Охти мне, не люблю я командировок: переезды-перелеты, холодные вокзалы, вечная сутолока у касс, а потом вдруг как попадется попутчик! То-храпит, то-балабонит без перерыва, то-пьяный и по этой причине сразу-удалой!
Хорошо, в Сургуте новый вокзал построили! Вместо прежней бестолковости и тесноты железобетонного темного и ледяного безобразия - ДВОРЕЦ! Вот-камера хранения, вот-кассы, а вот-ровненькими рядами новехонькие деревянные диванчики. Места полно, так что приличная раньше толпа как-то легко теряется в громадном здании.
Выбираю местечко поукромней. Набегалась! Вздремнуть бы - поезд пропустишь, книжку почитать - света мало, так что сижу и таращусь по сторонам.
К скамье напротив подходит мужчина. Кивает головой: «Свободно? Можно? Здравствуйте!» Киваю в ответ: «Ага. Ага. Здравствуйте.»
Мужчина аккуратно, даже бережно опускает громадный рюкзак на пол. В рюкзаке подозрительно звякает и булькает. Ну, начинается!
Мужчина усаживается, ставит рядом с собой сумку, облокачивается на нее, ноги кладет на рюкзак, шапку-под голову и мгновенно засыпает. Все понятно, вымотался...
В мою сторону движутся еще две фигуры. Эх, неудачно я выбрала сей уютный тупичок, не получится отдохнуть!
По резким движениям только и понимаю: мужчины.. Двое, ханты ли, манси, одетые в малицы из оленьих шкур, усаживаются неподалеку прямо на мраморный пол. Странная одежда, диковинная на первый взгляд, прошла обкатку не годами, нет: веками.
Малица - как скафандр из оленьего теплого меха. Спинка меховых доспехов ниже переда, садишься, как на мягкую, теплую подушку: хранит тепло олешкина шкурка! К рукавам наглухо приторочены рукавицы. Их можно легко скинуть, но они не потеряются. Как у малого ребенка, которому заботливая мама пришила к рукавичкам резинку. Непродуваемый теплый капюшон довершает картину.
Тем не менее, мне холодно от вида мужчин, сидящих среди зимы на ледяном полу, а они раскурили по трубке, выложили по куску колбасы и хлеба на тряпицу и повели неторопливую беседу на своем языке, иногда громко смеясь, иногда надолго замолкая и пуская дым вверх.
Неподалеку обозначился страж порядка. Постоял. Посмотрел. Редкое зрелище. И мудро отошел в сторону: что людей беспокоить. Ночь, вокзал почти пустой, дым рассеивается моментально под высоченными вокзальными сводами. Да и округ наш называется Ханты-Мансийский, так что хозяева-они, а не мы-заезжий люд. А хозяевам в их доме не указывают.
Хотя...
Вторглись пришлые на родовые территорию, испоганили угодья ягодные и грибные, разворотили землю, нефтью залили, огнем выжгли. О рыбе и говорить нечего, сколь погублено... А рыба местная непростая: муксун, нельма, чир, тугун, сиг, пелядь.
Или вот хоть стерлядь возьми: можно сырой кушать. Особенно, если перед едой хорошенько заморозить ее. Потом порезал тоненько, чуть сольцой притрусил-и ешь! Строганина называется. Королевская рыбка!
Аборигены достали спиртное. Выпили неслабо. Посмеялись. Помолчали. Покурили. А потом, как по команде, скинули капюшоны малиц.
Зашевелился дремавший на соседней лавке пассажир, разбуженный то ли громким разговором, то ли запахом съестного. Командировка-дело такое: торопишься, иной раз и крошечку перехватить некогда. А иной раз – и негде. Редко встречаются на улицах северных городов и поселков 90-х столовые и кафе, а в магазинах пустовато. Так что, если не захватил с собой чего перекусить-сам виноват.
Правда, соседи по купе никогда в одиночку не едят. На Севере попутчик выложит на стол все, что у него есть: незамысловатые - банку тушенки или каши с мясом, буханку хлеба с отломленной горбушкой; изысканные - румяные треугольники эчпочмаков с мясной начинкой, пирог с брусникой, шмат сала с чесночком, кусок рыбы собственноручно засоленной, ну, и особый шик-бутылку пива. Сургутского. Где есть свой пивзавод, и откуда командировочные всегда прихватят пивка для коллег и друзей. Ящик-не ящик, а пару бутылочек выставят на стол: налетай, ребята! Маловато, конечно, но всем хватит пригубить, вкус вспомнить. Так что иной раз по запаху пива можно сориентироваться, в какой из кабинетов вернулся человек из командировки. И откуда...
Мужчина проснулся и обвел сонными глазами вокзал. Аборигены повернулись в его сторону. Сидящий лицом ко мне черноволосый сын тундры на чистейшем русском языке обратился к нему, как к старому знакомому: «Давай, подгребай!» И указал широким жестом на скатерть - самобранку. Пассажир не стал манерничать, полез в рюкзак и вытянул две бутылки пива. «Оооо!»-оценили этот жест аборигены. И поздний ужин возобновился.
Колбаса, хлеб и спиртное убывали достаточно быстро, на десерт на тряпице возникли венгерские краснобокие яблоки и пара апельсинов. Фрукты были изрядно подморожены, но никто из сидящих за столом не придавал этому значения. Апельсины разрезали все тем же ножом, а яблоки просто разломили. Вот от кусочка яблока я уже отказаться не смогла. Мне предлагались на выбор все имеющиеся деликатесы, но... Во-первых, объедать неудобно, во-вторых... Во-вторых, мне нечего было поставить на их стол. Моя дорожная сумка была полна бумаг, абсолютно несъедобных...
Где застолье, там и разговор. И чем это застолье длительнее, тем разговоры откровеннее. Раскрасневшийся сосед, буровой мастер, заспорил с новыми друзьями: чей труд тяжелее. Вечный спор, чего уж там... Человеку какой профессии на Севере достается больше всего? Сложный вопрос... Мороз для всех одинаково невыносим, даже одетого в крытый полушубок, ватные штаны и меховые унты пробирает так, что мама-не горюй.
Буровой поразмахивал руками, пошумел и стих. Чего кричать, коли собеседники слушают и молча кивают, как бажовская кошка Муренка: «Правильно говоришь, правильно...» Так неинтересно! Поспорили бы, что ли. Вот тогда он им как дважды два доказал бы, что работа на буровой ни с одной другой не сравнится. Там в бытовке не отсидишься, все на ветру да на морозе. Потом несколько десятков километров в кузове грузовика трясись. По зимнику. Или еще машина сломается, стой, грейся у горящей покрышки, что чадит черным дымом. А дома никто не ждет, и холодильник пустой: некогда талоны отоваривать. Пока доберешься-все магазины закрыты, а если и открыты, то полки уже пусты. Никто тебя ждать не будет. Стоят лишь банки с переваренной перловой да рисовой кашей с мясом, и трехлитровый баллоны с соком. Не смотрят глаза уже на надоевшую кашу, а соками не наcытишься... Некому за бытом следить, у окошка дожидаться и тянуться рукой к небритой щеке пропахшего выхлопными газами дорогого и любимого человека. Некому. Сбежала жена к маме на Большую Землю, не выдержав неустроенности быта и скудности пайка...
И эти еще сидят, кивают, как заведенные!
«Чего киваете?- пошел в наступление Буровой. – Не жизнь у вас-малина: на работу к восьми не надо, по магазинам в очередях не стой, спи себе в яранге, или как там у вас, а есть захотел-зарезал оленя, вот тебе и мясо. Без талонов. Все вам бары-бер!»
Аборигены согласно закивали: «Правильно говоришь, правильно, чего нам: хочешь- спи, не хочешь-не спи. Олешек много, сами кормятся, выбирай любого! Бары-бер нам, что по -татарски означает «все равно».
Буровой разошелся не на шутку. « А летом вам и вовсе - благодать: собирай ягоду, рыбу лови. И никто ничего не скажет и плана не спросит. Не жизнь-курорт бесплатный! Ну, расскажите, как вам тяжело живется: без телека, без света? Или, например, как медведь напал!» И он захохотал, довольный своей шуткой.
«Медведь, говоришь? –переглянулись аборигены.- А чего, это можно!» И черноволосый, сидящий ко мне лицом, начал рассказ о приключении его друга.
Пошел тот на охоту. Увидел медвежьи следы: хозяин малинники обследовал. Вот и ладно: занят медведь, к зиме готовится, жир нагуливает. Кормись, хозяин, а я - по своим делам. С ним был друг и две собаки.
Охота закончилась быстро: собаки затявкали, зарычали и одна за другой были убиты выросшим как из-под земли громадным медведем. Пока вершилась расправа друг ринулся бежать, а наш герой приотстал. Он не успел воспользоваться ружьем, бесполезной палкой отлетело прочь грозное оружие. Медведь настиг охотника и царапнул лапой по голове. От его прикосновения хрустнул позвоночник, и кожа головы задралась назад. Истекающего кровью охотника зверь стал мять.
Оказывается, сытый медведь редко терзает жертву. Он мнет ее и катает по земле, а потом укрывает валежником и травой, чтобы мясо стало помягче. Объевшийся грибов и малины медведь не был голоден и, завалив истерзанного охотника ветками, отправился по своим медвежьим делам.
Охотник знал: нельзя немедленно покидать медвежий холодильник. Медведь-хитрый зверь. Он внимательно следит за жертвой, двигаясь за ней то след в след, то описывая круги, бесшумно перемещаясь на своих мягких лапах, чтобы в подходящий момент нанести решающий удар. Да и потом он скрытно наблюдает за поверженной жертвой и, если она пытается шевельнуться, возвращается и доводит дело до конца.
Охотник был весь изломан, лицо залито кровью, но он терпел, лежал неподвижно и прислушивался к звукам. Он очень надеялся, а точнее был уверен, что товарищ неподалеку и обязательно придет ему на помощь. Вот только дождется, когда медведь уйдет подальше...
Напрасно. Товарищ убежал. Вместе с ружьем, из которого не сделал ни единого выстрела.
Охотник слегка пошевелился и чуть не потерял сознание от боли. Как потом выяснилось, у него были поломаны ключицы, ребра, во всяком случае, я так поняла, когда рассказчик начал тыкать в себя мундштуком трубки. Он выкарабкался из-под веток, кое-как перевязал рану на голове и медленно пошел в сторону стойбища. В первом чуме старая женщина зашила его рану обычными нитками, и во время этой процедуры он потерял сознание. Долго не вставал, в бреду метался, а когда поднялся, то узнал, что прибежавший друг рассказал, будто видел, как медведь убил его и растерзал. Люди отвернулись от предателя, и тот был вынужден покинуть стойбище. По пути к другому поселку его и заломал медведь. Об этом узнали по остаткам окровавленной одежды, найденной охотниками. Тот ли это был медведь, другой ли-никому не ведомо.
"Да знаю я все эти байки,-махнул рукой согревшийся от принятого горячительного мужчина.-Все так, как начнут рассказывать, аж жилы стынут: вот был случай у моего друга, а вот так, чтобы человек сам о себе рассказал-не бывало. Где он сам, друг этот, знакомый, родственник, сосед, с которым все случается?"
Сидящие на полу мужчины перебросились парой фраз, а потом не рассмеялись. Нет.
Расхохотались!!!
И рассказчик откинул со лба длинные смоляные пряди.
Шрам...
Широкий, рваный, кривой, через весь лоб, от виска до виска, теряющийся далее в густых блестящих волосах. Страшная рана была кое-как скреплена стежками, сделанными некогда вкривь-вкось, следы которых видны до сих пор...
"Я-сосед тот, с которым все происходит! Со мной хозяин не поладил! Перешел я ему дорогу. На всю жизнь отметина!"-весело произнес охотник. "Ох, еееееее!... - только и сказал Буровой.- Нууу, паря!... Впервые со мной такое. Теперь всем расскажу: лично видал, руку жал тому, кого медведь недоломал."
И он пожал крепко жесткую даже на вид ладонь смелого и сильного человека.
Вскоре объявили посадку на поезд, и мы с Буровым вышли из вокзала. Мужчина, потрясенный знакомством с человеком, выжившим после столкновения с медведем, был погружен в свои мысли. Есть о чем задуматься...
Вдруг Буровой подсунул к моим ногам сумку и бросился обратно в вокзал. Сквозь стекло огромного окна я увидела, как он вынимает из рюкзака одну за другой бутылки с пивом и ставит их на тряпичную скатерть аборигенского "столика". Мужчины отрицательно махали головами и норовили засунуть бутылки с редким на Севере напитком обратно в недра безразмерного рюкзака..
Подали состав. Буровой выбежал из вокзала, подхватил свою и мою сумки и направился к нужному вагону.
Дверь долго не открывали, и Буровой, повернувшись ко мне, вдруг поднял над головой руку. «Слышь,-сказал он.-А ведь медведь повыше меня будет, где-то такого роста, наверное. » Он посмотрел на свою растопыренную пятерню: «Знаешь, а я бы, наверное, не выжил, не доведись, если бы со мною такое. Это же какую силу надо иметь, как чувствовать зверя. Да и потом: куда идти? И как? Весь переломанный...» «Ты представляешь?!»-не успокаивался он в вагоне. В купе набилось много народу, Буровой залез на верхнюю полку, немного повздыхал и уснул. Намаялся человек...
А я даже боялась представить, что ощущает человек, когда видит в упор звериные медвежьи глаза. Глаза смерти...
Буровой, крепкий, на голову выше охотника, человек признался, что вряд ли смог выйти из этой ситуации живым, а невысокий щупловатый абориген не сдался, без стона и движений выждал необходимое время и потом шел бесконечные километры к спасительному жилью, испытывая при каждом движении непрекращающуюся боль во всем переломанном и истерзанном теле.
Ранним утром поезд прибыл в Нижневартовск. Буровой спрыгнул с полки, помог мне дотащить сумку до автобуса и сказал: « Знаешь, что самое обидное? Расскажу-не поверят ведь! Загибаешь, мол, смеяться начнут...»
И, забираясь в автобус, произнес на прощание: « Да я и сам бы не поверил... Кстати, по - украински "мишка косолапый" звучит как "ведмедик клишоногий". Смешно, правда?!»
Ну да, смешно.
У ханты медведь всегда считался священным зверем.
Им незнаком милый увалень из детских сказок и песенок, плюшевый, очаровательный топтыжка с алой безобидной пастью. Зато известен хитрый матерый и вероломный хищник, непредсказуемый и жестокий зверь. Люди этого лесного народа всегда относились к медведю с высоким почтением и называли его младшим «братцем» человека.
"Выживший" Ханты-Мансийский вариант?))) Но написано красиво, опять же атмосферно. Как и в остальных рассказах автора. За это очень сильно уважаю. Это сильное качество - уметь погрузить читателя в мир рассказа.
Спасибо. Позеленил. Лео тоже одобряет)
Это сообщение отредактировал MiguelBarbuda - 12 июл 2016 в 13:22
Очень правдиво и душевно!!! У меня в детстве были красные шаровары, которые очень не нравились бабушкиному петуху, ох он меня и гонял... может дело было и не в цвете шаровар, но запомнилось так... и в районную больницу меня возили с горошиной в ухе, было-было... прикольно вспоминать :))
Сегодня выходной, и игроки в карты позволяют себе некую вольность: они собрались «сыгрануть» не только вечером, но и сейчас - в самую жарищу.
Солнце заливает своим горячим светом прохладный темно-зеленый шпорышовый палас. Близится полдень, но картежникам это невдомек. Над ними простерла свои необъятные ветви, создав "тенечек", старая шелковица, «тютина», как часто называют ее на Кубани.
Хозяйка местных шпорышово-шелковичных угодий, баба Варя - любительница переброситься в картишки. Обремененная большим количеством внуков, за которыми нужен глаз да глаз, она выходила из ситуации легко и непринужденно. Обмотав младшенького, черноглазого, худенького, как комарик, необычайно подвижного Эдьку вокруг чахлой талии бельевой веревкой, она привязывала его к стволу необъятной шелковицы. Веревка была длинной, и Эдька скакал, как козленок на привязи, ухитряясь несколько раз залезть и слезть с дерева, наесться там ягод, попрыгать вокруг игроков в карты и, устав, забирался к бабушке на ручки, где и спал мирно, не реагируя на восклицания картежников.
Остальные внуки были постарше, «понимали слово» и послушно в поле зрения бабули играли в песке, катались неподалеку на велосипеде, облепив его гроздьями, или сидели на заборе, общаясь с местными.
Как только звонкий эдькин голос смолкал, в калиточном проеме показывалась процессия, возглавляемая султаном, а может, и падишахом окрестных травянистых просторов. В проеме обозначался белоснежный громадный гусь. Он внимательно осматривался в поисках непоседливого маленького человечка, чтобы определить только ему понятное безопасное расстояние до Эдьки.
Свита проявляла оправданное любопытство и просовывала головы на улицу. Со стороны казалось, что в проеме стоит гусь со множеством голов на длинных шеях, каждая из которых совершенно независима, а некоторые обмениваются мнением друг с другом.
«Гак!»-удовлетворенно сообщал большой Гусь своим подданным, что означало: «Опасности нет, дети мои. Идите и ешьте все, что найдете. Эдька спит!»
После этого Гусь медленно и важно выходил на улицу в направление шелковицы, а гусыни с гусятами торопились к упавшим сочным ягодам тутового дерева.
Главный Гусь занимал позицию, с которой мог следить за безопасностью своего многочисленного стада, лишь иногда срывая пару листиков с буйствующего шпорыша.
Лапчатый был неординарной личностью. Он был не просто Гусь. Он был Главный Гусь! А еще он был боец.
При его появлении с места поднимались и семенили в известном им направлении два злейших врага местных цыплят, утят и гусят: кот Серый и собака Славик.
Кот Серый был стар и беззуб. Именно эти доводы приводила в споре с соседями его хозяйка Ильинична, доказывая невиновность своего питомца. Серый на призыв хозяйки выходил из хаты, еле передвигая немощные лапы, беззвучно мяукал и падал без сил на траву двора. Глядя на это существо, подающее слабые признаки жизни, пришедшие с претензиями соседки замолкали и нерешительно предлагали все-таки кота «завезти» или «занести» подальше от теперешнего места обитания, на что хозяйка, вздыхая, сообщала, что подобные манипуляции в отношение кота производились неоднократно, но результат был один и тот же: каждый раз исхудавший кот с шерстью, полной репьев, на подгибающихся истертых лапах возвращался домой.
Ильинична при этом чувствовала себя виноватой, вносила кота в хату и отпаивала молоком, называя ласковыми именами и прося прощения за вынужденные скитания.
«Ить он же, Серенький мой, совсем без зубов осталси! И как только исть-сама не знаю,-утирала Ильинична кончиком головного платка слезы.-Накрошу мякушку хлебную ему в мисочку, молочком залью, размочу - только это и исть! А уж гусенка или цыпленка - Боже избавь! Може, только целиком, так оно в горло не пролезет... Не, не Серенький это! Вот по молодости лет-да, сколько разов сама цаплаков из лап вырывала, только и оставляла его живого, что мышелов, каких мир не рожал. Так шо звиняйте, ищите по других дворах, а Серенький-не, еле лапы таскает, сердце у него и то через раз стукотит, вот послухайте!» И она делала попытку приподнять ветхого кота с травы.
«Слухать» сердце облезлого мышелова желающих не находилось, и соседки виновато пожимали плечами: «Да мы что, мы ж смотрим: есть цыплята, потом смотрим: уже одного нема, и Ваш Серый на заборе сидит, облизывается. Никого рядом больше не было, вот и решили...»
После чего все участники разборок пожимали плечами и разводили руками, за исключением Серого, конечно. Он в это время продолжал лежать на траве, дышать через раз, и разводить лапами у него просто не хватало духу.
Пес Славик, в отличие от Серого, был молод и полон сил. Как только хозяйка скрывалась с его ореховых глаз, он обхватывал шею передними лапами и сноровисто снимал ошейник. Славик отряхивался, как после купания, быстренько трусил к едва заметному лазу в углу и, что называется, был таков.
К приходу возмущенных соседок, численность цыплят которых уменьшалась день ото дня, пес уже валялся посреди двора или в будке, на зов хозяйки: «Славик, зараза, иди сюда, опять, стервец, по твою душу пришли!» недоуменно поднимал голову, одновременно демонстрируя крепко сидящий на его шее ошейник, и озирал сонными глазами очередную шумную процессию.
Молодая хозяйка Зоя, франтиха с ярко-красной помадой на губах, голубыми тенями и черными стрелками на верхних веках, обладательница туфель на каблуках-гвоздиках и дефицитного шикарного шиньона из конских волос цвета «красное дерево», обводила рукой чистенький двор, в котором там и сям живописно располагались группки желтеньких цыпляток под предводительством ярко оперенных наседок.
«Вот,-говорила она, -сами видите: куры по двору свободно ходят. Бывает, всю кашу из собачьей лоханки выклюют. И ведь ни разу на них даже не гавкнул! Терпит! В чем только душа у него держится? Иногда положу ему еду и стою сторожу, чтобы собака сам поел, а не куры склевали.»
Пошумев для порядку, соседки растерянно уходили, рассуждая на ходу: «Кто же утят утащил? Ведь видели его, собаку, именно его, Славку, во дворе и видели! Вот только что... И лапы передние белые, и хвост калачиком… Може, оно и правда, с переулка какой чужой, похожий, забежал?»
Наивные, доверчивые женщины...
Не таков был Главный Гусь!
Ни мнимая немощность кота, ни равнодушный славкин взгляд в сторону собственных птенчиков не могли убедить Гуся в непричастности сих животных к исчезновению утяток-цыпляток. Своим зорким глазом он обводил окрестности и, изогнув шею, несся к коту или собаке, которые, моментально обретя силы и нужную скорость, со всех лап улепетывали к своим дворам.
Кот взлетал на ближайший забор, а упитанному Славику нередко перепадало, если он был неловок и застревал меж штакетинами забора. Клочья шерсти летели в разные стороны, и Славик вопил на всю улицу. Изрядно ободранный, он протискивался-таки в лаз, подбегал к ошейнику, всовывал в него морду и, помогая лапами и вращая головой, надевал ошейник.
Выбежавшая на звуки хозяйка недоумевала: калитка закрыта, а собака побита. Как такое может приключиться? Не иначе злобный гусь перелетел через забор с целью полакомиться едой из славкиной миски, да еще и поклевал мирного пса!
Зоя открывала калитку и, сняв передник, махала им в сторону Гуся, обвиняя лапчатого в жестокости. Славка скулил и прижимался к хозяйкиной ноге. «Сам виноват!-ставила его на место Зоя.-Положили тебе в миску, так не раздумывай, а ешь. Себя в обиду не давай! Ты собака или кто!» И она гладила по спине незадачливого охранника.
Победно покричав, Гусь поворачивался к своему стаду, которое восхищенно галдело и тоже хлопало крыльями: их предводитель вышел из схватки победителем! В который уже раз! После этого гуси, тихо переговариваясь, шли лавой по подведомственной территории, щипали траву и ели ягоды.
«Га!»-командовал главный Гусь и гусиное стадо послушно передвигалось в сторону тазов, наполненных водой, чтобы утолить жажду и слегка поплескаться в сей знойный час.
Любое движение конкретного представителя Homo sapiens в лице Эдьки контролировалось гусем отдельно. «Гагак!»-тревожно кричал он, и стадо моментально неслось в его сторону. Маленькие желто-зеленые пушистые гусята бежали, пища на ходу, старательно помогая себе крохотными крылышками.
Эдька не любил Главного Гуся. Что послужило причиной вражды - неизвестно, но при любой возможности Эдька бесстрашно гонял белоснежную птицу, которая была лишь слегка ниже него ростом. Бабушка и дед пресекали такое поведение ребенка, и уводили Эдьку с хоздвора, а Гусь победно хлопал белоснежными крыльями и кричал свое «гагак!», оповещая мир о победе опыта над слабым человеческим разумом.
Вот и сейчас, едва проснувшись и узрев своего противника в непосредственной близости, Эдька спрыгнул с бабулиных рук и помчался к противнику.
Но Гусь был не промах! Он невозмутимо стоял на расстоянии, которое являлось совершенно безопасным. Это расстояние равнялось длине веревки.
Рассвирепевший Эдька тянулся к гусиной шее руками и даже ногами, но бельевая веревка была крепкой, и Гусь демонстративно принимался щипать травку прямо у розовых пацанячьих пальчиков.
Разозлившегося Эдьку бабушка брала на руки, отвязывала веревку и несла внука обедать. Эдька покидал поле боя с позором, крича: «Пусти, бабуля! Гуська, ты у меня еще получишь!»
«Гагак!»-победно кричал Гусь, расправлял крылья, а свита бурно обсуждала поражение черноглазого вредины. Потом Гусь низко опускал голову почти к земле и что-то негромко говорил своим соплеменникам, которые повторяли его движения, приближали свои клювы к его и о чем-то перешептывались.
Еще немного попасшись, стадо удалялось во двор, а за взрослыми особями следовали гусятки, разбитые по группам, которые ни в коем случае не смешивались.
Главный Гусь шествовал впереди, ведя свою семью, внимательно следя за передвижениями и поведением других обитателей двора: собак и кошек.
Эдьку кормили в кухоньке, и опасности он не представлял. Гусиное стадо независимо следовало мимо окон, не удостаивая Эдьку вниманием.
Эдька грозил кулаком белому Гусю, а тот мог достаточно долго стоять под окном, поглядывая на Эдьку то одним, то другим глазом, наклоняя голову из стороны в сторону.
«Ешь спокойно!»-командовала баба Варя Эдьке. «А ты старше, так будь умнее,»-обращалась она уже к Гусю и задергивала занавеску.
После этого Гусь шел к своей семье, с аппетитом кушал и уводил семейство отдыхать...
Заканчивался день, черная кубанская ночь спускалась на землю, убаюкивая все живое.
Перекрестившись на образа, засыпала на стареньком выстиранном половичке, постеленном на крышке сундука, Ильинична. Не мять же постель с воздушной периной и двумя башнями пуховых подушек. Не для себя их по перышку собирала, не для себя берегла, для внуков...
Беспокойно вертелась на широкой оттоманке модница Зоя, накрутившая волосы на железные бигуди, чтобы с утра продолжить главное дело всей своей жизни: разбивать мужские сердца неземной красотой.
На белой прохладной простынке под бабушкиным боком крепко засыпал неугомонный Эдька.
Напившись молочка, на коврике у двери укладывался кот Серый.
Пес Славик задремывал в будке, положив морду на белые лапы.
Прямо у двери сарая, закрывая собой свою гусиную семью, усаживался гусь Гуська и засыпал, засунув голову под белоснежное крыло.
Ильиничне снилось, что наконец-то пришло письмо от сына, толстое-претолстое, с фотографиями внуков и обещанием вскорости приехать.
Зое-что проходимец Вячеслав, чернобровый чаровник, редкая зараза и стервец, в синем кримпленовом костюме и белой нейлоновой рубашке стоит перед ней на коленях, уговаривает выйти за него замуж и протягивает золотой перстень с громадным рубином. Такой же, как у зазнайки-бухгалтерши с зоиной работы, только во сто раз лучше.
Бабе Варе - что у нее на руках четыре козырных карты: туз, король, дама и валет, она всех обыграла, и игроки вокруг нее сидят с грустными лицами и «погонами» на плечах.
Эдьке-что он держит в руках гусенка, гладит его и от прикосновения к нежному пуху так щекотно ладошкам! Своим смехом сквозь сон он будил бабу Варю, и она приговаривала, укрывая простынкой смуглого внука: «Спи, внучок! Смеешься, значит, ангелы снятся…»
Серый глухо мяукал, топорщил усы и двигал лапами: ему снилась целая гора необыкновенно вкусной серебристой рыбы, как та, единственная, выловленная им сегодня из соседской кастрюли. И он продолжал таскать рыбу во сне, одну за другой, одну за другой...
Славику снилось, что хозяйка наконец-то положила в его мисочку не позавчерашний борщ, а целый десяток любимых им куриных яиц, и наглые куры с ужасом наблюдают, как он собирается приступить к трапезе.
А гусю Гуське - что он плавает в странном тазу, таком громадном, что не видно краев, и ныряет, не доставая дна. Вода голубая, прохладная и в ней отражается солнце. Она скатывается с его шеи на крылья прозрачными бусинами, и он вдруг взлетает с воды прямо в небо и летит все выше и выше! Гусь вскакивал и хлопал крыльями, пугая свою многочисленную семью..
Хотя... Ученые люди уверяют, что животные и птицы не видят снов. Рефлексы все это. Условные и безусловные. Но они могут ошибаться! Ведь чтобы утверждать наверняка, надо быть этим самым животным или птицей. А это невозможно.
Хотя… Другие люди считают, что стать животным или птицей, а равно насекомым, рыбой и много еще кем все-таки можно. Но – в другой жизни.
«Есть дома кто?»- спрашивал из коридора рокочущий бас.
Дверь широко открывалась, и на пороге появлялась внушительных размеров фигура в черном балахоне до пола. Вовка уже знал, что эта одежда называлась ряса, а сам гость-дед Матвей –поп. Так его за глаза называла вовкина мать.
«Опять Вы, папа, с попом пили?»
А не по годам стройный и подтянутый, черноглазый дед Герасим подмигивал внуку: «Не пили, а выпивали, так, внучок?»
И пятилетний Вовка кивал головой.
Главное для Вовки после прихода попа было вовремя укрыться за спинкой кровати, спрятавшись от деда и его гостя, чтобы послушать, о чем говорят собеседники. Он тихонечко сидел на полу, изредка выглядывая из своего укрытия, чтобы не только послушать, но и посмотреть.
А было на что!
Как-то раз дед рассказал, как в самом начале войны их отряд, состоявший из голодных, оборванных солдат, пытался вырваться из окружения.
Усталые, они шли через поле колышущейся пшеницы, и до первых изб было совсем рукой подать, а там, в деревне, известное дело, их бы накормили сердобольные женщины, может, и обстирали бы… И уснули бы солдатики, провалились в недолгий сон впервые за эти страшные месяцы не на мокрой траве или холодной земле, а на чистой простыне, и под боком приятно похрустывала бы солома матраса... Но навстречу им выехали немецкие мотоциклисты в касках, застрочили установленные на колясках пулеметы, и неровные ряды красноармейцев дрогнули.
«Многих покосило!»-сказал дед Герасим.
Чем покосило и что покосило, Вовка особо не понял, высунулся из своего угла и как раз вовремя, потому что именно в этот момент дед легко соскочил со стула и стал на колено.
«Я их с колена как стал из автомата поливать-не зарадовались! Трофейный автомат был, фашистский. По своим, получается, бил автомат. Хорошая штука! Это тебе не винтовка, только знай стреляй. Так мы к лесу и отошли, немцы гнаться не стали, развернулись и опять в деревню укатили. Испугались, выходит. А меня в руку ранило. Не больно было совсем, только рука тяжелая стала и вдоль туловища повисла. Еще день поплутали и к своим вышли. Зажила рука, шрам вот только остался, видишь?»
Громадный, как медведь, дед Матвей кивал головой, рассматривая шрам, задирал широкий рукав рясы и показывал свои рубцы.
Бывшие солдаты подняли стопочки за своих погибших друзей, помолчали, и дед Матвей, иногда утирая глаза рукавом рясы, рассказал деду Герасиму свою историю.
Из длинного рассказа Вовка запомнил, что в страшном бою, где солдаты гибли сотнями и, казалось, спасения не будет, нестарый еще красноармеец Матвей, прижатый к земле осколками и пулями, обратился к Господу нашему Иисусу Христу с обещанием служить ему вечно, хоть сторожем при церкви, если Господь его в трату не даст. Сохранит, то есть.
"Уверую, Господи, уверую, только спаси!"-то ли шептал, то ли кричал он в никуда.
Господь услышал и просьбу израненного, полузасыпанного землей воина Матвея выполнил.
Так что сразу после войны пошел Матвей работать в церковь.
Они сидели друг напротив друга, два бывших солдата, много говорили, иногда-кричали, иногда-плакали, иногда стучали кулаками по столу или себе в грудь, а потом замолчали, чокаясь стаканами. Водка в бутылке с зеленой наклейкой быстро заканчивалась и, посидев еще часок, собеседники расходились. Герасим поддерживал под руку гостя в черном, помогал ему обуться и спуститься со ступеней. Тяжелый блестящий серебряный крест на толстой цепи, казалось, тянул голову попа книзу.
«Ты давай, заходи!» провожал гостя Герасим. «А как же, зайду,»-обещал поп и шел в сторону большого поселка, в церкви которого и служил.
Вовкина мать переехала в южные края из-под Костромы, где с ранней молодости надрывалась на торфоразработках. Надеялась на новом месте на высокие заработки, устроилась на кирпичный завод и стала много и тяжело работать, отправляя в печь неподъемные сырые и доставая оттуда легкие раскаленные кирпичи.
Работа была сдельная, трудилась мать до упаду, и заработки действительно получались совсем неплохие.
После смерти жены дед приехал к ней, старшей дочери, а вслед за ним явились и младшие братья матери: Михаил и Валентин. Первое время они все как-то умудрялись размещаться под одной крышей всемером, а потом братовья махнули в соседний город: там в общежитие можно было устроиться без проблем.
Братья навещали мать каждые выходные, а та на прощанье совала им в карманы по пятерочке, а то и по десяточке-денежные бумажки со въевшейся в них кирпичной пылью.
Дед был энергичен и словоохотлив, быстро обзавелся друзьями, лучшим из которых считал попа Матвея, которого мать почему-то иногда называла «батюшка». Вовке это тоже было не понятно: батюшка-это отец, отец матери-Герасим, а батюшкой она называет чужого человека...
И кто их, взрослых, поймет?!
А вот совсем недавно поп рассказал такое страшное чудо, что Вовка сначала просто сильно испугался, а потом долго боялся в темную комнату заходить.
Поп Матвей явился в этот раз спозаранку.
Дед Герасим руку ему пожал, к столу пригласил, а поп на стол-большущую бутылку водки вместо обычной чекушки: «Сегодня, друг, у меня великий день! Я сегодня смертного греха избежал! Знаешь хоть, какие грехи бывают?»
Они поговорили немного о грехах, и из этого разговора Вовка тоже мало чего понял, а вот дальше было самое интересное!
Начал поп свой рассказ: «Вечером мы с матушкой припозднились, свет погасили часу в двенадцатом. Матушка моя ногами мается, спит плохо, и потому кровать ее в другой комнате. Меня разбудить боится своими охами да ахами. Но я-человек военный, чутко сплю, от малейшего шороха просыпаюсь. Война научила. Из тех, кто крепко спал на фронте, мало кто домой возвратился. Настоящий солдат спит, а сам начеку!
Тут же заснул я крепко, проснулся оттого, что старуха моя, тьфу ты, пропасть, матушка, за плечо меня трясет. И, главное, шепотом: «Матвеюшка, не шуми! Кажется мне, что под полом у нас кто-то шурудит. »
Ох, уж эти женщины! Чего испугалась-то, мышь роется, не иначе! А она: «Ты ухо к полу приложи, тогда все поймешь!»
Тихонько мы в ее комнатушку вошли, я к указанному месту ухом приник и точно: шум услышал. Только непонятный шум. Не мышь, конечно, но чую-роет кто-то землю! Выглянул в окно-а ночь-глаз коли, ни зги не видать, да ветер свистит. Если и был кто, так не увидеть в потемках и не услышать в таком-то шуме.
Лег я опять на пол, слушаю: роют! И голоса: тихонько один другому что-то все говорит, вроде, как просит о чем-то. А другой резко отвечает, как ножом отсекает.
Понял я: по мою душу идут гости. А у меня шашка есть, батина еще. Я ее в целости-сохранности соблюдаю, острая, что бритва.
Пошел я на цыпочках в коридор, достал шашку из сундука и в комнату вернулся. Посижу-послушаю, далеко ли еще гостям незваным до встречи со мною. Полы-то у нас в хате земляные, пару раз лопатой копнул, вот и дыра готова.
Ну, думаю, как только голова покажется, я ее - шашкой! Сила у меня в руках еще осталась! Как кочан капусты срублю.
Стал я примеряться, на одно колено стану, на другое, ищу, как сподручней рубить, а баба моя, матушка то есть, опять мне шепотом: «Матвеюшка, ты чего удумал?» Я ей и показал, чего удумал: маханул шашкой, аж воздух засвистел. «Иди,-говорю. - Спи. Не женское это дело: смотреть, как головы рубят!»
Приложил ухо к полу-совсем близко ребята.
А жена мне: «Матвеюшка, ты же в церкви служишь, грех ведь это великий-человека жизни лишать!» Я ей: «Вот и уйди! От греха подальше!»
Она, представь, слова мне поперек за всю жизнь не сказала, а тут как заголосит: «Ой, ноженьки мои, ноженьки! Больно как, больно! Воды, что ли, горяченькой согреть?!»
Я к ней повернулся, думал убью, а она в другую комнату-шасть, как молодая, и про ноги забыла!
Я к полу приник-а там –тишина! Потом под окнами шумнуло, я – на улицу с шашкой, думаю, там их прижучу, а матушка- к дверям: «Стой,-говорит.-Потом не замолить тебе этот грех. Пусть уходят те люди.»
Пока я с ней у дверей возился, пока запор открыл, пока выскочил, они далеко убежали. Видать, молодые ребята были, резвые, не угнался за ними.
В хату вернулся, сначала хотел вычитать матушке, а потом подумал: она ведь меня от смертного греха отвела. Спасла она меня.
Так что давай, Герасим, за жен наших, которые терпят нас, прощают и на путь истинный наставляют. Это я тебе, как поп говорю, ты же меня так называешь?»
Они еще долго о чем-то говорили, но Вовке было уже не до разговоров. Представив, как из пола прямо рядом с ним высовывается чужая голова, он сначала замер, а потом, глотая на ходу слезы, бросился в другую комнату, к старшей сестре.
Ну их, этих дедов, а то еще каких страстей нарасскажут!
На выходные прикатили братья матери. Они получили привычный гостинец в виде двух купюр и на прощание решили позабавить сестру рассказом.
В предыдущий свой приезд они застали в гостях у отца священника. Их внимание привлекли не жизненные истории собеседников, а серебряный крест на широкой груди батюшки. Узнав адрес деда Матвея, юноши решились пробраться в его саманную хатку за драгоценным крестом. Алкоголь вскружил им головы, и братья направились к дому батюшки.
Позаглядывав в окна, братья определились: подкоп они сделают в ближайшую от улицы комнату, тихонько выползут из проделанного лаза и заберут приглянувшуюся драгоценность. Вон ряса в углу на гвоздочке висит, а поверх нее серебрится крест! Что за простое и легкое решение!
Потом они кому-нибудь продадут крест и будут при больших деньгах, которых хватит надолго на то, чтобы и выпить, и закусить. По ходу дела стало ясно, что в хату полезет старший брат: он - невысокого роста, щупловатый и худенький.
На улице было промозгло, ветрено и темно, желающих прогуляться не наблюдалось, так что никто не мешал братьям копать, земля от осенних дождей мягка и податлива, работа спорилась, а силы они черпали из прихваченной с собой чекушки. Братья вырыли пару метров хода, до проникновения в хатку осталось несколько движений лопатой, как вдруг над их головами заголосила женщина!
Это было так неожиданно и страшно, что незадачливые воры умчались прочь, побросав лопаты на месте преступления. «Так вот куда мои лопаты подевались!» -воскликнула мать. «Ну да,-признались братья. -Трудов жалко, мы так устали, почти протрезвели, пока докопались! Потом испугались, там уже не до лопат было...» «Да знаете ли вы, олухи Царя Небесного, что благодаря женщине вы остались живы? В хате вас ждала неминуемая погибель. Там же батюшка с шашкой сидел. Кто первый показался бы-того первого и порешил. Да и второму бы перепало, если бы дед быстро из хаты выскочил...»-замахнулась на них полотенцем мать.
Через год дед Герасим, шестидесятилетний красавец без единой седой ниточки в антрацитовой шевелюре, с сильными жилистыми мужичьими руками, большой умелец разговоры разговаривать и плести из ивняка корзины уехал к младшей дочери в город, где вскоре и умер под скальпелем хирурга на операционном столе, так и оставшись в неведение, что разбойный подкоп в хатенку Матвея вели не никому не известные злоумышленники, а его родные сыновья.
Ох, не поздоровилось бы им, узнай батя о нечистых намерениях великовозрастных балбесов, находившихся в двух шагах от собственной смерти от крепкой руки вчерашнего солдата, а сегодняшнего попа и его лучшего друга деда Матвея.
Попа с папой.Папа с попом.Уже анекдот*с.А рассказ вроде о серьезном.Стилистически неоправданно и,честно говоря, сыро. Звиняй, автырь при всех симпатиях.
Какой редкий тихий вечер! Мама отложила школьные тетради и институтские учебники, папа-хозяйственные дела.
Осень, промозглая и ветреная, свистит за окном, шлепая на оконные стекла мокрые коричневые листья, а у нас топится печь. Свет выключен, и по стене скачут всполохи огня, прорывающиеся сквозь чугунные кружки плиты.
Папа пожарил семечки, а мне-каштаны. Никому из моих друзей родители не покупают каштаны, но мой одессит-папа имеет представление о том, как они вкусны. Мне нравятся и сырые каштаны, но жаренные-это что-то особенное!
Папа кладет их в духовку и закрывает дверцу. Хлоп-хлоп-хлоп! Это лопается скорлупа. Пора доставать! Папа сгребает кочергой каштаны в тарелку и ставит ее на стол. Какой аромат! Прикасаться к ним запрещено: горячо! Надо ждать. Но как они пахнут...
Я стою у стола и пристально смотрю на лакомство. Оно доступно любому французу и почти незнакомо детям с Кубани. Папа разламывает скорлупу и выкладывает желтые орехи на тарелочку. Вот сейчас уже можно? Можно!
Какой чудесный вечер! Я ем вкуснейшие каштаны, папа и мама негромко переговариваются, всполохи от огня печи прыгают по стене... Я потихоньку засыпаю... Совершенно счастливая...
Я открываю глаза и вижу над собой звездное небо. Звезды, крупные и мелкие, ослепительно яркие. Даже глазам больно. Меня обдает ледяным ветром. Особенно холодно ногам. И неудивительно: мои ноги высунуты из одеяла, в которое я завернута. Как маленькая. Одеяла хватило только до колен. И это тоже неудивительно: я ведь выросла из него, моего детского ватного одеяльца, я уже большая, мне пять или шесть лет...
Я большая, но папа несет меня, завернутую в одеяло, на руках, как маленькую. Я поворачиваю голову набок и вижу красивую белую машину с красным крестом. «Скорая помощь». «Скорее-скорее, заносите ребенка!»-слышу я чей-то голос.
Я что, сейчас поеду на этой машине?!
Ах, как жаль, что этого не видит никто из моих друзей!.. Вот бы позавидовали! Но тогда они увидят, что меня несут на руках! В одеяльце! Как маленькую. А это плохо. Дразниться начнут... На этих путаных мыслях все обрывается. Темно.
Белый потолок, теряющийся в сумеречной высоте, я лежу на твердой лежанке, рядом со мною стоит выкрашенная в зеленый цвет палка, на самой верхушке которой - банка с прозрачной жидкостью. От нее к моей ноге тянется трубочка, которая заканчивается длиннющей толстой иглой. Игла торчит прямо в моей ноге.
Какой ужас!
Даже у соседки бабы Паши я не видела такой большой и толстой иглы. А ведь баба Паша-швея. Самая большая игла среди множества воткнутых в специальную подушечку называется «цыганка». Почему? Все цыгане - черноволосы и смуглы, а иголка серебристая - такая же по цвету, как и остальные. Почему же именно она – «цыганка»? Надо у мамы спросить... Темно...
Я открываю глаза, моя голова повернута направо. Там, у стены, стоит кровать, на которой спиной ко мне сидит женщина. «Лена, Леночка!»-повторяет женщина.... Интересно, кого она зовет? На подушке видна косичка. С лентой. Значит, на кровати лежит девочка по имени Лена. У нас на улице нет девочек с таким именем. Есть Вера...Оля... Катюшка... Темно.
Голова повернута налево. Пустая кровать и окна. Маленькие. За ними - ночь.
«Лена,Лена...»-слышу я знакомый голос.
Это та тетя, что сидит на кровати справа. Почему девочка ей не отвечает? Это же нехорошо. Когда тебя окликают, нужно сказать: «Да!» Надо это объяснить девочке.
«Леночка! Лена!»-снова зовет девочку мама.
Что же девочка молчит? Может, спит крепко? Тогда зачем мама ее будит? Я пытаюсь повернуть голову направо... Темно...
Глубокой ночью я просыпаюсь. Мне легко и прохладно. Я обвожу глазами незнакомое помещение. Кровать слева. Пустая. Три черных небольших окна. Кровать напротив, на ней - маленькое тельце, укрытое одеялом почти с головой. Кровать большая, а человек маленький. Справа - такая же большая кровать. Тоже пустая. На стене - коврик, на коврике - несколько ярких картинок, прикрепленных кое-как. Постель застелена покрывалом, белая подушка стоит, растопырив уши, как заяц.
А где тетенька? Где Лена, которую она все время звала?
Рядом с моей кроватью - тумбочка, а на ней... ах! Несколько резиновых игрушек! Девочка, закутанная в шаль, как Катюшка, с круглыми синими глазами, как у Катюшки, моей подруги. Доктор Айболит в белом халате и белой шапочке-таблетке с красным крестиком. В руке он держит белый чемоданчик с таким же красным крестиком. Зеленый крокодил. Маленький, но страшноватый. Зубы вон какие острые!
Я уже знаю, что главная прелесть таких игрушек не только в том, что они не тонут, а в пищалке! Все пищалки пищат по-разному. И еще. Резиновая игрушка все же тонет, если ее погрузить в воду и все время сдавливать!!! Потом потяжелевшую игрушку можно достать из воды и, сжав ее, пустить струю в сторону, например, вредного Вовки. Он частенько обливает нас, девочек, набрав воды в велосипедный насос. А если все это сделать двумя игрушками сразу?! Здорово получится. Поймет тогда, каково это: в мокром ходить!
Интересно, чьи это игрушки? Из четырех кроватей две пусты. Нас в палате двое. Второй человечек спит. Так что можно поиграть этими игрушками. Но дотянуться до них я не могу. Ну и ладно. Сейчас слезу с кровати, подойду к тумбочке, возьму игрушки и немного поиграю. Никто ведь не обидится?
Я потихоньку поднимаюсь.
Голова кружится, как после качелей... Я скатываюсь с высокой кровати на пол, как с горки...
До тумбочки-пара шагов. Я же беспомощно сижу на холодном полу и не знаю, что делать: Я НЕ МОГУ СТАТЬ НА НОГИ! Такого еще не было. Как и большинство моих ровесников, я больше бегаю и прыгаю, чем хожу, а тут... Голова кружится, и такое бессилие!
Я кое-как передвигаюсь к ножке кровати. Сейчас ухвачусь за нее и встану!
Не тут-то было. За ножку я ухватилась, а подняться сил нету...
В комнате полумрак, горит только одна лампочка под потолком над дверью, и от этого тусклого света становится еще холоднее. Я неоднократно делаю попытки подняться, держась за спинку кровати, один раз это даже получилось, но ноги подломились, и я упала, больно ударившись рукой. Рядом нет никого, кто мог бы помочь.
«Мама!»-пытаюсь крикнуть я, но вместо крика - только слабый шепот. Да что же это такое?!
Я не могу встать. Не могу забраться на кровать. Не могу позвать на помощь. Я сижу на холодном полу, а кровать надменно возвышается надо мною. Вдали белеет недосягаемая тумбочка с заветными игрушками.
Где же мама? Как она могла меня оставить здесь, в чужом месте, совсем одну? Ночью! Слезы текут сами собой. Мне не стыдно плакать, ведь меня никто не видит. И не слышит.
Открывается дверь, и в проеме появляется фигура в белом.
«Это что такое?»-возмущенно окает фигура голосом Нины Сергеевны, катюшкиной мамы. «Ты чего на полу-то?»-сердито вопрошает она, подбегая ко мне. Нина Сергеевна поднимает меня, кладет на кровать и укрывает одеялом. Как хорошо! Хоть кто-то знакомый...
«Что случилось?»-слышу я чужой уплывающий голос. «Да вот встала, наконец, а силушки-то мало,» -отвечает Нина Сергеевна. Голоса удаляются, удаляются, сливаясь в затихающее и однообразное: "Бу-бу-бу"... Темно.
Солнечное утро. Меня будит тетенька в белом халате. У нее смешные черные круглые очки. И глаза круглые. «Сама кушать будешь, или тебя покормить?»-спрашивает она. Странный вопрос! Я такая большая, а меня кормить собираются!
Тетенька помогает мне сесть, прислонив спиной к подушке. Голова кружится и, к моему глубокому удивлению, я не могу удержать в руках ложку. Тетенька в черных очках терпеливо кормит меня блюдом, которое называет «бульон с сухариками». «Вот покушаешь и окрепнешь,»-приговаривает она. Оказывается, кушать-тоже труд. Сухарики остались нетронутыми: у меня просто не хватило сил их разгрызть. Я так устала....
Тетенька укладывает меня на подушку, укрывает одеялом и направляется к кровати напротив, где уже сидит маленькая коротко стриженая девочка. «Будем кушать бульон, станем сильными,»-приговаривает тетенька в очках.
Девочка громко хрустит сухариками, и этот звук отдается в моей голове.
Хорошо, что никто из моих друзей не видел, как меня кормили из ложечки. Я так соскучилась по ним, по маме...
Где же моя мама? Почему я ее не вижу? И где девочка Лена? И ее мама?
Я смотрю на тумбочку. Помимо игрушек там стоит маленький прозрачный флакончик. «То мама тебе принесла,-говорит тетенька.- Не стала будить. Это духи. Называются «Жасмин».
Девочка напротив накормлена, укрыта одеялом. Тетенька погладила ее по голове, как несколько минут назад и меня.
Я не видела маму уже очень давно. Почему же она не приходит ко мне?
И папа, и деда...
«К тебе часто приходят,-садится рядом со мною на краешек кровати добрая тетя в черных очках.-Просто ты этого не помнишь. Ты очень долго спала. Мама ухаживала за тобой целый месяц и жила в этой палате. Потом тебе стало лучше, и мама вышла на работу. Она приходит сюда очень рано, когда ты еще спишь. Больница же на другом конце города. Вот она и приходит затемно, чтобы на работу успеть. Так что не плачь, никто тебя не бросил и не забыл.»
Оказывается, я плачу. Когда голова лежит на подушке ровно, то слезы растекаются каждая в свою сторону: из левого глаза-влево, из правого-вправо. Слезы намочили волосы, подушку и даже затекли в уши.
«Тебе подать игрушки и духи?»-спрашивает тетя издалека. Я хочу ответить, но вдруг наступает ночь. Темнота.
Я открываю глаза. Солнышко! Яркое. Девочка с кровати напротив стоит у окна. С обратной стороны окошка - люди, они размахивают руками, что-то говорят, называя девочку по имени. Я привстаю. Рядом со мною на одеяле - резиновые игрушки и флакончик духов. Можно поиграть. Я тянусь к резиновой девочке с синими глазами. Игрушка пахнет, как новенький мячик. "Привет, Катюшка!" Я тихонько сжимаю ее, и раздается писк: "Привет!" А вот открутить крышечку у флакона у меня не хватает сил. Я подношу его к носу и... не чувствую никакого запаха. Надо попросить добрую тетю в халате открыть флакон. Опять ночь. Темно.
Я открываю глаза.
Мама.
«Что же ты так долго не шла?»-хочу спросить я у нее. У мамы влажные глаза, и в темных волосах поблескивают искорки тающих снежинок. Мама принесла мне еще один флакончик. Духи называются «Сирень». Мама открывает флакон, и роняет несколько капелек на одеяло и подушку. Я опять не чувствую запаха. Что за странные духи? Совсем не пахнут...
«Мама, почему я здесь, а не дома?»-спрашиваю я. «Ты заболела. Сильно-сильно. И тебя забрали в больницу. А теперь тебе лучше.»
Надо же: заболела...
«Мама, а где Лена?»-спрашиваю я. Мама внимательно смотрит на меня: «Какая Лена?» «Девочка, что лежала здесь!»-указываю я на пустую кровать справа. «Мне пора, скоро стемнеет, а до дому еще добираться через весь город,»-говорит мама и торопится к выходу.
Несколько раз ко мне приходил дедушка. Тетенька в черных очках подводила меня к окну, а стоящий на улице деда утирал слезы. Мама вот не плачет, а деда почему-то... Я прижималась лбом к холодному стеклу, покрытому по краям ледяной корочкой, и лед потихоньку таял, стекая каплями на подоконник.
Вот я и дома. Уже весна. Я иду к Катюшке. Всегда такой близкий путь кажется мне бесконечным. Один двор, другой... Наконец, катюшкин забор. Катюшка стоит во дворе, хорошо, что звать не надо. Я так устала, что не могу открыть калитку, и Катюшка бросается ко мне вприпрыжку. Она сообщает мне последние новости.
Во двор выходит Нина Сергеевна. «Сама пришла? Как себя чувствуешь?»-строго спрашивает она.
Всегда она такая: строгая и неулыбчивая.
Фронтовая медсестра.
Всю войну прошла. Там не до улыбок было. А сейчас-просто медсестра. В детской больнице. Тоже-веселого мало... Мне кажется, что Нина Сергеевна все время сердится: «Мама знает, что ты здесь?» Я киваю головой, сажусь на чурбачок и осматриваюсь.
Голые деревья машут своими ветвями. Как будто множеством рук с длинными пальцами. Под листвой их совсем не видно. Чего они машут? Может, тепло зовут?
Когда меня увозили, была осень, промозглый холод и дождь.
Когда я научилась ходить и подошла сама к маленькому окошку, то на улице лежал снег и два одинаковых мальчика, пришедшие «проведать» мою соседку по палате, бросали друг в друга снежками. А снег-это зима. Сколько же времени я провела в больнице?
Прошло несколько лет. Однажды по дороге на кладбище, где похоронены наши родственники, мы с мамой зашли в магазин. В этот раз мама, никогда даже не смотревшая в сторону дорогих шоколадных конфет, вдруг купила их целый кулек. Вот тебе и раз, с чего бы вдруг?
И дальше из магазина мы пошли не привычным маршрутом: мимо заветного дома, окруженного штакетником. Там, во дворе этого дома, ходили курочки необыкновенной красоты: черные в белый горошек. "Цесарки,"-сказала мама. И, хоть мы всегда торопимся, мама разрешает мне постоять у забора и полюбоваться изящными курочками-франтихами. Ишь какие: нарядились!
В этот раз мы свернули на каменистую мостовую узкой улочки и подошли к низенькому невзрачному зданию. Мама приоткрыла дверь, и мы очутились в крохотной темной прихожей. Нам навстречу вышла женщина в белом халате. Мама назвала какое-то имя, женщина кивнула головой и скрылась за дверью. Мы вышли на улицу. Я не спрашивала, чего или кого мы ждем. Наконец дверь открылась, и на пороге показалась невысокая полная женщина в черных круглых очках.
Да ведь это.... Это ведь та самая тетенька, что кормила меня из ложечки, расчесывала по утрам и укрывала одеялом до самого подбородка по вечерам!!!
Женщина щурилась, пытаясь узнать нас, а мама быстро подошла к ней и подала кулек с конфетами. «Спасибо Вам за заботу,-сказала она медсестре.- А это-Наташа. Выздоровела, как видите.» Женщина смущенно приняла подарок. «Выросла! А была вот такая!» - и она опустила руку ниже моего плеча. «Не помнишь меня, детонька?-спросила она.-А я вас всех помню. Ты в этой палате лежала.» И она подвела меня к маленьким окошечкам. «Вот эти три окна твоей палаты. Помнишь?» «Скажите, а девочка Лена, что лежала на кровати у стены, она тоже выздоровела?»-задала я беспокоящий меня все эти годы вопрос. Медсестра посмотрела на маму, прижала меня к себе и произнесла: «Конечно, деточка! Маленькие ведь не умирают! Маленькие выздоравливают. Всегда! Им жить и жить надо!»
Она погладила меня по голове, они с мамой отошли в сторонку и недолго поговорили. Мама была очень взволнована, как-то подозрительно шмыгала носом, подносила платочек к глазам и почти не смотрела в мою сторону. Потом тетенька помахала нам рукой и скрылась за некрашеной дверью.
«Какая она хорошая и добрая,»- подумала я.
И впервые в жизни не поверила взрослому человеку.
Потому что помню сквозь туман болезни сокрушенный мужской голос: «Так и не вытянули мы Леночку. Никак не привыкну, что люди умирают. Особенно дети.»
Я это очень хорошо помню...
А, может..., может, мне все-таки это привиделось-прислышалось в горячечном бреду, и девочка Лена жива и здорова и никогда не лежала в палате с тремя окнами?!...
«Мама,-спрашиваю я.-А чем я болела?» «Не знаю,-пожимает плечами мама.-Доктор сначала говорил, что надежды почти нет, потом, что нету никаких гарантий, что это не отразится в будущем. Лечили наугад, потому что точного диагноза так и не поставили.»
И мама опять достает платочек. Второй раз за день.
Ну что ты плачешь, мама? Все закончилось хорошо, да по-другому и быть не могло, сказала же медсестра в черных круглых очках : «Дети не умирают!»
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com