Фантомные боли (продолжение)

Начало


https://www.yaplakal.com/forum40/topic2802563.html

Первый же неприятный сюрприз ожидает меня в виде наглухо закрытой двери. Даже с третьего удара я не могу пробить бронированные металлические листы, что -закрывают вход в чужую вселенную.
И, чертыхаясь про себя, уже готов сдаться. Вернуться в номер отеля и объяснить поникшему отцу, что зайти в мозг его дочери невозможно. По крайней мере, мне. Нужен фантом сильнее и опытней. Но дверь неожиданно распахивается навстречу, а из проема прямо в лицо бьют теплые лучи ласкового Солнца.
Мир, сотворённый умирающей дочерью горюющего доктора, оказывается на редкость уютным и приветливым. Простым, незатейливым и манящим. Мир, состоящий из ровного, словно шелкового моря немыслимо голубого цвета и огромного пляжа, покрытого мягким белым песком. А в небе над этой идиллией улыбается нереально яркое, не обжигающее Солнце.

Вика сидит на песке, подняв лицо к небу, океанский бриз омывает колени, а светило покрывает ровным загаром обнаженное девичье тело.
- Папочка прислал кавалерию, - певуче произносит девушка, поворачивая голову.
Судя по цвету кожи, она находится здесь не менее трех дней. Видимо, снаружи отец сам ухаживает за беспомощным телом.
- Здравствуй, Вика. Он хочет, чтобы ты вернулась домой и легла в клинику. Там отец сможет обеспечить тебе уход. Ты не покончишь с собой, он обещал.
- Конечно, обещал, - хмыкает Вика, - это после мамы-то…
Она отказывается идти со мной. А увести ее силой я уже не могу, мозг девчонки полностью растворился в новой реальности, не осталось крючка, за который можно было бы вытащить её в настоящее.
- Подумай об отце, Вика, - достаю из рукава последний козырь, - он очень страдает. Он плачет.
Она смотрит на меня с непередаваемой смесью иронии, сарказма и насмешки.
- Нет у вас против меня никаких средств, - произносит вредная девчонка, - ты и зашел-то сюда лишь потому, что я разрешила. Как зашел, так вылетишь, коли захочу.
И от того, что она оказывается права, я начинаю нешуточно злиться.
- Да выпороть тебя хорошенько надо, - обещаю в сердцах, - и посмотрим тогда, есть у нас методы, или нет.
Пытаюсь сделать несколько шагов вперед, чтобы подойти к нахалке и осуществить задуманное, но песок под ногами внезапно превращается в зыбучее болото и начинает засасывать в воронку.
Вика легко вскакивает на ноги, подбегает ко мне и присаживается на корточки, широко раздвинув колени. От ее просоленной загорелой кожи пахнет океанским бризом и штормовой качкой. Криком чаек и светом маяка, что светит в ночи заблудшим морским душам.
Запах дурманит голову, делая меня, словно нарочно, слабее и слабее. Но это невозможно! Я не верю ни в этот мир, ни в эту дерзкую деваху, от чьей аккуратной груди не могу оторвать взгляда.
- Говорила же я, нет у вас ничего против меня. Возвращайся обратно, фантом, и передай папе одно слово «Мама».
Вика кладет ладонь на песок, успокаивая белые волны, словно расшалившегося щенка, и воронка под моими ногами тут же закрывается, выталкивая наружу.
Я ухожу из этого мира, оказавшегося таким суровым, как побитый пёс, которого застукали в курятнике. Приходится признать, что я бессилен помочь, но тут меня в спину окликает задорный девичий голос:
- А ты забавный. Заходи иногда, поболтаем.

Ну, вот и всё. Очухиваюсь на ковре гостиничного номера и сразу натыкаюсь на взгляд психиатра, полный надежды.
- Ну, как? – спрашивает он. – Она вернется?
Я отрицательно машу головой, и тогда Юрий Петрович садится на стул, закрывает лицо ладонями и плачет. Воет по-бабски, раскачиваясь на хлипком стуле из стороны в сторону.
И от того, что он враз делается меньше ростом, слабее и как-то ничтожнее, мне становится неуютно. Я не понимаю, что должен делать: говорить какие-то слова, которых не знаю, утешать его, или обещать то, чего выполнить не в состоянии.
Доктор успокаивается сам, снимает мокрые очки, протирает их носовым платком и водружает обратно на покрасневший нос.
- Простите мою слабость, Игорь, я так надеялся. Помогите мне последний раз – ее надо покормить, а руки дрожат.
В подтверждение своих слов он протягивает мне ладони, трясущиеся мелкой стариковской дрожью, и я, конечно, соглашаюсь.
Из ванной комнаты Юрий Петрович приносит стояк капельницы, заряжает его бутылкой глюкозы, а мне остается лишь засадить иглу в катетер на вене.
Разбитый беспомощным горем отец бросает взгляд на безмятежно улыбающуюся дочь, и мы уходим, осторожно прикрыв за собой дверь.
- Я плачу малограмотным горничным этого отеля тройную цену, - почему-то шепотом рассказывает Юрий Петрович по дороге домой, - за это они дважды в день меняют простыни. А мою ее я уже сам. Каждый день вечером.
И от того, с каким чувством он описывает свою жизнь, мне очень хочется его подбодрить. Я делаю это в кухне, когда Юрий Петрович ставит передо мной чашку с чаем и нарезает батон белого хлеба. Беспокойный день, в котором смешались отчаяние и надежда, близится к концу.
- Она разрешила мне приходить в гости.
Доктор роняет на ковер нож, которым нарезал колбасу для бутербродов, опускается на табуретку напротив и глядит на меня, боясь спугнуть нечаянную птицу удачи.
- Но мне не слишком хочется этого делать, - понимаю, что убиваю его этой фразой, но я, действительно, не хочу туда возвращаться.
Есть в этом мире что-то… неправильное. Что-то опасное и мрачное. Словно вот-вот из безмятежной глади моря на тебя бросится морское чудовище с пастью, полной кривых зубов.
Ну, так и знал! Губы доктора кривятся, лицо морщится, он вот-вот опять заплачет, как баба какая-то, ей—Богу. Видимо, мое выражение лица говорит психиатру больше, чем мое молчание. Потому что он успокаивается. Снимает очки и принимается протирать их с излишней тщательностью.
- Я прошу вас, Игорь, - угомонив внутри себя слезный комок, произносит Юрий Петрович, - я очень вас прошу, помогите. Я старый человек, но готов встать перед вами на колени. Вика – единственное, что осталось в моей жизни. Я и на систему-то работаю лишь ради нее. Тут я могу изучать проблему трэвеллеров, и к моим услугам будут любая аппаратура, инструменты и средства.
Я вспоминаю, что девушка просила меня передать отцу послание. «Мама», - сказала нахалка.
Психиатр быстро и мелко кивает, показывая, что понимает, о чем идет речь.
- Лера, - говорит он, - была намного младше меня. А я погрузился с головой в работу, тут как раз пошли первые трэвеллеры, все врачи стояли буквально на ушах. Я был так погружен в эту проблему, что не заметил, как женские капризы и обиды, как мне тогда казалось, переросли в настоящую тяжелую депрессию. Вика нашла маму в ванной, полной кровавой воды, а я даже телефон отключил, чтобы мне не мешали. Приехал далеко за полночь, Вика всё это время просидела в ванной, держа маму за руку. Меня по-хорошему надо было лишить медицинского статуса, но майор – наш куратор – предложил работу в системе. Я согласился, чтобы отвлечься после смерти жены. И опять проворонил всё на свете. На этот раз - дочь.
В окна докторской кухни, закрытые пожелтевшими кружевными занавесками, уже давно заглядывает ночь, когда Юрий Петрович заканчивает свою исповедь, с которой я не знаю что делать. Мне и хочется помочь ему, ведь мы оба потеряли родных из-за этой проклятой заразы, наводнившей наш мир. И я отчаянно сопротивляюсь, потому что каким-то десятым чувством чую, что к добру меня эта дорога не приведет.

Сдаюсь я когда Юрий Петрович приносит семейный альбом и, аккуратно перелистывая страницы, подробно рассказывает о каждом фото.
- Не надо становиться на колени, - успокаиваю старика, - я согласен.
Юрий Петрович хватает меня за руку и трясет так, будто хочет вытрясти мелочь из карманов.
- Спасибо, Игорь, я знал, знал, что вы не откажетесь. Я был никудышным мужем, из меня получился никудышный отец, но врач я пока еще более-менее. Вдвоем мы справимся! Если она готова идти на контакт, значит, не все потеряно.

Я остаюсь в доме психиатра, и он расстилает мне постель в дочкиной спальне. Небольшая комнатка словно застыла во времени отчаянного подросткового максимализма, где на одной полочке расположились плюшевые котики и мишки, а по соседству с ними – демоны и горгульи. Одна стена была украшена розовыми вырви-глазными обоями, зато на второй красовался в полный рост музыкальный кумир молодежи с гитарой в руках.
Создалось впечатление, что хозяйка комнаты отказывалась взрослеть после смерти матери. Ей мучительно не хотелось входить во взрослую жизнь в одиночку, и в результате девчушке стало казаться, что стоит заморозить время, и мама вернется.

Едва я касаюсь головой подушки с рюшечками по углам, как меня накрывает тяжелый и беспокойный сон. В этом сне Вика, раскинув руки, стоит на берегу стремительно темнеющего моря и ждет, когда с другого берега на беззащитный пляж обрушится могучий, яростный шторм.
Она словно зовет стихию на себя, будто не понимая, чем это может обернуться. Я заглядываю в щелку двери и пытаюсь докричаться до глупой девчонки, раскинувшей тонкие, прозрачные руки. Но Вика не слышит меня, она точно впитывает кожей грозные раскаты грома над головой.
И тут, прямо во сне, я вижу их – мыльные пузыри, летящие по небу как тучи. Резко сажусь на кровати и понимаю, что же мне показалось неправильным в том девчачьем мире. Пузыри, что были в Викиной голове вместо облаков.

До рассвета еще два часа, но я настолько ошарашен открывшимся знанием, что бесцеремонно открываю дверь в хозяйскую спальню и расталкиваю сопящего доктора.
- Что? – пугается он спросонья. – Что случилось?
- Собирайтесь, - бросаю я, - едем в мотель. Мне надо срочно поговорить с вашей дочерью.
Юрий Петрович первым делом хватает лежащие на тумбочке очки, натягивает их на нос, а уж потом вылезает из-под одеяла и ищет ногами тапочки на полу.
- Что-то произошло, Игорь? – пытается дознаться он. – Вы так взволнованны. Дайте мне десять минут, а сами вызовите такси, моя машина заперта на стоянке.
Я собираюсь так быстро, как могу, путаясь в штанинах и надевая рубашку шиворот-навыворот. Чертыхаюсь в голос, стягиваю рубаху обратно, надеваю снова и застегиваю не на те пуговицы. Решаю, что и так сойдет, и вдвоем с доктором мы выбегаем из подъезда навстречу ночному такси, освещающему двор фарами.

***

На это раз я открываю дверь в трэвел без особого труда. В Викином мире вечер. Потрясающе красивый закат подсвечивает плывущие по небу пузыри, от чего они становятся похожи на магические хрустальные шары.
Хозяйки пляжа нигде не видно, но это ничего не значит. Если я здесь, то и она где-то поблизости.
Ну, так и есть. Вика выходит из воды, одетая в ласково ворчащие морские волны. Они словно подчиняются ей, обволакивая точеное тело цвета молочного шоколада небольшими белоснежными бурунами.
- Привет, - кричит она, завидев меня, и машет рукой, - пошли купаться. Вода – парное молоко.
- Не получится, - кричу я в ответ.
Вика, наконец, выходит из моря и подходит вплотную, дыша вечерним приливом и ночной волной.
- Я не верю в это море, - шепчу в полураскрытые губы.
- Вера, или не вера – это всего лишь вопрос… веры. Если ты веришь в то, что не веришь, тогда оставайся здесь. А если не веришь, пойдем со мной.
И вот уже моя неправильно застегнутая рубашка лежит на песке под ногами, следом слетают джинсы. Я иду за ней, как теленок за матерью – коровой.
Вика заходит в воду, я медлю несколько секунд и тоже захожу, ощущая, как напряженное море с опаской воспринимает меня, чужака. Я чувствую влагу, температуру и движение воды.
Вика весело бьет по волне ладонью, волна подхватывает ее движения и увлекает меня в глубину. Как я вскорости понимаю, утонуть здесь невозможно. Можно лишь качаться на воде, точно в колыбели, что я с удовольствием и делаю, лежа на спине, раскинув руки в стороны и наблюдая, как над головой проплывают мыльные пузыри.
- Попался! – весело кричит Вика и запрыгивает прямо на меня. На обычном пляже я бы испугался, но здесь почувствовал, как напряглись под спиной волны, мягко спружинили и аккуратно поставили меня на дно.
А сумасшедшая девчонка обвивает ногами, закидывает руки на шею и вот уже я чувствую, как ее обветренные губы прижимаются к моим.
Мне хочется сказать, что я не верю ни в этот пляж, ни в этот поцелуй, но необузданное, животное желание неожиданно вырывается наружу. И за плещущими вокруг волнами я, не понимая что делаю, подхватываю невесомое девичье тело и двигаюсь в такт.

- Вика, - говорю я позже, когда мы лежим на песке, словно морские котики, - ты же сама понимаешь, что находишься в выдуманном мире. Это не обычный трэвел, это похоже на контролируемую кому. Что происходит, Вика? Откуда эти пузыри на небе? И песок, и море слушаются тебя, как собаки. Это невозможно, Вика. Мир трэвеллера подчинен физическим законам, потому что других законов мозг не знает.
- Много ты понимаешь, - говорит Вика и садится спиной ко мне, обняв колени.- Что тебе рассказал папочка?
Я подробно, может, даже слишком подробно пересказываю ей исповедь Юрия Петровича.
- Так и знала, - в сердцах произносит Вика, - папочка в своем репертуаре. Вроде и не врет, но правду говорит так, что все шиворот-навыворот получается. А он тебе говорил, что это моя мама была тем самым первым трэвеллером? А он тебе рассказал, что я – первый фантом. А он тебе сообщил, что именно моя мама была первой, кого я вытягивала из трэвела? А он тебе сказал, что мне пришлось ее убить? Потому что она хотела убить меня. А мне было пятнадцать лет. Пятнадцать гребаных лет!

Словно чувствуя настроение хозяйки, начинает волноваться море. Бескрайняя голубая гладь темнеет, покрывается тревожной рябью и острыми, злыми волнами. Они выплескиваются на берег хищными языками и отползают обратно с гневным шипением.
Вика так и сидит спиной ко мне. Набирает в ладонь песок и высыпает обратно, пропуская через пальцы.
Похоже, этот незатейливый процесс ее успокаивает. Потому что успокаивается море. Волны уже не выплескиваются на песок, стараясь подобраться к моим ногам, они мирно плещутся за невидимой чертой.
- Я тоже недавно убил хозяина мира, - говорю тихо.
Вика порывисто оборачивается и полупрыжком приближается вплотную.
- И что дальше?
Я пожимаю плечами.
- Трэвеллер выходит наружу, у твоего отца есть теория на этот счет.
Вика резко отскакивает, запускает пальцы в темные волосы и раскачивается из стороны в сторону.
- Глупцы, - шепчет она, - глупцы, они не ведают что творят.
Я хочу ее успокоить, прижать к себе, как сделал бы любой мужчина, если его женщина плачет, но она отпрыгивает от меня. Поднимается на ноги и разворачивается лицом к неумолимо темнеющему морю.
- Возвращайся домой, фантом. Возвращайся и скажи им, что они дураки.
И все? Нет, так не пойдет! Я пришел сюда за пузырями и без них не уйду.
Вскакиваю на ноги и хватаю Вику за локоть, стараясь развернуть к себе лицом.
- Что это такое?! – спрашиваю я, тыкая в небо и стараясь перекричать стонущие волны.
- Это мы, - быстро отвечает Вика, - мы, люди. Уходи, я так зла, что могу не удержать море.
И словно заверяя слова хозяйки, из середины поднимается цунами. Она несется к берегу с крейсерской скоростью, набирая по пути обороты и злобу.
Море отвергло меня, чужака, посмевшего разозлить хозяйку. Я машинально подхватываю с песка рубашку с джинсами и бегу к выходу, пытаясь одеться на ходу, хотя и не понимая зачем. Уже распахивая дверь и вываливаясь в номер мотеля, слышу, как стихия с яростным ревом бьется в металл.

***
- С прибытием, Игорь Александрович, - радушно произносит куратор, сидя за столом и потягивая пиво. – Хорошо провел время?
Я мотаю головой, еще не отойдя от самого странного своего трэвела. А потом ищу взглядом психиатра, втравившего меня в черт пойми какую историю.
Юрий Петрович смущенно улыбается.
- Простите меня, Игорь, - произносит он, словно извиняясь,- я запутался.
Снимает очки и протирает их носовым платком. Это я уже понял – очки он протирает всегда, когда не знает, что сказать.
Куратор поднимается со стула, широко улыбается и разводит руками.
- Поехали, Игорь, - предлагает он.
На мой непонимающий взгляд отвечает, словно несмысленышу:
- Как куда? В контору, конечно же.
Я пока еще ничего не понимаю, но злость, растущую внутри, уже чувствую. А еще я ощущаю, как начинают покалывать кончики пальцев, будто откуда-то изнутри вот-вот наружу вырвется нечто, чему я сам не могу найти определение.
- Простите, Игорь, - опять бросается ко мне Юрий Петрович.
Вот только никаких добрых чувств у меня к нему уже нет. Даже жалость я оставил там, на берегу темнеющего моря. И поэтому я вытягиваю руку в его сторону и выпускаю демона из зудящих пальцев. Психиатра отбрасывает в стену, и он сползает по ней, теряя свои дурацкие очки.
- Не советую, Игорь, - сузив глаза, говорит куратор, - делать резких движений.
Со спины на меня набрасываются дюжие оперативники, что до этого момента ждали за закрытой дверью. Они заламывают мне руки, пока я пытаюсь справиться с головной болью, и тащат меня из номера. По дороге один из них ударяет меня в живот, и я теряю сознание.