Поплакала. Спасибо... У меня в детстве было любимое развлечение заснуть в неположенном месте, а потом наслаждаться в полудреме тем, как аккуратно папа с мамой несут меня в постель и укладывают... Эх, а тут так грустно.
Ненавижу произведения,где умираю дети! Это неправильно! Наверное ,потому что детская смерть-единственное,что лишает меня равновесия,очень плохо потом,и в голове пару дней крутится,ситуация неприятная.....
Я не смогла добраться до больничных архивов, слишком много времени прошло с момента моей болезни. И - да, к моему глубочайшему сожалению - это не выдумка. Это все - правда. От каштанов и резиновых игрушек-пищалок до косички на подушке. И эти вырванные из книжек картинки. Возможно, это были иллюстрации к любимым Леной сказкам, и мать пыталась хотя бы этим удержать девочку в этом мире.
«Евдокия Петровна!»-слышится густой баритон, и откуда-то сбоку, прямо из кустов, возникает мужская фигура. Из тени на свет Божий проявляется страшноватое в своей неухоженной небритости лицо.
Впору задать стрекача, но мама останавливается и опускает тяжелые сумки на землю. Это плохой признак. Признак того, что разговор будет продолжительным.
«Здравствуйте, Евдокия Петровна!»-вытягивается небритый перед мамой во весь свой высокий рост. «Тааак...-медленно говорит мама.-Опять? Ты же обещал!» Мужчина как-то сжимается.
«Как мама? Как ее здоровье?»-продолжает мама разговор с неопрятной личностью. Я на всякий случай оглядываюсь в поисках прохожих. Никого! На дорожках рынка пусто. Жара!
«Умерла мама...»-произносит человек и здоровенными кулаками трет глаза. Как маленький.
«Коля! Надо взять себя в руки, устроиться на работу и обязательно идти учиться дальше. У тебя выдающиеся способности к математике! Тебе же равных в школе не было! И в прошлый раз ты мне обещал остановиться. Скатиться по наклонной просто, труднее подняться.»
Мужчина машет рукой: «Да пытался я. Год продержался. Потом жена ушла, денег мол, мало приношу в дом. Забрала сыновей и к матери в другой город уехала. Тайком. С работы прихожу-пусто в доме. А потом мама заболела. И как-то завертелось все.. КрУгом пошло. Сильные боли у нее были. Сяду рядом, спрошу: «Как ты, мать?» А она большой палец вверх поднимает: « Все в порядке, сынок!» Говорить уже не могла, а все огорчить боялась.» Мама тоже утирает слезы.
« Ты должен прекратить пьянку! -говорит мама мужчине.-Ты сразу поймешь, что так, как ты живешь сейчас, жить нельзя. И жена вернется, и дети .» Мужчина низко наклоняет голову: «Тяжело мне, Евдокия Петровна. Как задумаюсь на трезвую голову, верите, сердце разрывается, а выпью-оно и полегчает.» «Никуда проблемы не денутся,-продолжает мама разговор.-Ты себя в угол загоняешь и вместо того, чтобы решить все вовремя, запускаешь ситуацию.» Мужчина молчит, нагнув голову и переступая с ноги на ногу.
«Ты мне поверь, Коля!-тихо и убедительно говорит мама. -Поверь! Возьми себя в руки. Ты ведь взрослый и сильный, вся жизнь у тебя впереди, ты можешь начать ее с чистого листа. Начни прямо сегодня. Пойдем, проводишь меня к выходу с рынка. И сразу иди домой! Сразу! Никаких друзей из прежней жизни! Запомни: у тебя все впереди.. Все-все!»
Мужчина делает шаг в нашу сторону и протягивает руку, чтобы поднять сумки с земли.
Мужчина вздрагивает и подает сумки маме: «Я все сделаю, как Вы говорили! Все-все! И домой, и на работу, побреюсь, полы вымою! Только завтра! Честное слово. Вот друзьям сейчас все объясню и сразу... сразу... как Вы сказали. Что ж я не понимаю, что ли: жизнь проходит, а я ... Спасибо Вам, Евдокия Петровна! Устроюсь на работу, маме оградочку поставлю. А то, наверное, и крест уже упал. Я ведь с похорон на кладбище так ни разу и не был. Закрутило как-то... До свидания, Евдокия Петровна! Я-к друзьям, на минутку, а потом-домой, прямо сразу!...»
«Колька!-доносится все тот же голос.-Или ты идешь, или мы твою долю поделим!»
Мужчина пятится к кустам, откуда слышен шорох газеты и пьяный смех. На прощание Коля машет маме рукой: «Я - обязательно! Прямо вот сейчас..."
Мы идем домой. Мама молчит, а я иду задом-наперед, все время ожидая, что мужчина выберется из кустов и догонит нас.
Мама идет, не оборачиваясь.
«Мама, давай подождем Колю,-прошу я.-Он уже, наверное, с теми дядьками попрощался!» «Нет, Наташа!-говорит мама на ходу.-Увяз он в своем болоте. Одним разговором здесь не поможешь. Так жалко его. Феноменальная память была у мальчика. Мать у него безграмотная, уборщицей работала, стирать на дом брала, чтобы его поднять. А мальчик удивительный был! Способный. Цифры в уме моментально складывал, умножал. Легко учился! Рисовал хорошо. И такой какой-то добрый был, безотказный. Мать очень жалел. Чуть подрос, старался ее работу выполнять. Останется после уроков и моет полы в школе. Совсем не стеснялся! Таких детей мало...»
Мама говорит о мальчике Коле, и мне становится невыносимо жалко и его, и взрослого Колю.
«Это был мой первый класс. Учеников очень мало, все разновозрастные. За одной партой сидели семи- и двенадцатилетние. Многие во время войны потеряли родителей, им было не до учебы. Одеты-кто во что горазд. Некоторые убегали с уроков сразу после завтрака, только из-за него и в школу-то ходили. Приучала детей к занятиям. И приручала. Когда я пришла в школу сразу после войны, то еще застала старых учителей. Чопорные такие, носили строгие черные юбки, белые кофточки и, обязательно - галстук. И еще: они все курили!»
Я верю маме безоговорочно, но от этих слов торопею: учительница курит?! Я вглядываюсь в мамины глаза, может, мама шутит? Из учительских разговоров я знаю, что педагогу нельзя носить яркие вещи, а также ткани в клетку, полоску и горох, не говоря уже об украшениях. Это все может отвлечь внимание ребенка во время уроков. А тут вдруг-КУРИТ!
«Знаешь, удивительно, но почему-то всегда подходят бывшие ученики - двоечники и троечники. Неблагополучные. Окликнут. Теплые слова скажут. А вот отличники-нет... Странно! Забывают об учителях.»
Я люблю мамины рассказы. Но не сейчас.
Сейчас мамины слова меня мало занимают.
Я все оглядываюсь назад и почти уверена, что если немножко подождать, то большой Коля в клетчатой рубашке с оторванным карманом вот-вот покажется на дорожке и догонит нас.
Мы уходим-уходим-уходим, а Коли все нет...
«Не оглядывайся!»-пресекает мои действия мама.
И повторяет странную и не совсем понятную для меня тогда фразу: «Скатиться вниз легко, а подняться и вскарабкаться обратно-тяжело».
вот черт его знает, чего не хватило. Написано ровно (или я особо не искал к чему придраться). Есть мораль, есть история, но как-то не уцепился я душой ни на ком в этом рассказе. Разве что в девочке что-то проглянуло.
Но автора я запомнил, буду читать при случае (коли будет что)
Никто из жителей хутора Россошь, вытянувшегося по берегам одноименной реки, не знал, что это явилось следствием военных операций «Уран», «Кольцо», «Сатурн», «Малый Сатурн». Лучшие военные умы разрабатывали планы наступлений, не спали ночами, руководили военными действиями.
Россошане не знали о сталинградском котле, о передвижении войск, о планах ставки Верховного главнокомандующего. Не до того было хуторянам: все население сидело в погребах и подвалах, где взрослые прикрывали собой детей. Грохотало так, что уши закладывало. А когда самый любопытный, сославшись на сильную нужду, все же вырвался наверх, то закричал: «Танки с горы идут! Наши! Со звездами!» Тут уже удержать никого не было никакой возможности. Маленькие, большие и старенькие бежали навстречу грохочущим машинам, спускавшимся с холмов со стороны Миллерово.
Все! Победа! Пусть не полная, в их отдельно взятом хуторе, но ПОБЕДА!
Сидящие на башнях командиры машин махали руками, мол, в сторону, дорогу дайте, ведь подавим к такой-то матери, а они бежали, одинаково раскинув руки для объятий: свои, родненькие, как же мы вас ждали!!!
Завертелась жизнь по-довоенному. Реанимированный колхоз со скрипом и стонами входил в трудовую колею. Скрипела техника. Стонали люди. И холодно, и голодно, а ничего: потерпим! Главное, фашистов погнали наши, теперь уже скоро победа, еще чуть-чуть, а там-МИР!
Муж, призванный в первые дни войны, не слал вестей. Бабы, то рванув кофточку на груди, валились в пыль, рыдая, сжимали в руках похоронку, то, пряча стыдливо счастливые глаза, распечатывали в сторонке фронтовые треугольники писем от родненького, а Анна не знала, что с мужем, да где он. Трое деток на руках. Коля-1928 года, Валя-1931, а Надюшка-и вовсе 1934. Гнала Анна плохие мысли, работала до упаду, чтобы детей прокормить.
Бригада Анны пропалывала подсолнухи. А заодно-убирала незахороненные тела. В дальних балках, в густых лесках и кустах все еще лежали они, неупокоенные, неоплаканные, не преданные земле бойцы-красноармейцы. Кого пуля настигла и убила мгновенно, а кто раненный уполз в укромное местечко, да и умер от ран.
Сколько их уже похоронили терпеливые русские женщины, надорвавшие себя на бесконечной тяжелой работе, погоревали, попричитали, всплескивая руками, поплакали, как по своему: «Чье-то ж родное! Мамка или жена, поди, все очи высмотрела, все слезы выплакала, ожидаючи, а он вот он где! И имени твоего не знаем, а то написали бы письмо родным: так, мол, и так, ваш сын и брат погиб смертью храбрых…. »
Наизусть знали женщины большой страны содержание таких писем, они лежали почти в каждой хате в сундуке или за божницей…
Во время прополки и нашла 32-летняя Анюта пистолет. Обтерла тряпицей, да в карман фартука положила. От вездесущих пацанячьих глаз и рук долой. Они ведь, мальчишки неприсмотренные, целыми днями по буеракам и окопам шастают, все выискивают то патроны, то гранаты, а то и снаряды. Уж скольких поубивало, а покалечило и того поболе. Разожгут костерчик пацаны, кинут туда находку, а потом ждут, когда жахнет. Интересно же!
Оно и жахает…
Вот вернется Анна в хутор, там председателю или бригадиру сдаст опасный предмет. Видать, весенними дождями вымыло офицерское оружие, или трактором при пахоте вывернуло…
В обеденный перерыв устроилось на короткий отдых полеводческое звено. Перекусили женщины, чем Бог послал, и прикорнули малость.
Под лучами еще нежаркого солнца задремала Анна, плохо ночь спала, сильно болели выбитые зубы. За недолгое время оккупации успел ее квартирант, неприметный, вроде бы, мужичок, превратиться в жестокое чудовище. Стал верным немецким прислужником, коммунистов и сочувствующих выдавал, расстреливал раненных красноармейцев, а в кармане теплого жупана носил клещи. Затихали несчастные эвакуированные, поселившиеся в хуторской школе, когда подходил он к их зданию. Знали, что запросто вырывал он у беззащитных людей зубы с золотыми коронками. Никого не боялся, упивался своей властью, свалившейся на его плечи с приходом немцев.
Однажды слово за слово и поспорила с ним Анна. Мол, тебе немцы-друзья, а мне моя власть-родная. Рассвирепел квартирант, да и ударил рукоятью пистолета ее прямо в лицо.
Выбил зубы. Аж кровь на стену брызнула. Дети закричали…
Удивительно, но не застрелил. А ведь мог, набил руку, черная душа, гадючье сердце. С той поры каждую ночь с трудом засыпала она, мучаясь зубами.
Повернулась Анюта во сне неловко и задохнулась от боли.
Повскакивали бабы: «Это что бахнуло?» Не поняли поначалу, что за звук, глухой, как будто издалека.
В упор выстрелил найденный пистолет. До последнего, видать, сражался офицер, только не успел все патроны использовать.
Выстрелил пистолет и сразил не врага-фашиста, а сельскую труженицу, мать троих детей…
Прошла пуля-дура навылет, залило кровью низенькую еще травку. Засуетилось звено, потащили Анну к телеге, кое-как уложили, быков запрягли и - в хутор. Медленно тянули легкую ношу неторопливые быки, хоть и хлестали их нещадно ревущие навзрыд девчата. Так четыре километра дороги и окропила своей кровью молодая женщина.
Дочери играли во дворе, когда завидели телегу, а в ней-маму. Просила Анюта остановиться, с детьми попрощаться, совсем силы ее покидали, но не теряла и лишней минуты длиннокосая возница, хлестала кнутом равнодушных быков, замахнулась и на детей, отгоняя увязавшихся за телегой девчонок: «А-ну, домой! Мамку ждите, одежу чистую приготовьте, поменять эту надо.»
Довезли Анну до медсанбата живую, где она вскорости и умерла. Истекла кровью молодичка.
До последнего проблеска угасающего сознания, до последнего толчка сердца съедала иссякающие силы печаль о детях: как они теперь без нее, без защиты, без совета...
Без матери...
Юная врачиха, бегавшая от одного раненного к другому, пояснила на ходу: «Пуля разрывная была, крови потеряно много, нужна сложная операция и переливание. Мы такую помощь оказать не в состоянии. Нету ни крови, ни условий.» Да и правда, где и у кого в те нелегкие времена кровь взять можно было? Наголодались люди, сами еле ноги таскали…
Объяснила докторица, как могла, и вновь на солдатский стон метнулась, только и замелькала пилоточка. «Маруся!»-стонало сразу и отовсюду, и бежала она, спасительница, на зов, полный боли: кого перевязывала, кому уколы делала, кому что-то утешительное шептала на ухо, а кому и глаза закрывала...
Эта смерть разорвала валюшину жизнь на две части: благополучную-с мамой и сиротскую-всю остальную.
Наутро после похорон заехала за сиротами на лошади тетка, приказала вещи собирать, и увезла их в Тарасовку, в детдом. Не спалось детям, особенно после слов, что их могут по разным детдомам раскидать: старшему Коле уже четырнадцать, а младшенькой Надюшке только девятый пошел. Так что после тревожных дней и бессонных от ожидания ночей решили дети домой вернуться. Нельзя им разлучаться, они ведь родные.
На рассвете покинули они детдом, никому ничего не сказав, и вернулись в родную хату. Боялись, что приедут за ними, опять заберут, но в круговерти будней забыли о детях. И так забот полон рот. Убежали и ладно.
В скором времени Колю забрали в ФЗУ, и остались сестрички одни на всем белом свете.
Первая зима была страшной. Голодали, не приведи, Господи. Дальняя родня помогала, чем могла, а потом сказала старшей Вале родственница: «Нету у нас лишнего куска. Надевай, Валька, торбу и иди, побирайся. Может, кто чего и кинет. А так помрете.»
И Валя пошла по хатам. Никто особенно рад ей не был. У самих есть нечего. Бывало, что и с пустой сумой возвращалась. А дома - младшая Надя лежит, от голода пухлая и посиневшая, от слабости и не говорила уже, а лишь шептала: «Нянька Валя, не бросай меня!»
Работала Валя, куда пошлют. Скудно кормили в колхозе, но половину порции супа, полагавшейся ей, отливала Валя в бутылочку и несла домой Наде. Мало помогал жидкий суп: и сама не наедалась, и младшенькой не хватало. Таяла сестренка на глазах.
На помощь пришла сердобольная соседка. Тайком от мужа она оставляла в укромном месте сопредельной каменной изгороди молоко от своей коровки. Благодаря этим трем стаканам молока в день выжила Надюшка.
Валя работала, стараясь из всех сил. И за коровами ходила, и за телятами. Во время работы на ферме поручили ей выдавать корма и дали ключ от склада, где хранилась дерть-зерно, измельченное зернодробилкой.
Как-то к вечеру подошел к Вале пожилой скотник и попросил не закрывать дверь склада, мол, дерти наберу, дома скотину кормить нечем. А ты скажешь, что замок закрыть забыла.
Маленькая колхозница наотрез отказалась.
Обозлился дед, попрекнул: «Ишь, какая честная! А как по огородам чужим воровать? У кого что пропадет-все говорят: «То девчата Данкевы украли. Больше некому, какой с них спрос: ни отца, ни матери». А по дворам ходила, попрошайничала - не помнишь?! Забыла, как побиралась?!»
Ответила девочка немолодому человеку: «Да, побиралась. Было. Но не воровала!» Проглотила Валя обиду, сдержалась, не заплакала.
И ключей не дала.
Жизнь заставляла Валю учиться деревенским премудростям на ходу. Некогда и некому было проводить занятия. Страна, истекающая кровью, требовала хлеба.
Смышленая девочка запомнила, как нужно заводить трактор, и ее посадили за штурвал. Работала Валя до упаду, летом было тепло даже в жиденькой одежке, а с первыми заморозками околевала она на холодном ветру, да под дождем, да под снегом.
Особенно мерзли руки и ноги, прикасавшиеся к металлическим частям трактора. Однажды, в особо холодный день, босая трактористка вернулась домой, намерзшись в поле до полусмерти. Она не согрелась за ночь, и к утру ею овладело такое равнодушие к собственной судьбе, что Валя не вышла на работу. Однорукий сосед-бригадир вошел в их хату и приказал собираться в райцентр-в тюрьму. По законам военного времени невыход на работу карался тюремным заключением. Валя не стала упрашивать бригадира пощадить ее, она покорно залезла в бедарку-двуколку, и они поехали. Ехали молча, и все десять километров пути за ними бежала сестренка Надя. Она кричала, размазывая слезы: «Дядька, отпустите Валю. Нянька, не уезжай!»
Бригадир привез Валю к зданию милиции, сдал дежурному и уехал домой. Валю заперли в сарай, а за забором кричала и плакала младшая сестра: «Отпустите няньку. Она не виноватая.»
Ранним утром следующего дня Валю повели на допрос. В комнате за столом сидел старенький седой человек. Прокурор.
Он спросил фамилию и, услышав ответ, поднял на девочку глаза.
Длинноногое несуразное существо в солдатских штанах и гимнастерке стояло посреди кабинета. Кажется, дунет ветер и унесет из комнаты это исхудавшее до прозрачности босое создание...
«Папу твоего не Сидор ли Корнеич звали? Знавал я его. Отменных племенных коней выращивал твой отец. А сейчас он где?» «На фронте. Известий нет.» «А мама-Анна Николаевна? Как у нее дела?» «Погибла мама.» «Почему ты на работу не вышла?» «Холодно было. Ноги к железу прилипали.» «А под окнами что за девочка кричит? Не тебя ли зовет?» «Сестра младшая.»
Прокурор велел позвать Надю. Заплаканная, дрожащая от холода и переживания девочка не могла говорить. Стуча зубами о край кружки, она выпила немного воды и чуть-чуть успокоилась. Прокурор продолжил расспросы, а потом велел вызвать машину, посадил в нее девочек и поехал в Россошь. Подъехал к хате, комнаты осмотрел, а потом-к сельсовету, спросил у Вали: «Кто председатель сельсовета?» «Дядька Сережка Королев.» Вышел прокурор из машины, девочкам велел за собой идти. Председатель был на месте. «Детей знаешь?» «Знаю,»-вытянулся перед начальством председатель. «Сколько всего сирот в хуторе?» «Да вот они одни!» «А у тебя дети есть?» «Есть. Две дочери.»
Задергалось лицо у прокурора: «Как же ты позволил девчонке работать босой на морозе? У нее ноги к железу примерзают! Сироту не жалко? А чего ж ты свою старшую на трактор не посадил? Как вам не стыдно: они одни во всем хуторе круглые сироты, а вам и дела нет!»
Не было ответов на все эти вопросы у председателя. Молчал, глаза опустив.
«Трое сирот на весь хутор!-продолжал прокурор.-Вот так поступишь: чтобы дети были одеты и обуты, дров привезите, в хате порядок наведите. Из гособеспечения выделяйте ежемесячно сахар, масло и хлеб. Корову их в колхозное стадо заберите до отела.»
Стоял председатель перед прокурором, головой кивал.
Прислал колхозниц, помазали те в хате, побелили. Портной Иван Галушкин сшил маленькие фуфаечки и шапки. Сапоги выдали.
Седой прокурор приезжал в хату каждый месяц, интересовался, как девчонки живут, как на работе дела.
Успокоился, когда увидел, что на валином тракторе красный флажок за перевыполнение нормы появился, а на голове-красная косынка: за ударный труд повязали на районном собрании.
Уехал прокурор, понял, что в нужную и надежную колею вошла жизнь девчоночья. Вернулся к своим нелегким делам добрый человек: соблюдать законность, верно служить своему народу, не только карая, но и милуя. Настоящий человек был. Царствие ему небесное. Девчоночья благодарность искупит многие грехи его…
Окончилась война, вернулись хуторские мужики. Один из них и поведал, что погиб валин батя под далеким южным городом Николаевом. Высунулся из окопа, а пуля-прямо в голову. Сильно немец бил. Не до панихид было, так что в том окопе и прикопал земляка солдат.
Спустя несколько лет пришли в валину хату люди в штатском. Все выспрашивали о квартиранте-немецком прихвостне дядьке Степке Елизарове. Рассказали сестры все, что знали. Как над людьми издевался, какой ненавистный был. Как на их глазах застрелил раненого красноармейца дядю Ваню из Краснодара. Просил дядя Ваня ради своих троих детей не убивать его, на колени перед извергом стал. Не пожалел тот, застрелил раненого, не обращая внимания на стоящих неподалеку детей, остолбеневших от ужаса, ногой с обрыва спихнул теплое еще тело... С немцами злодей ушел.
Выслушали степенные люди, а потом стали осматривать хату и подворье. В комнате квартиранта из-под кирпичей, на которых стояла тяжелая кровать, к удивлению девчат много бумаг извлекли. Что за бумаги, и что в них написано-неведомо. Только через короткое время вызвали Валю и старшего брата Колю в Шахты, где судили того самого Степана. На очной ставке скользнул равнодушным взглядом Степан по лицу Николая: «Не знаю такого, не встречались, первый раз вижу!»
От этих слов Коля вскипел: «Ты не помнишь, а я тебя навсегда запомнил!»
Долго суд шел, плакали и кричали люди в зале, припоминая изуверу совершенные им злодейства. Какой приговор вынесли предателю-не знает Валя, не вызывали их с братом больше, а сами они на суд не ходили: слишком тяжело прошлое ворошить, и так раны не затянулись.
«Валентина Сидоровна!-спросила я у сухощавой, до сей поры стройной женщины.-А кому Вы больше всех благодарны? Кому хотели бы сказать спасибо за помощь, за то, что выжили в то нелегкое военное время?»
Зачем спросила, ведь ответ я знала. Почти наверняка.
Ну, во-первых, конечно же, прокурору, пожилому человеку, не побоявшемуся ответственности по законам военного времени, спасшему от лагерей и тюрем босоногую девчонку, сироту круглую. Во-вторых, соседке, что делилась молоком от своей коровки, чем младшую сестру Надю спасла. В-третьих, сердобольным соседям-хуторянам, которые бросали в сиротскую суму картофелину или кусок хлеба от своего скудного семейного стола и дали возможность не умереть с голоду двум девчонкам.
Тетя Валя долго молчала.
Протирала толстые линзы очков, поправляла головной платок, засовывая под него выпавшие пряди, переставляла с места на место тарелки, а потом, откашлявшись и вытерев тыльной стороной ладони покатившиеся в очередной, в который уже раз, за время этого нелегкого нашего разговора слезы, сказала твердо: «Благодарная я колхозному бригадиру за то, что арестовал меня тогда и в тюрьму отвез. Если бы не тюрьма, то померли бы мы с Надькой в ту зиму. А так прокурор пожалел, и хату помазали, и одежу справили, и коровку сохранили в колхозном стаде, и еды какой-никакой давали каждый месяц. Вот ему всю жизню благодарная буду… дядьке Степке Сахно. Что в тюрьму посадил…»
Загадочная женская душа, простившая непростительное, увидевшая в содеянном руку судьбы. Не буду спорить, Валентина Сидоровна. Это-Ваше мнение. И Вы, как никто на свете, имеете на него право.
Страна не забыла своих героинь. Она увековечила их трудовой подвиг.
Памятник бабам, тянущим плуг, стоит на трассе М-4 «Дон» у поворота в сторону города Миллерово, что в Ростовской области. Обветшал, правда, памятник, образовавшиеся в нем дыры незатейливо забиты случайными листами металла, да и ступени к памятнику совсем развалились…
Давным-давно закончилась война, и по окрестным полям движется современная сельхозтехника, окрашенная в яркие радостные тона, в кондиционированных кабинах управляют рычагами с пневматикой внуки и правнуки тех женщин, а они, две ростовские бабы, продуваемые ветрами насквозь, в тяжеленных кирзовых сапогах, все тянут и тянут непосильную железяку, чтобы уронить во вспаханную почву считанные зерна, да накормить хлебушком своих исхудавших детей-галчат и всю ту громадную Родину, которая только на их плечах и держалась. Хрупких, девичьих, женских…
Расширили трассу федерального значения к предстоящей олимпиаде, траву на откосах посеяли, радует глаз гладкое полотно дороги, разноуровневые удобные развязки.
Только на памятник денег не хватило…
Нет у подножия ярких клумб, не приезжают молодожены возлагать цветы. А надо бы засадить прилегающую территорию розами, аромат которых разносился бы вокруг, хотя бы по одному кусту на каждое женское имя ростовских хуторянок. Этот куст-Анастасиям, этот-Надеждам, а этот-всем Прасковьям. Им ведь не дарили роз при жизни. Не до того было...
Забыт памятник. Заброшен. Давно улетели светлые душеньки сельских тружениц военных лет в прозрачную синь и прощают оттуда, с горних высей, беспамятных потомков, которые и имена-то своих предков позабыли.
«Главное, чтобы детям и внукам полегче жилось,-сказали бы они простые и мудрые в своей искренности слова.-И чтобы не было войны. А мы-ничего, уж как-нибудь…»
Доедает ржавчина высеченные на памятнике слова: «Никто не забыт, ничто не забыто». Эх, покрыть бы их самым дорогим и ярким золотом, тем, что купола церковные золотят, чтобы сверкали они далеко-далеко, напоминая людям, что жив народ до той поры, пока помнит своих предков…
Без толку искать на памятнике имена тех, кому он поставлен. «Труженицам тыла»-вот и весь сказ. Никому конкретно, получается. А, следовательно – всем, ушедшим и ныне здравствующим, кто на самом деле тянул нелегкую сельскую лямку: пахал, сеял, косил, растил скотину, Родину кормил.
Так что если случится Вам ехать по трассе М-4 и увидеть на повороте в Миллерово этот памятник - посигнальте в нарушение всех дорожных законов в честь тружениц тыла.
Вечная память им, несчитанным и неназванным, и наш низкий поклон. До самой земли, руками их выкоханой.
Памятник посвящен подвигу матерей, тружениц, обеспечивших победу Родине в годы Великой Отечественной войны. Скульптурная группа изображает двух женщин, тянущих плуг, символизирует безграничное трудолюбие и жизнестойкость, великую мудрость и веру в светлый завтрашний день. Скульптор – Г. К. Холодный. Открытие памятника состоялось в 1982 г.
Скульптурная группа «Трудный хлеб» (в 100 м от трассы М-4 по ходу движения) Координаты GPS N 48.89970 E 40.45853
Отец мой из многодетной семьи деревенской под Полтавой, от голода подался в ремесленное в Дружковку. На токаря обучили, одёжу справили, умереть с голоду не дали. Ушёл в армию и остался там ибо в армии надёжно со снабжением. И служил Родине до самой её смерти... И у матери под Сталинградом было не легче... Здоровья Вам родные. Простите меня за всё!
Это сообщение отредактировал Краснодарец - 21 июл 2016 в 23:13
Да, именно этот памятник. Писала рассказ в подарок Сидоровне к 9 Мая, чтобы напечатали в тарасовской районке, чтобы близкие-знакомые знали, кто с ними рядом ЕЩЁ живет. Напечатали... Получилось два десятка обрубленных предложений, под которыми -стыд какой-фамилия моя. Но я подарила Валентине Сидоровне распечатку на хорошей бумаге. На вечную память.
Да, именно этот памятник. Писала рассказ в подарок Сидоровне к 9 Мая, чтобы напечатали в тарасовской районке, чтобы близкие-знакомые знали, кто с ними рядом ЕЩЁ живет. Напечатали... Получилось два десятка обрубленных предложений, под которыми -стыд какой-фамилия моя. Но я подарила Валентине Сидоровне распечатку на хорошей бумаге. На вечную память.
Фото её выложи! Без фото рассказ не полон. Есть такое направление исторической науки как "устная история". То что не записано в документах. То что только ты можешь записать. Должна записать. Обязана...
Это сообщение отредактировал Краснодарец - 21 июл 2016 в 23:25
Простите великодушно-не понравилось. Совсем. Читала другую Вашу вещь, если не ошибаюсь, про ведьму - мне очень лепо показалось. А этот рассказ....Именно в силу заурядности и правдоподобности, и даже обыденности описанного *то есть-я безусловно верю, а не "не верю", как Станиславский* именно в силу этой простоты рассказ потерялся. Мне кажется, это был тупо перессказ случая из жизни, лишенный драматургии напрочь и лишь сдобренный скупыми, набившими оскомину, штампами.
Я встречу с этим Колей запомнила на всю жизнь. Ничего не стала додумывать, драматизировать и нагнетать. Штампы-это наша жизнь, к сожалению, такая, зачастую, бездарная проза, которая, по сути, и есть самая страшная трагедия. "Был хороший-начал пить-стал плохой". Так бывает, знаете ли, и мне, тогда совсем ребенку, показалось, что мама безжалостна и жестока к когда-то своему ученику. Она просто что-то сказала ему, не увела от дружков, а ушла. А я все оглядывалась и ждала. Хорошо, что есть отклики, любые, это для меня важно. Спасибо.
И Вам спасибо за адекватность восприятия. Знаете, наверно душа протестует против таких вот насмешек судеб и непременно требует, чтобы, если уж у кого то жизнь летит под откос, то к тому должны быть пред"явлены непреодолимые жизненные форс-мажоры. А между тем, люди обоих полов зачастую спиваются монотонно, бездельнически, валяя дурака, а не от постигших их тягот. Вы правы, одним словом.
Tala13 Спасибо тебе! Как у тебя получается-будто сама рядом была! Давно ничего такого пронзительного не читывал.Именно так,трудно,но честно жили наши родители в те нелегкие годы.Сейчас уходят они,а нынешнее поколение и не представляет,как тяжело выживали их дедушки и бабушки.Низкий поклон за талант твой и умение так рассказать о прошлом народа нашего! Душу разбередила мне не по детски.
Тоже читаю ваши рассказы. Наивно-детское восприятие действительности, под настроение мне очень нравится В рассказах нет шоу, но именно меня и привлекает.Спасибо)
Соседская малина буйствовала. Она бесстыже наливала прозрачным ярким соком ягоды и просовывала свои тяжелеющие ветки меж штакетинами забора. Мама пропалывала огород, я помогала, как могла, а именно-старалась не мешать.
С этой целью я посидела в духоте брезентовой палатки, установленной в огороде братом, обежала несколько раз вокруг грядки, на которой малахитово зеленел горох "зубарик", облазила все находящиеся в саду деревья, но взгляд мой так и упирался в малиновые заросли.
Удивительно, что мама ни разу даже не повернулась в сторону зреющих ягод! Наверное, она просто не любит сладкое. Мама всегда говорит мне, когда я пытаюсь поделиться конфетой или мороженым: «Не люблю сладкого! Тем более, что от него портятся зубы.»
Зубы у мамы великолепные. Не поспоришь.
Почему же тогда мама покупает вредные сладости мне? Не утруждая себя долгими размышлениями, я малодушно съедала нежное пирожное с розовым цветочком сверху. И потом: молочные зубы все равно выпадут. Стоит ли, в таком случае, их беречь, отказывая себе в сладком?!...
Может, к тому времени, когда у меня вырастут настоящие костяные зубы, мне уже расхочется и мороженого, и конфет, и этих восхитительных пирожных, которые продаются в городской «Кулинарии». Как маме.
Рассуждения не мешают мне смотреть в сторону чужой малины. Голова, как противовес флага флюгера метеостанции школы, в которой учительствует мама, все время поворачивается в сторону дующего ветра.
Мой ветер в данный момент пахнет малиной…
То, что находится за забором - чужое. И неважно, как забор выглядит, пусть даже он-просто протянутая от колышка до колышка веревочка.
Чужое нельзя брать.
За межу нельзя заходить.
Однажды, во время весенних работ в огороде я случайно забросила на соседский огород свою шапку с помпонами.
Ну, как случайно... Бросала вверх, шапка, взлетая, одновременно вертелась вокруг своей оси, помпоны тоже вращались, ленты развевались! Красота, одним словом! Пару раз шапка шлепнулась на землю неподалеку от меня, несколько раз зависла на ветвях деревьев, а потом упала в соседском саду. Тут без маминой помощи уже не обойтись...
Я бы могла перелезть через забор и забрать головной убор, но мама не разрешила мне этого делать и пошла к соседям с просьбой перебросить мою шапку обратно. Добрейший дед Яша быстренько вернул мне вишневую бархатную шапку и все сокрушался, что в этот момент его не было в огороде, и маме пришлось совершать столь длинный путь.
Малина…
Тезка моя. Так меня дразнят. Не люблю это слово-дразнилку!
Из случайно услышанного разговора мамы с кем-то из взрослых я узнала, что можно изменить и имя, и фамилию. За деньги. Поразмышляв над сим фактом, я пришла к выводу, что здорово огорошу тех, кто меня называл «малиной».
Я просто сменю фамилию!
Тогда уже не надо будет гоняться за Вовкой, который дразнит меня: «Малина! Калина! Калина-малина!» Я просто скажу: «У меня теперь другая фамилия!» Вот он удивится! И даже если будет продолжать выкрикивать дразнилки, загнанный, как белка, на дерево, это не будет иметь ко мне никакого отношения.
Потому что я – уже НЕ Малина!
Стоит это, конечно, сумасшедших денег, аж целых десять рублей, что для меня - сумма заоблачная.
Тем не менее, я решила копить деньги.
И начало этой суммы у меня уже было: весной я нашла пять копеек.
По пути из школы мы зашли к маминому нерадивому ученику. Маму тут же обступили другие родители, а я, зная по опыту сколь продолжительны эти стихийно-летучие родительские собрания, отошла в сторонку и стала обследовать окрестности. Окружающее пространство представляло собой узкую улочку с уходящим в перспективу бесконечным частоколом неструганных досок заборов по обе ее стороны, и только куча песка нарушала сей однообразный вид.
Разговор был в самом разгаре, к калитке уже вывели виновника нашего путешествия-белобрысого веснушчатого толстого пацана, и взрослые принялись его стыдить и пугать неутешительными прогнозами его будущего в случае продолжения движения в направлении выбранного вектора поведения.
Пацан опустил голову, изображая покорность року, и взрослые умерили пыл, видя просветленное раскаяние отрока.
Я пацану не верила. Очевидно, этому способствовала моя не по годам развитая прозорливость. Или то, что за спиной в мой адрес был сжат крепкий веснушчатый кулак.
Не знаю, что больше повлияло на мою уверенность, что посулы взрослых не замедлят исполниться, но я резко приняла влево от пацана и оказалась у самого основания песочной горы.
Некоторое время в нашем южном краю держались морозы, потом была привычная оттепель, потом вновь изрядно подморозило, а в этот день солнышко грело совсем по-весеннему. Снег, замучившись от бесконечного перехода из одного агрегатного состояния в другое, плюнул и напоследок окончательно обратился в лед.
Песочная гора находилась в прозрачном ледяном саркофаге, отражавшем солнечные лучи в полном соответствии с законом, где угол падения равен углу отражения, но по молодости лет я не знала этих законов и элементарно ослепла от радужных лучей. Потерев глаза, я посмотрела вниз и увидела замурованную во льду монету.
ПЯТЬ КОПЕЕК! Медная монета нагрелась на солнце и уже частично освободилась от ледяного плена, растопив окошечко чуть меньше своего диаметра.
ПЯТЬ КОПЕЕК! Пирожок с повидлом ясно замаячил, благоухая на всю улицу и лишая меня выбора своим румяным видом.
Я приложила немало усилий, чтобы вызволить монетку из ледяной скорлупы, и холодный пятачок скользнул в мой карман.
Я была на пути к заветной сумме в десять рублей.
Какую же фамилию мне выбрать?!
Спустя некоторое время я нашла настоящие деньги. Мы торопились с мамой к электричке, чтобы уехать в город Армавир, где мама училась в институте. Мы уже почти бежали, когда в уголке, образованном тротуарной плиткой, я увидела сложенный пополам желтенький рублик.
Вот так находка!
Мама отошла достаточно далеко и остановилась, чтобы меня дождаться. Я же подняла эту бумажечку и бросилась к ней, желая обрадовать находкой.
Меня очень удивила реакция мамы. Она перестала торопиться и стала оглядываться. Зачем?! Пять утра, еще толком и солнышко не взошло, людей – никого!
Мы опаздывали, а мама все оглядывала окрестности.
Наконец, она взяла деньги, и мы продолжили путь к знаниям. Мама часто оборачивалась назад, а я все не могла понять причину ее вздохов. Складывалось впечатление, что мама не рада обретению немалой денежной суммы, свалившейся в наши, а, точнее, в мои руки по воле небес.
У нас появился рублик! Когда происходило что-то приятное, бабушка-одесситка говорила: «Бог дал!», когда что-то терялось, то:«Бог взял!»
Бог нам дал рубль, а мама недовольна!
Вот опять оглянулась и вздохнула. Мы сворачиваем к вокзалу. Теперь уже оглядываться незачем, место находки не увидишь. Мы с мамой залезаем в вагон электрички по высоким железным ступеням, садимся на скамью, и мама разворачивает рубль.
А там, внутри-еще один! Я нашла ДВА рубля! Уррра!
Меня распирает гордость: я принесла в семью деньги!
Меня можно понять: для человека, находки которого ограничивались, в лучшем случае, красивой конфетной оберткой, это была неслыханная удача.
Я уже приготовилась к похвалам и обещаниям купить, например, не одну, как обычно, а две или, скажем, десять вафельных трубочек с кремом в армавирском привокзальном буфете.
Ох, и вкусные трубочки там продаются! А крема внутри сколько! Только нужно есть, не теряя контроля за противоположным концом трубочки, а то оттуда запросто часть крема может вылезти и плюхнуться на землю. Чего скрывать, был у меня такой опыт...
Мама всегда покупает вафельную трубочку, чтобы мне было чем заняться, пока она сдает зачет или экзамен. Сколько времени я провела в темных коридорах пединститута!
Детская память сохранила необычные имена некоторых преподавателей: Арташес Тарвердович Худовердов - начальная военная подготовка ("Здравствуйте, товарищи!" "Здрасть, Арташес Тарвердович!", попробуй, выговори быстро это имя с отчеством!); гроза заочников-мужчин, имевших неосторожность явиться на экзамен после вечеринки, Аврора Павловна Корчагина - научный коммунизм; молоденький розовощекий юноша Хлопчиков-иностранный язык, потерявший дар речи после пары фраз, произнесенных моей мамой на немецком, как ей казалось, языке, которому обучал ее в сельской школе бывший солдат первой мировой войны...
Однако, вместо того, чтобы радоваться и отмечать необыкновенные способности дочери, мама опять принялась вздыхать и качать головой!
Соседка напротив, окруженная соломенными корзинами, поинтересовалась причиной маминого плохого настроения, и мама обрисовала утреннюю ситуацию без особого энтузиазма: мол, шли-шли и денежку нашли…
Тетка заерзала среди своих корзин и начала радоваться за нас: два рубля с утра! А вот она, например, как проклятая, нагрузилась овощами спозаранку, чуть руки не оборвала, тащила, и теперь еще неизвестно, купят ли у нее все или придется что-то обратно тарабанить с армавирского рынка. На своем горбу. И все-из-за лишней копейки! А тут-два рубля. Целых! С утра! Везет же людям…
Вот сейчас мама скажет тетке: «Это Наташа нашла деньги!» И тетка восхитится.
Чтобы закрепить эффект я сползла с сидения и тщательно осмотрела пол вагона. Неплохо было бы залезть под скамейку, чтобы увеличить угол обзора… Вон сколько людей в электричке. Входят, выходят. Вдруг кто-то в этой суматохе еще денежку обронит!
Но мама велела вылезти и не собирать всю пыль.
Обидевшись сразу за все, я забралась на скамейку и уставилась в окно.
Мама все еще держала деньги в руках. «Как подумаю, что испытал человек, потерявший эти рубли, так и радоваться неохота,-поделилась она мыслями с попутчицей.-Может, это последнее, что у него было. Может, ему теперь хлеба купить не на что. Не люблю я такие находки. Плаканные это деньги.»
Деньги плаканные… Как это?
«Та може Вам приехать, та поискать того, кто те деньги потерял?»-предлагает тетка и смеется.
«Нет, искать не будем, конечно,»-говорит мама.
И опять вздыхает. Огорченно.
Я тоже вздыхаю. Облегченно.
А по поводу смены фамилии…...
Я подумаю об этом завтра.
Так сказала задолго до этой ситуации одна тетя с заковыристым именем Скарлетт. Тоже, поди, дразнили...
Мне еще только предстоит встреча с ней, а пока за окном проплывают кубанские пейзажи, в стекле отражаюсь маленькая я, которая может в любую минуту прижаться к маминой руке.
«Ну, ты чего, заяц?»-спросит мама. «Ничего, я просто так,»-скажу я.
И опять прильну к окну, иногда обращаясь к отражению в нем худенькой темноволосой женщины, склонившейся над раскрытой книгой.
Я как-то ездил в одну "непризнанную республику". Не воевать - понять. Там разные люди были: и хорошие, и не очень. И вообще, может быть уже не люди. С разными проблемами и обстоятельствами. Те, которым протянул бы руку с уважением я и те, которые, может быть не стали бы протягивать её мне, впрочем уважать бы я их меньше от этого не стал. Кому нужна была помощь и кто в ней не нуждался, а мог сам помочь кому угодно. Были и другие. К счастью не так много. Разные люди с разными обстоятельствами. Но почему-то больше всех мне запомнился тихий скромный молодой парнишка, работающий в столовой. Он никогда не жаловался, да и вообще, молчалив был. Но чувствовалось как его это все, не знаю, как правильно сказать. Тяготит? Не нужна ему была эта война. Вся эта политика и все остальное. Не его это было - взрослого мира, не его... Повторюсь, он не жаловался - работал. А ещё они с другими детьми в общежитии устраивали какие-то вечеринки, бегали по лестницам на свидания, пока я курил на площадке. Жили в общем такой вот обычной детской жизнью. А за окнами бахало. Почему-то мне это больше всего запомнилось.
"Хорошие сражаются с добрыми, всем мешают правильные", паразиты на всём этом паразитируют. А больше всех от всего этого страдают невиновные. Заложники чужих споров и идей...
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
В рассказах нет шоу, но именно меня и привлекает.Спасибо)
yaplakal.com