноте. Кричали, светили тоненькими лучами фонариков, чей свет безнадежно проглатывала абсолютная темнота. Уже на полпути снизу раздалось приглушенное шипение, будто десяток кошек разом вздыбились и произвели эту страшную какофонию.

Маша первая достигла дна, она встала как вкопанная и в ужасе закричала. Картина которая ей открылась парализовала её, голос сорвался и она потеряла сознание. Мать девочек бросилась вперед и наконец увидела свою пропавшую дочь. Лунный свет слегка отражался от маленького ручейка на дне оврага, но этого света было достаточно чтобы осветить две фигуры примерно одного роста.

Аня тихо и медленно шла ведомая за руку низеньким сгорбленным существом с длинными руками и кривыми ногами. Существо опасливо озиралось и шипело. Глаза светились как у кота, а длинные пальцы на руках заканчивались острыми когтями. В лунном свете кожа существа отливала голубоватым цветом с небольшими темными прожилками и пятнами по всему телу. Девочка двигалась, не оказывая видимого сопротивления, глаза её были закрыты.

С криком мать бросилась к ребенку и схватив Анюту за руку потянула на себя. Существо оскалилось, обнажив острые короткие зубы, зашипело с новой силой, но девочку не отпустило. Завязалась борьба, мать тянула ребенка на себя, а существо, чья сила явно уступала яростному напору разъяренной матери, пятилось, скользило на глинистому дну и цепко держало несчастного ребенка.

Сверкая глазами и клацая челюстями существо перешло на рык и схватило Анюту уже двумя лапами. Наконец мать увидела, куда именно существо тащит свою добычу. На противоположной стороне высохшей реки в зарослях виднелась старая кирпичная кладка, в ней темнела нора. Из последних сил мать дернула дочь на себя и существо наконец отцепилось. Как только девочка оказалась в руках матери, она издала протяжный стон и осела на землю.

Тут подоспела пришедшая в себя Маша, они с матерью схватили ребенка и бросились вверх прочь из оврага. Существо внизу продолжало шипеть и скулить, оно то подбегало ближе, то боязливо отступало. Мать громко звала на помощь и видимо эти крики и близость людей отпугивали тварь, в конце концов еще немного покрутившись на дне, оно скрылось в зарослях у кирпичной кладки.

Наверху женщин и обессиленного ребенка приняли местные, в полной тишине они проводили мать с дочерьми к дому председателя и как ни в чем не бывало разбрелись по домам. В освещенной комнате Анюта наконец пришла в себя, она тихонько всхлипывала и жаловалась на дурной сон, рука девочки, та самая, за которую держалось существо, была вся в крови, глубокие порезы воспалились и жутко болели. Всю ночь Аня провела в бреду, раны промыли и перевязали, только на заре она заснула.

Жена председателя потихоньку от мужа рассказала, что раньше частенько по ночам из деревни пропадали животные, их обглоданные трупы находили на дне оврага. А когда пропал малолетний сын местного пьянчужки, все сговорились и с заходом солнца стали запирать двери и окна домов до рассвета. Мальчика так и не нашли, по большей части его и не искали, деревенские наотрез отказались спускаться в овраг, а убитый горем отец просидел всю ночь на краю, так и не решившись идти один.

Говорят, что услышав ночью шипение во дворе дома, можно сквозь ставни разглядеть маленькое неуклюжее существо шатающееся по деревне в бесплотных попытках найти пропитание. Оно гуляет всю ночь по дворам, заглядывает в собачьи будки и гонимое воем и лаем перепуганных животных утром исчезает в овраге.

P.S.
Шрамы на руке Ани видела своими глазами.
Название местности не помню, слышала эту историю когда сама еще в школе училась.
Имена девочек изменила.

Под впечатлением от историй, решила поделиться своим опытом.
Происходило это со мной зимой 2010 года. Я и мой молодой человек (назовём его Лёша) решили съехать от надоевших родителей в съёмную комнатушку. Нашли жильё быстро и за смехотворные деньги, что не вызвало у нас ни капли смущения. Так, для обрисовочки - комнатушка махонькая, обои ободранные, мебель доживает свой век, в общем квартирка не дворец. Соседи алкоголики... но с любимым везде рай.
В общем въехали мы. Первую ночь на новом месте пришлось мне провести в одиночестве, Лёша работает сутками, честно говоря было мне не по себе... просыпалась постоянно, потом засыпала долго. Шум какой-то непонятный, то на кухне, то за стенкой - соседи шумят, думала я. Встала я разбитая и расстроенная и приступила к уборке. Отдраила всё, разобрала вещи и ждала милого. Кстати, забыла уточнить... переехали мы не совсем вдвоём. Моя кошка Соня (чёрная красотка) не пожелала остаться с мамой.
Так вот. Не могла найти кошку, обшарила всё! шкаф, в диване искала... нашла в коридоре! Хочу заметить что спала я с закрытой дверью. День прошёл, наступила ночь. Соня ныкалась на шкафу, а мы с Лёшей лежали и слушали... шорохи, шуршания, жужжания и какие-то охи... Утром я позвонила маме, она смеясь сказала что домовушка шалит, мол накормите, угостите хозяина, он вас и примет. Поставила я стакан молока, печенья разного, конфеток. Стало хуже. Мы буквально задыхались от страха когда почувствовали жуткий запах, извините как в общественном туалете... Потом открылась дверь, скрипел пол, явно от того что кто-то ходил по комнате.
Пережили кое-как мы эту ночь. Утром я понеслась как ветер в ближайшую церковь, притащила домой святую воду и церковные свечи. Верьте не верьте, дым от свечей был чернющий и вонючий! Помолились мы, покропили стены, пол водой святой и с чувством выполненного долга плюхнулись спать. Началась ночь прекрасно, тихо и мирно. В 4ом часу ночи на меня упало всё что лежало на шкафу, при всём при том, что кровать стоит не под шкафом, а в нескольких метрах!!! Я вскочила в панике, начала молиться с квадратными от ужаса глазами, Лёша присоединился ко мне бегая по углам с бутылкой святой воды. Вонь в комнате стояла невыносимая, какой-то шум и чёткие охи и ахи, кто-то тихонько постанывал. Кошка моя опять оказалась в коридоре и в комнату входить отказывалась. Я постучалась к соседке, она (Бабушка лет 75, пьющая, назовём её Инна Ивановна) с улыбкой впустила меня и с порога спросила - "Что? страшно?". Выпила я с ней из уважения (Лёха не пьёт), она мне и поведала историю. Дальше с её слов:
" Жил в вашей комнате пол года назад Дед, отец того кому вы платите за комнату. Хороший был человек, да вот занемог он вдруг. Стал больно быстро увядать, сох прямо на глазах. А сынок только этого и ждал, что б комнату батину заполучить. Забирали у старика всю пенсию, не водили его к врачам, привозили смешное количество еды... в общем морили. Я его подкармливала и ухаживала, покуда у него совсем крыша не поехала. Спятил дед. Стал орать какой-то бред по ночам, стучаться к нам в двери и угрожать. Потом он и ходить не смог, ноги отнялись. Сын вообще перестал приезжать. Дед, простите за подробности, справлял нужду в ведро, а потом опрокидывал его на пол. Ну... не смог он так долго... повесился... привязал верёвку к батарее, подтянулся на руках и в окно сиганул. Похоронили его не по человечьи, не поминают совсем. Вот он и буянит в комнате теперь. "
Ну мы естественно после такой истории собрали свои вещички, правда сразу не съехали. Помянули дедушку, ему стопочку налили, прощения у него попросили. Последнюю ночь он нам дал выспаться, простил нас за беспокойство видимо. И ещё. Мы когда съезжали, я увидела что-то блестящее на стене, подошла, а там булавка в стене. Пошарилась слегка, все стены (обои т. е. ) утыканы булавками, да ещё и ржавый гвоздь под порогом нашли. Предполагаю что это жена хозяина комнаты постаралась, помогла так сказать, дедушке занемочь.
История является чистой правдой, шокировавшей меня до глубины души.

Эту историю я узнала от своей прабабушки, которой ныне нет уже с нами.
Дело было в деревушке, название которой я, честно, даже не запомнила. Жили в ней две семьи, дружили, все праздники вместе отмечали, дети вместе росли, дома рядом стояли. В одной семье сын, назовем его Иван, в другой дочь, пусть будет Анна. (Были в семье Ивана и другие дети, но история не о них.) В общем, дружили Иван с Анной с раннего детства, и все видели их женихом и невестой, да и сама девушка грезила о семейном счастье с другом детства, но открыто об этом не говорила, молчала. Только вот Иван видел в ней верную подругу, сестру, но никак не будущую супругу.
Пришла война (Вторая Мировая) и Ивана забрали на фронт. Анна сама себе обещала ждать, и хранить себя для него. Шли месяцы, годы, война закончилась и Иван, невредимый, ехал домой, в родную деревню на поезде. По дороге была остановка, солдаты вышли ноги размять, да воздухом подышать. И тут, на станции увидел Иван девушку. Сидела она на лавочке, да молча смотрела на поезд. Подошел он к ней, разговорились, оказалось, что семью ее убили немцы, она одна бегством спаслась. Ничего у нее нет, только то, что надето на ней. Пожалел солдат ее (Катерину), в душу она ему запала. Предложил он ей руку и сердце, она и согласилась.
Приехали они в родную деревню Ивана, стали сразу к свадьбе готовиться. Что пережила Анна, сложно сказать, молчала она, только ночами ревела и ждала, ждала, ждала. А время шло, у Ивана семья, детишки, а Анна одна... Похоронила родителей, жила отшельницей, с семьей Ивана общалась, его помочь по хозяйству просила. Катерина не возражала, т. к знала со слов мужа, что как сестра она ему.
Пролетели годы, дети Ивана выросли, завели свои семьи. Стали жить они с женой вдвоем. Однажды Анна попросила друга детства помочь ей в чем-то. Он пришел, что нужно сделал, да уходить уже собрался, а она к нему в ноги кинулась, давай плакать и в любви признаваться. Говорить, что себя лишь для него берегла, что ждет только его одного и ни с кем она не будет, кроме него. Иван подумал, что от одиночества у нее помутился рассудок, ничего ей не сказал и пошел прочь. Анна взбесилась и крикнула ему в след: "Мой все равно будешь! Хоть из-под земли тебя достану!" Иван ушел, жене все рассказал, больше к подруге не ходил, а через месяц ее мертвой нашли в своем доме. Экспертизы тогда не делали, поэтому решили, что сердце у нее остановилось. А что за причина, так и не выяснили.
Не прошло и 9 дней со смерти Анны, как стали сниться Ивану сны... Приходит она к нему, красивая, молодая. Стоит рядом с кроватью и смотрит. Иногда на край кровати садилась, гладила его, улыбалась. Так было каждую ночь до 40 дней, пока однажды Иван не проснулся. Открывает глаза, и видит, стоит ОНА, прямо в доме. Он мысленно спросил, чего она хочет, а та не отвечает, только руки к нему тянет и улыбается. Тогда Иван стал читать "Отче наш", а она как зашипит "МОЙ ТЫ БУДЕШЬ! НЕДОЛГО ТЕБЕ ОСТАЛОСЬ!" И исчезла.
Наутро он все жене рассказал, и она вместе поехали к бабульке-знахарке. Все ей рассказали, и давай помощи простить. Да только отказалась бабуля им помочь. Сказала, что Анна свою жизнь эту любовь в себе растила, а потом в один день в зло и зависть ее превратила. Когда она вслед Ивану кричала, она всю свою энергию жизненную, и злобу, и зависть, и те годы, прожитые в ожидании, бросила в него! А сама истощилась и умерла.
Такое проклятие не снять. Умереть суждено Ивану. Но, чтобы душу его Анне не удалось с собой утащить, она рассказала, что делать нужно. Поехать с соседнее село, да привезти с собой камень. Камень этот батюшке отдать, все рассказать, он защиту на камень наложит в течении 10 дней. А Иван пусть все эти 10 дней причащается, и все грехи свои отмаливает. Когда хоронить его будут, пусть камень вместо памятника положат на могилу, тогда Анна до него не доберется.
Все так и сделали. Вернулся Иван из села с камнем, да на следующее же утро нашла его жена мертвым в постели. Провели весь ритуал, как бабка-знахарка им сказала. Похоронили, камень на могилку положили. А на 9 день снится Катерине сон. Стоит ее муж весь бледный, одежда на нем порвана, руки ноги исцарапаны. Говорит он жене "Помоги мне, она меня тянет. Тяяяянееет!!!" Проснулась она вся в слезах, и к бабульке той бежать. Прибежала, плакала, просила помочь. Ну, та и говорит, закажи службу за покой души Анны, и молись 10 дней за душу Ивана. Так Катерина и сделала. Каждую ночь она видела Анну, она была страшная, лохматая, злая. Кричала, ругалась, билась... А на 11 ночь не пришла. Так эта история и закончилась.
Стоит ли сейчас камень на той могиле? Я не знаю. Может и деревушки той уже нет, да и кладбища тоже...

не мое...

Очень дорожу этой историей, рассказывая ночью всем перед костром; ещё ни один не сказал, что это вымысел.
Начну с того, что у меня есть друг Борис, который служил в Сев. Осетии, в отдалённой пограничной части, в горах. Собственно, его историю я и расскажу, от его же имени.

Военная часть находилась между горами, так сказать в ущелье. Пограничная цепь блокпостов проходила по сопкам гор.
И был один блокпост, называли все его «КЛБ», на отдалённом участке, рядом с заброшенным посёлком, некогда построенным ещё в 40-м году, для семей пограничников. С этого поста видна была вся долина с посёлком и река. Периметр обхода прилегающей территории поста проходил рядом с посёлком. По периметру стояли фонари, работающие от стационарного дизель-генератора.
Шёл 2-й год службы, я уже отчитывал дни до дембеля. И бац, залёт из-за чеченцев в части (подрались мы с ними). Наряд в ночное дежурство, получаю я и Серёга. Сергея на дальний пост отправляют, меня оставили на центральном пункте (туда стекаются все тревожные данные с погранпостов).
Сижу-дежурю. Звонок. Тут же срабатывает тревожная кнопка. Шум, всё мигает. Смотрю, вызов идёт с поста «КЛБ». Поднимаю трубку и еле слышу сдавленный шёпот, который невнятно что-то бормочет. Пытаюсь понять и различаю лишь одну фразу «боже спаси»… Расцениваю, как прорыв границы и поднимаю тревогу.
В тот же час выдвинулся отряд на помощь, в составе которого был и я. Осторожно подходя к посту (небольшое строение 4х4 метра), мы видим, что повсюду валяются гильзы. Насторожились, но движение продолжили. Тишина, никаких звуков, абсолютно никаких.
Заглянули в пост, сидит там во мраке Серёга, рядом с тревожной кнопкой и, склоня голову, держит пистолет у головы.
Забегаем, включаем свет и видим, что он весь седой и трясущаяся рука машинально нажимает на курок пустого пистолета, раз за разом, пытаясь дождаться выстрела в голову.
У всех оцепенение, и лишь майор подошёл к нему и спокойно, с родительской заботой, убрал его руку от виска. Молча забрал пистолет и спросил еле слышно: «Где остальные, сынок?»
Сергей, поднял глаза, и всё увидели, что ранее зелёные, как изумруд, глаза, стали серыми.
Сергей не ответил ничего.
Наутро было расследование, остальных троих военнослужащих-караульных так и не нашли. Многие пошли под трибунал, в том числе и майор. Сергей после лазарета был отправлен на лечение домой.
Дослужив последние свои 5 месяцев, шумно, вместе с сослуживцами, я возвращался домой на поезде. И в ходе распития горячительных напитков решили заскочить проведать Серёгу.
Адрес знали все, ведь как-никак друзьями были. Нашли дом, позвонили, открывает Серёга. Бросились обниматься, стол замутили, сидим, выпиваем. Сергей женился, оказывается, уже, седина спала, цвет глаз тоже вернулся прежний, в общем, жив-здоров.
Конечно же, всем интересно, что произошло, вот и спросили.
Далее повествую от имени Сергея.

Заступили мы в караул, всё как обычно, тихо-спокойно. Подошёл час обхода периметра, садилось солнце, но всё же видимость была хорошая. Проходили уже под дальним фонарём, вдруг он потух, и мы почему-то с «Длинным» одновременно посмотрели в сторону посёлка.
В лучах заката отчётливо увидели, как в двухэтажках, в окнах, стоят силуэты людей, и мы почувствовали, что каждый из них смотрит на нас. Бросились бежать оттуда. Прибежали на пост и рассказали сержанту, тот лишь улыбнулся, сказал, «да стёкла бликуют на окнах, вот вам и показалось». Успокоились, легли спать.
Ночью, меня будят, теребя рукой. Открываю глаза и вижу, стоит солдат в «песчанке» (жёлтая форма военных 40-х годов). Хватаюсь за АКМ, навожу на него. А он мне говорит спокойно: «Не спи, я тоже спал». Разворачивается и уходит. И тут я вижу у него в спине нож. Кричу «Подъём!». Все просыпаются, но никого уже нет.
Рассказываю им историю, все смеются, кроме «Длинного». Сержант говорит «ну ты и псих» и выходит покурить. Тут же молнией вбегает и кричит «Караул в ружьё!».
Кучей вывалились на улицу, заняли позиции и лишь тогда увидели, как во мраке по склону к нам быстро приближаются белые люди, именно белые, притом ясно видимые в ночи. Человек 30. Открываем огонь и понимаем, что мы не поражаем ни одной цели. Присмотревшись, я увидел, что они не бегут, а как бы скользят, т. к. даже папоротник под одним из них не шелохнулся.
Приходит понимание, что это не люди. В страхе я забегаю в блокпост и закрываюсь, слышу, как мои сослуживцы, просят, чтоб открыл, но я не могу, я парализован страхом.
Слышу их крики, вопли, стрельбу. Всё мигом стихает и я начинаю слышать непонятные звуки, будто кто-то мечется вокруг блокпоста и ищет вход. Тишина на секунду, и вдруг оглушительный удар в дверь (железную). Удары происходят всё быстрее и быстрее, вскоре грохот стихает.
Проходит минут 10, я, собравшись с духом, выглядываю в прямоугольное пуленепробиваемое окно. И взгляд мой почти впритык встречается с глазами «Длинного», его окровавленное лицо просит меня открыть. Трясущими губами я отвечаю «нет», и тут он издаёт вопль, да такой дикий и полный ненависти, да так сильно, что аж страх сжал моё сердце. Штурм двери начался снова.
Я падаю на стул, нажимаю тревожную кнопку, включаю рацию, достаю пистолет и всё… дальше я не помню ничего.
И лишь потом, уже в лазарете, я узнаю, что это не единственный случай, были и другие. Врачи сказали мне, что аббревиатура «КЛБ» означает кладбище. И что там, в 40-х годах, «чечи» вырезали весь посёлок, притом спасти их могли, но посчитали незначительной потерей.

Вот вам и история про эту пограничную часть. Всё рассказано со слов моего друга, который лишь один раз мне её рассказал, будучи в нетрезвом состоянии, и с тем лицом, которое было у него при этом, я не думаю, что он врал.