На самом деле самая первая, которая революция внутренняя, она очень давняя проба пера, сырая наверное и не связана практически никак с другими. Да по сути их все можно читать в любом порядке. Вот "нас больше нет" она да, связана и описывает события произошедшие до того, как Зор отправился в свой Путь. Но строгого порядка нет в их последовательности
Это сообщение отредактировал ДедМитрич - 14 фев 2021 в 10:28
- Табуны найти нужно, а, Урус-Зор? Твои ноги длинны и крепки, мои же не поспевают следом, - бубнил Качудай, сидя у костра, нервно сжимая тюк тряпья, который волочил с собой от стана. Солнце уже исчезло за хребтом, и плотные сумерки накрыли округу. Двое путников отдыхали после дневного перехода. С момента, как покинули лагерь степняка, шли на север в надежде отыскать следы Яра, ушедшего к истокам Вишьи. Качудай был немного слаб, не то от болезни, не то от навалившегося груза событий за прошедшие дни, но даже Зор заметил, что порой веселый, с привычной улыбкой степняк заметно поник, и от прежнего задора не осталось и следа. - Прости, Урус, что обманул! – Бурчал насупившись Качудай. - В чем же? – Приподнял бровь Зор, про себя обрадовавшись, что степняк наконец-то заговорил. Весь день он хранил полное молчание, что было ему не свойственно и Зор уже начал переживать. - Чапат-шарам ты так и не испробовал и алдык-бай не испил, но я обещаю, Урус-Зор, если в Сарихафат попадём, отведаешь самый лучший, верь мне! - Верю, Качудай, верю, - улыбнулся Зор. Ему было сейчас особенно жалко сирха. Он чувствовал, что тот старался искренне оправдать себя, исполнить хоть одно своё обещание, которых скопилось уж множество, но никак не выходило, словно кто-то решил посмеяться над словом степняка, и это сильно задевало его чувства. – И ещё один раз прости, Урус… - Сирх осекся, чуть задергалась щека под левым глазом. Он тяжело вздохнул, утер лицо чумазой рукой, – Прости, Зор, что стана моего нет больше, и он не сможет подняться против бекетов черных, – Голос Качудая чуть дрожал, а взгляд он прятал в землю, рыская по гранитно-угольной крошке, устилавшей подножие горы, у которой они остановились на ночлег. – Твоё слово свободно, Качудай, не неволься им, верь и ты мне… – Нет! – коротко отрезал степняк, – Я слово дал, и суть мне не нести, коль не смогу слово данное сберечь, Урус! Я обещал тебе отплатить, когда золото моё ты не принял за жизнь оставленную, я слово дал, хоть ты и не поверил. Знай, великий Урус, что сирх всегда слово несет до конца, пока не исполнит его и только Гаруда вправе нарушить то слово, призвав к себе до его исполнения! – Качудай заметно нервничал, сжимая крепко тюк, лежавший на коленях, - Ты отказался от всего и я словом не связан был больше. И знаешь, Урус-Зор, никогда в жизни никому не отдал бы это, но почему-то тебе тогда предложил, а теперь понимаю, это Гаруда устами моими говорил, и это твоё изначально, великий Урус! – Качудай медленно стал разворачивать тюк - тряпицу за тряпицей, отвернул, убрал, бережно складывая рядом замасленные тряпки, мелкие шкурки каких-то зверьков. Появилась хорошо выделанная беленая кожа, перевязанная бечевкой, она была уже чиста, будто только из дубильни. Скользнули петли, еще слой, другой. Обёрток было много, и с каждой, огромный тюк медленно уменьшался в размерах, а сирх всё разматывал и разматывал, словно проникаясь моментом, будто совершая одному ему известный ритуал. Он медленно каждую поглаживал, затем аккуратно отворачивал и снова гладил. Наконец скользнула последняя, оставив в руках длинный белый камень, толщиной с ширину ладони, сплошь украшенный какими-то символами, узорами. В пламени костра тот камень создавал красивые отблески, переливаясь с белого на едва заметный голубоватый цвет, и казался полупрозрачным, едва проявляя расплывчатый темный силуэт в своей толще. - Прими Урус-Зор своё по праву! – Качудай поднялся и на вытянутых руках поднёс подарок гарийцу, сидевшему у противоположной стороны костра, положив рядом. – Знай, Урус, Качудай слово несет, пока не исполнит! – Сирх уселся на свое место и внимательно уставился на Зора, в ожидании и будто в каком-то предвкушении. – Что это? – Лунный камень! - Шепотом, полным благоговения ответил сирх, - Сам Гаруда крыло своё приложил к нему и в дар пращуру моему оставил, наказав хранить до прихода Великого Собирателя Земель. Кто тот Собиратель, неведомо мне ныне, да и дарбы уж рьяно топчут наши травы, поэтому не смогу сохранить, уж лучше ты, Зор, прими. К тому же слово я отдал тогда тебе и Гаруда за ложь не простит, а я отвечу, коль спросит Большекрылый, не убоюсь в трепете, а в смелости поведаю, что Урус не менее достоин был, он поймёт, ты не думай, – усмехнулся Качудай. – Мне отец его передал, ему дед, тому прадед, а я уж сыну должен был оставить с наказом, да видать не судьба... Недаром тогда тебе пообещал в плату, когда ты жизни нам оставил, точно Гаруда за язык словно потянул и ведь прав был, а, Урус? – Сверкал зрачками степняк в отблесках пламени, довольно улыбаясь, что наконец-то исполнил хоть одно своё обещание и был сильно горд от этого. Зор внимательно разглядывал идеально отполированную поверхность длинного бруска. Он всматривался в каждый символ, в мельчайшие детали и понимал, что видит ту самую картину, которую ему показывала Тарайя – карту мироздания, где были пути и земли, где миры соприкасались и разделялись. Изображение было примитивным, по сравнению с тем, что довелось видеть вживую, но суть была ясна. Зор касался узоров и пальцы слегка покалывало. До того прохладный камень вдруг стал теплеть и еще ярче светиться. Будто зная, что нужно делать, Зор дотронулся вскользь каждой путеводной нити, прижал ладонь к центральному излучению, слегка надавил и камень, разделившись надвое, раздвинулся. Верхняя часть скользнула тонкой крышкой, Зор ее отложил в сторону, восхищенно разглядывая содержимое. До краёв длинный ларец был заполнен прозрачной жидкостью, а в ее толще покоился клинок в ножнах с изящной тонкой рукоятью. – Урус-Зор, Гаруда поистине благоволит тебе! – Подскочил со своего места Качудай, – Никто еще не смог так сделать, а ты смог! Тебе Большекрылый ответ даровал! От самого первого пращура, которому достался лунный камень, мы все пытались его вскрыть, но ни у кого не получилось, – Качудай был восхищен увиденным. Он подсел ближе к Зору. Часто дыша от волнения, протянул руку, коснулся прозрачной жидкости, тут же отдернул назад, – Эх-ты! Будто пламень, а не вода, - судорожно дул он на обожженный покрасневший палец и тряс им. Ожег был самый настоящий, но спустя мгновение он исчез вдруг. Степняк удивленно разглядывал руку, не понимая ничего и не усвоив урока, снова сунул её в жидкость. – А-ах! – вскрикнул он снова, тряся покрасневшей кистью. - Уймись, сирх! – тихо, но требовательно рявкнул Зор. Кристально прозрачная жидкость абсолютно не имела запаха. Её водная гладь была покрыта легкой рябью, почти незаметной. Зор протянул руку, задержав над поверхностью на мгновение и уверенно погрузил. Несмотря на неудачные попытки Качудая, он был почему-то уверен, что ничего подобного с ним не произойдёт, это было очередной истиной внутри разума, не знанием, а именно истиной, новой и не первой за последнее время. Он знал, что должно быть именно так, а почему, совершенно не имело никакого значения, ибо истина не нуждается в вопросах и ответах, она просто есть. Жидкость вдруг заискрилась мелкими яркими всполохами и стала быстро исчезать, будто проникая в кожу и Зор даже что-то такое почувствовал – по всему телу начиная от руки, прокатилась мелкая приятная дрожь, исчезнув вместе со странной водой. Ножны были угольно-черного цвета, с синеватым отливом, а всю поверхность покрывали тонкие золотые нити, повторяющие точь-в-точь карту, что и на каменном ларце, только гораздо мельче, что чтобы их разглядеть, приходилось тщательно вглядываться, а издали казалось, словно уголь искрится золотыми жилами. Такая же иссиня-чёрная рукоять, была бархатистой на ощупь, приятно ложась в руку. Зор потянул, с характерным звуком показалось основание лезвия, сверкнув в отблеске пламени. Он медленно вытащил весь клинок, уставив изящное тонкое лезвие перед собой остриём в небо. Меч был чуть длиннее, чем у степняка, но прямой, как стрела, гораздо тоньше и очень легкий, словно и не из металла выкован. Он был чем-то похож на меч Варра, такой же тонкий длинный, но цвета необычного. Качудай с открытым ртом наблюдал за этим, как ему казалось сакральным ритуалом, и старался запомнить каждый миг, запечатлеть в своей памяти хоть малейшее движение, образ, это было важно для него. - Лунная сталь! - протяжно прошептал степняк, жадно всматриваясь в блеск странного темного метала. Было ли это железом, или каким невиданным материалом, в том он не был уверен. Лезвие отдавало черным блеском, что такого Качудай даже припомнить не мог никогда, и был ли это блеск? - Перо из моего сна, - вдруг произнёс Зор, коротко взмахнул им, свистнул рассекаемый воздух и убрал обратно в ножны. – Я видел его в том сновидении. Тот человек выдернул его из своего крыла и воткнул передо мною в землю, оно было точно таким же, я это четко помню. - Перо Гаруды Большекрылого - сталь лунная, - отозвался тут же сирх и бухнулся на колени, уткнувшись лбом в землю, затем поднялся, протянув руки к ночному небу, – Хвала не ведающему границ, хвала Гаруде, миры вершащему! – Он снова бухнулся, поднялся, – Дожил! Наконец-то! Не посрамим родную землю, Урус-Зор! Костьми ляжем, но исполним заветы, данные нам свыше! – Кричал Качудай в темноту и снова кланялся, поднимался, а его глаза блестели, они горели жаждой познания и свершений, самоотдачи. В этот миг он готов был на всё, в этот миг сирх испытывал некое откровение, за обладание которым, готов был незамедлительно пожертвовать жизнью. Зор наблюдал за ним с легкой улыбкой и снова радовался. Он буквально видел, ощущал чувства степняка, и они были впервые чисты, самозабвенно жертвенны. Зор ещё не совсем утратил свои способности видеть истинную сущность человека и ощущал дух степняка очень явно сейчас, и этот дух впервые проникался маленькой искоркой, словно откуда-то из собственных глубин к нему пробивался едва различимый тусклый свет, но он был свет, а это главное. Пусть не совсем то, что хотел, не совсем так и не в тех условиях, но это происходило, это было маленькой победой, очень трудной, оттого особенно важной. *** – Ты только скажи Яру вашему, чтобы не сильно гневался на Сарихафат. Сейчас дарбов если не остановим, туго придется, – Качудай мелко семенил следом за Зором, как всегда не поспевая и всё утро без умолку говорил. – Не бойся, гарийцы гневаться не умеют, – усмехнулся Зор. Они шли по невысокому гребню зеленых холмов на север, иногда спускаясь в низину к границе степи, какое-то время двигались по равнине и снова поднимались, осматривая окрестности. Зор сжимал в одной руке своё новое оружие и постоянно пытался его как-то поудобнее приладить, но все было тщетно, так как до сих пор на нем из одежды были только штаны. – Я давно уж ничего не боюсь, Урус, и путь мой один, будь, что будет. Сам Гаруда направлял стопы мои следом за тобой, но я глуп был и не понимал ясного, теперь же разум мой чист, как капля алдык-бая! Эх, Урус, а мы так и не испили этого благодатного напитка, – раздосадовано качал головой сирх. - И Большекрылый наши стопы правил в Гарию не просто так. Он знал обо всём, и не мог сыновей своих храбрых оставить без священной битвы! – Вы смерть несли в Гарию, и путь пустым был, помни всегда это, сирх, помни обязательно, это очень важно! Я не хочу тебя винить и не сделаю этого никогда, я лишь хочу, чтобы ты не забывал об этом. – Зор остановился и пристально посмотрел в глаза степняка, схватив будто клещами взгляд того против воли, что Качудай на какое-то мгновение испытал некий странный страх. Чувство было новым, до того неведомым разуму сирха и оно было даже противнее страха обычного - оно побуждало спрятаться, убежать, стать маленьким и невидимым, только бы о нем все забыли. Впервые в жизни сирх испытывал стыд… – Я буду помнить, Урус-Зор… – сквозь зубы процедил Качудай, нервно хмыкнул, отвернув взгляд, что-то забурчал себе под нос. Было видно, что такие разговоры ему не по душе. Он изо всех сил старался угодить своему первому в жизни другу и слова гарийца сильно тяготили, злили. Он злился на Зора, злился на себя, ощущая какую-то беспомощность, но не знал, как избавиться от этого противного чувства, и лишь желал, чтобы Зор поскорее перестал такое говорить. – Мы, может, и хотели свет тот видеть, да не знали как. От того и шли на Гарию. Ваши мужи сильны, а девы свет тот испускают, что не налюбуешься… – Не говори так никогда, Качудай! – Оборвал его резко Зор. – Помни, о чём сказал, помни о том, с чем шли! Помни храм звезды, в котором свет убивали, помни до последнего вздоха! – Зор вдруг ощутил приступ мимолетного гнева. Это чувство быстро прошло, но вновь оставило тот противный неизгладимый отпечаток. Он грубел, терял искру, и он это понимал, больше всего боясь не успеть совершить задуманное, когда станет совсем уже поздно и память его забудется в крепком сновидении, погрузившись в забвение, придавленная грубостью насущного. – О каком храме звезды толкуешь, Урус-Зор? – Когда Тариман с моим отцом ещё живы были, вы девушку убили в роще на холме, у излучины Вишьи. Тот холм и есть «Храм Звезды». Там позднее клятву давал брат моего отца, Варг, когда Красным Солнцем править стал. – Так, постой, Урус-Зор! – сирх закашлялся, остановился, – Ты неужто сын Амура?! – Да, он отец мне. – Ас-Сур-Амарун-Ра-Амур твой отец?! – Снова вопросил Качудай, придурковато глядя в ответ, будто не понимая ответа. – Отец. – О небеса и вершитель ваш, границ не ведающий! – Качудай плюхнулся на колени, с отмашкой стукнувшись головой в мелкую мягкую крошку, – До конца мига последнего помнить буду благодать снизошедшую и после не забуду! – Идём, Качудай, не время мольбы нести, нужно спускаться к подножию, темнеть скоро начнёт. Тот быстро подхватился следом. – Ас-Сура-Амура кто же не знает? Его в Сарихафате почитают и помнят в каждом стане, как великого победоносца. Смотри, Урус! – Качудай догнал его и, достав из-за пазухи жёлтую бляху, протянул, – Смотри, это он! Начищенный до блеска тонкий кругляш, чуть меньше ладони, сверкал на солнце. Чеканка была искусной и очень подробной, где на одной из сторон был изображён всадник с копьём в руке, пронзающий грудь человека с драконьим лицом. – Я видел такие, из Дакана приносили. Пустое это…¬ – Ничего не пустое! – Буркнул степняк и спрятал бляху за пазуху. – Не каждый воин способен на такой бой. Супротив сотен тысяч, да в тысячу мечей… На такое только боги способны, Урус! Ну, оно теперь понятно, откуда уродился… Ты не такой, как все гарийцы, в тебе есть та хватка, что не присуща вам остальным, я это сразу же приметил еще тогда, когда ты вязал нас. Взгляд твой хоть и ясен, но крепок уж больно. Так смотрят только цари, воины по роду. Даже у Яра вашего нет этого блеска во взгляде, словно сталь секущего. Я знал про сына Амура, но то, что он гариец… ну то, что это ты, не ведал даже мыслями далекими. Сирхи разное конечно сказывали. Одни говорили, будто ты даканец - сын Черной Камири, другие вещали, что в Красном Солнце на троне империи правду от кривды разделяешь, а ты вон гарийцем оказался. Поистине Ас-Сур-Ра был велик и еще величественнее его дети! Благословенна та гарийка, что подарила ему наследника, собравшего в стане своём лучшее! Благословенны те дни, когда я, куфир стана Акбулая вступил на путь, по которому в твердом шаге ступая, творит великое Урус, сын Ас-Сура! – Качудая переполняли чувства, которые он едва сдерживал. Столько событий за короткое время, событий знаковых, о которых можно только мечтать простому воину степному, но так в мечтах и раствориться среди степных трав, кануть в забвение без памяти, а здесь творилось каждый новый день такое, что голова кружилась от неверия во всё. Сирх не сдержался и снова бухнулся на колени, обратившись в сторону клонившегося к закату солнца, выкрикнув очередную благодарность, за великий путь, по которому ему дозволили идти. – И каков же твой путь сейчас? Или ответ я уже слышал? – Остановился Зор, пристально посмотрев в глаза степняка, когда тот поднялся. – Мой путь – твой путь, Урус-Зор! Другого и не надо! Мой путь – жизнь отдать, чтобы свершился твой! – Твой путь – от пустого отречься, свет в разум впустив, остальное не важно! Помни это, Качудай, всегда помни, и днём и ночью и в миг смерти помни, тогда сам станешь светом, и вопросов не останется! А гарийка та, что матерью мне стала, это она в Храме Звезды жизнь отдала вашей стали, меня тогда Берьян спас, я мал был, только народившись... - Зор вдруг осёкся, остановился, потянул воздух ноздрями, встрепенулся, озираясь по сторонам. Степняк тут же схватился за рукояти мечей, вертясь в разные стороны, но упорно ничего не видел и не слышал, хотя уже понимал, что если Зор что-то учуял, значит, так оно и есть. Зор глубоко часто задышал, зрачки его глаз то сужались, то расширялись, будто концентрируясь на чем-то. - Что там, Урус-Зор? – почти шепотом, в ожидании глядя, поинтересовался Качудай, но по взволнованному виду гарийца, он уже знал и так ответ. - Каращеи там, но сложно понять пока... - Зор медленно зашагал в сторону невысокой сопки, вдоль гряды, как вдруг из-за горизонта, со степи, в освещении алого заката, покрытые вечерним маревом появились верховые. Они неслись во весь опор, с огромной скоростью в сторону той же сопки. Это были каращеи, спутать их было невозможно ни с кем более. Небольшой отряд в десяток всадников создавал такую дрожь земли, словно это неслось войско, как минимум в тысячу мечей. Зор всё понял и, не раздумывая бросился туда же. Качудай бежал следом, но его прыти не хватало, отчего он сильно отставал. Зор не таился, наращивая темп. Его задача достичь сопки, как можно быстрее, но и цель всадников была та же. Едва уловимый шум боя уже доносился обрывисто до слуха сквозь встречные порывы ветра. По мере приближения к сопке, где у подножия уже были видны дерущиеся, Зора все-таки заметили из конного отряда и от них отделился один, направившись к нему наперерез. Зор продолжал бежать изо всех сил, попутно не сводя взгляда с приближающегося дарба. Он не мог на него отвлечься, нужно было быстрее, во что бы то ни стало быстрее, ведь там погибали его братья. Теперь он был уверен в том, что каращеи напали на гарийцев и скорее всего это были воины Яра. Дарб приближался. Сотня шагов… пятьдесят… двадцать… десять… Он замахнулся плетью с шарами – удар, холостой свист. Зор не сбавляя хода, прыгнул, оттолкнувшись от первого попавшегося камня. Чётким, будто отточенным годами в тренировках движением, обнажил меч и коротким взмахом снес голову серому чужаку. Идеально заточенное лезвие сделало то, для чего его готовили настолько легко, что рука даже не почувствовала никакого сопротивления, словно и не плоть была вовсе, а воздух. Всё произошло стремительно и Зор не останавливаясь побежал дальше. Он понимал и принимал эту смерть уже как данность, как восход и закат солнца, отпустив те мысли, тут же заставив разум забыть о произошедшем, ведь только так можно было пройти тот пресловутый путь, о котором вещал крылатый гость во сне. Отряд черных всадников уже влетел в гущу боя, тут же переломив его исход. Зор видел это, но до подножия сопки оставалось ещё около сотни шагов, а сейчас всё решали мгновения. Смерть стремительно забирала души с обеих сторон. Да, это были воины из войска Яра, Зор не ошибся, он узнал их издали. Десяток светловолосых бойцов яростно оборонялись от наседавших каращеев, коих с приходом верховых оказалось в три раза больше. Все они рубились неистово из последних сил. Никто не кричал, не стонал, с обеих сторон изможденные бойцы наносили сокрушительные удары друг другу. Гарийцы острыми мечами вершили свой танец смерти, каращеи искусно уворачивались, по двое нападая на одного, и уже знакомым образом отрывали голову у побежденного. Всадники рубили стальными плетьми, доставая иногда, разбивая черепа, словно лёд, рассыпаясь в разные стороны. С сирхами чужаки расправились бы быстро, с гарийцами никак не выходило, и битва затянулась. Поначалу Гарийцы видимо одерживали победу, потому как убитыми каращеев валялось человек пятнадцать, но с появлением верховых всё изменилось. Рывок, еще один, Зор в длинном прыжке обнажил меч и первым же ударом разрубил надвое серого чужака, оказавшегося вблизи. Взмах, удар, еще одна голова глухо стукнулась о каменистую крошку. Он быстро продвигался в самую гущу боя, где в кольце были зажаты двое еле державшихся на ногах, последние оставшиеся в живых. Несколько всадников тут же переключились на Зора. От первого он увернулся и мощным рывком сбросил того с коня. Взмах меча и каращей приземлился уже мертвым. Зор, как искусный боец орудовал мечом, монотонно, со знанием дела продвигаясь вглубь. Серые наседали со всех сторон, но осторожно уже, не так рьяно. Перо Гаруды в руках молодого воина словно почувствовав вкус крови, с каждым его взмахом не давало шанса даже на призрачное спасение. В драных штанах, с голым торсом, светловолосый, совсем ещё молодой Зор творил свой танец смерти впервые в жизни без посторонних мыслей, без эмоций. Древние боги вновь выпустили на арену битв своего матерого и беспощадного бойца, умение и силы которого множились с каждым поверженным врагом. Каращеи стали терпеть поражение, несмотря на превосходство в численности. Они гибли один за другим. Двое гарийцев, оставшихся в живых, уже вдохновенно пытались вырваться из кольца. Из обороны они перешли в наступление, прикрывая друг друга, тратя последние драгоценные силы на этот решающий прорыв. Чужаки сильно сдали свои позиции. Зор неутомимо рубил податливую плоть, словно войдя в какой-то кураж, не зная устали, остервенело, даже с неким азартом. - Во имя большекрылого! – послышался крик подоспевшего Качудая, - А-а-арх! – Рубанул он кривым клинком пытавшегося подняться раненого каращея, затем второго и тут же получил удар плетью по спине от другого, но тоже с трудом стоявшего, поэтому вполсилы, а для сирха и такой удар был сокрушительным, свалившим с ног. Превозмогая невыносимую боль, степняк поднялся, ринувшись дальше. Он дал себе зарок ещё на подходе, что должен, во что бы то ни стало оправдать себя, свой статус воина, чтобы Зор не сомневался в нём и если нужно, погибнуть, без оглядки, без сомнений. Собственная жизнь его волновала сейчас меньше всего, он лишь хотел не подвести, исполнить своё главное слово – положить жизнь, за путь Зора, за Гаруду Всевышнего. Качудай прекрасно понимал, что один чужак способен разорвать с десяток таких, как он, но и это его не волновало. Еще на подходе, изо всех своих сил в стремлении за Зором, он видел, как молодой гариец вершил эту битву и в очередной раз был поражен картиной того вихря, который создавался в молниеносных красках легких стремительных движений, росчерков острого пера Гаруды, и он непременно желал быть частью этого вихря. - Варр-русс! – раздалось эхом громогласно, когда Зор уже порядко измотанный почти прорвался к своим. У уступа неподалёку возник тот самый варр. За его спиной находился внушительный отряд дарбов. Они не производили ни звука, ни движения, в ожидании. Варр поднял руку в жесте и шагнул, дарбы остались стоять не шелохнувшись. Чужак ускорился, побежал. Сдерживавшие гарийцев расступились, как по команде. Вар подлетел стремительно и, обнажив свой тонкий сверкающий клинок, искусным, даже каким-то изящным движением с лёгкостью обезглавил обоих. Зор рванулся, ударил одного, второго, следующему отсёк обе ноги, сзади получил глухой удар в голову, но устоял, развернулся и в последний момент, уворачиваясь, кончиком лезвия вскрыл артерию на шее серого, из которой бурно хлынула кровь. Это был последний из прежнего отряда. Хаос на мгновение прекратился, утих шум боя, даже ржание раненых и напуганных лошадей стихло. - Варр-русс! – пронеслось раскатисто. Зор развернулся. Его глаза были налиты кровью, он тяжело дышал, оскалившись, глядя исподлобья. Взгляд был другим - он больше не источал то тепло, не искрился чистотой, это был взгляд не человека, но уже бойца сильного, матёрого, беспощадного. Варр в несколько стремительных прыжков сократил расстояние, разделявшее их, обрушив свой меч. Зор отбил удар ножнами, разлетелись черные искры. Хоть и не до того было, но сейчас он смог хорошо рассмотреть меч чужака – он был точно такой же по форме, как и его, словно брат близнец, только с одним отличием, что сверкал будто водная гладь на солнце, против его, абсолютно черного и мрачного. Зор рванулся в бок, рубанул сверху, теперь серый отбил и тут же крутанувшись, взмахнул клинком сбоку снизу, достав самым кончиком, вспорол предплечье по всей его длине, брызнула кровь. - А-а-рх! – выдохнул гортанно вдруг подскочивший Качудай, рубанув варра сбоку, но тот с легкостью отбился, ответным ударом ноги в грудь отправил степняка в полет, лишь по счастливой случайности из-за плотных одежд, не сломав тому грудную клетку. Степняк гулко бухнулся о камни, первые мгновения не имея возможности вздохнуть от дикого спазма лёгких. Заминки хватило, Зор дернулся в сторону, взмах, удар, серый увернулся, но плотная черная ткань его плаща вскрылась от острой стали. Еще удар и лицо варра перекосил глубокий порез от виска до подбородка. Два могучих воина рубились неистово, высекая всполохи искр сталью, достойной мощи их обладателей, но ни один удар больше не достигал цели. Они умело отбивали выпады друг друга, будто каждый наперед знал маневр другого. Качудай кое-как отдышался, поднялся на ноги, дернулся было снова на помощь, но замешкался, озираясь по сторонам. Степняк понимал, что второго такого удара он может и не пережить, а то и вовсе попасть под меч варра, тогда точно каюк. Дарбы, молчаливо наблюдавшие за боем своего предводителя, на Качудая совершенно казалось, не обращали никакого внимания. Он лихорадочно размышлял, как поступить и готов был погибнуть без колебаний, но хотел это сделать с большой пользой и для Зора и для своего будущего путешествия к Гаруде. В голову совершенно ничего не приходило, и впервые в жизни воин вольной степи почувствовал себя беспомощным и бесполезным. Это сильно угнетало, что сердце дико билось в груди, не давая разумный ход мыслям. Он должен был что-то сделать, обязательно как-то помочь Урусу, но как? Лошади чужаков нервно гарцевали рядом и степняка осенило. Он ринулся к ближайшему, схватил за поводья, но тот сразу же вырвался, мощным взмахом головы увлек за собой степняка, что тот плюхнулся в пыльную крошку. Качудай выругался, подскочил на ноги и, вытащив из сапога плеть, со всей силы зарядил строптивому животному по морде. Лошадь утробно заржала, пятясь назад. - А-ах! Что, тебе пуга степная не по нраву?! – Оскалился Качудай, снова взмахнул, свистнул стальной наконечник, еще удар и еще… – Он подхватил повод, вцепился в гриву и резво запрыгнул на высокого дарбовского скакуна. Тем временем вихрь из двух хищников кружился в диком хаосе боя у подножия сопки, не желая прекращаться. Зор вдруг вложил меч в ножны, бросился под ноги чужака, поднырнул к нему и мощным ударом снизу в челюсть свалил того на землю, наконец-то сдвинув битву с мертвой точки. Произошедшее стало каким-то призывом к действию и отряд дарбов до того молча наблюдавший за поединком, как по команде сорвался с места на помощь своему командиру. Зор успел только впечатать кулак в грудь пытавшегося подняться варра, и хотел было замахнуться клинком, но первый подскочивший дарб размашисто обрубил это намерение, ударив по руке со всей силы, что даже показалось, будто хрустнула кость. Коротко резануло болью, Зор отскочил назад и четким движением снял голову нападавшему. Каращеи со свежими силами резво двинули на одинокого грозного, но сильно измученного и раненого бойца. Он отбивался от них уже как мог, словно раненный загнанный зверь, в попытке вырваться из западни, лишь изредка делая попытки наступления, но запал уже прошел и тело начало давать сбои, отзываясь часто сильной болью, мешающей сосредоточиться и хоть как-то держать схватку. - Урус-Зор! – Послышался крик сзади. – Урус! – Качудай подскочил на вороном ближе. Зор сделал несколько выпадов, ранив двоих, развернулся, прыгнул назад, вцепился в гриву, запрыгнув, перевалившись через холку. – Э-хей! – выкрикнул степняк, от души стеганув по крупу, и вороной сорвался с места в галоп.
Лоснящиеся под ночным светом травы подавались в стороны от лёгкого дуновения ветра. Их тихий шелест приятно ласкал слух, а источаемое тепло согревало, но каким-то особым образом, словно пробирая всё тело изнутри, из самого центра солнечного сплетения разливаясь во все стороны. Зор сидел на парящем в небе острове, слегка щурясь от необычного приятного цвета пространства вокруг, и наблюдал за бесконечным листопадом с одинокого дерева на вершине горы напротив. В разуме царила ясность и чистота. Мыслей не было совершенно никаких, не было ничего, что хоть как-то будоражило бы сознание. Была лишь гора, было дерево и были золотистые листья. Казалось, что концентрация, эпицентр всей сути вселенной был именно в этом листопаде, он и являлся сутью. Чистейшее восприятие мироздания таким, каким оно являлось на самом деле, пришло внезапно, изгнав все мысли, всё пустое, всё… Разум погружался в нирвану, в вечное созерцание чистого сияния, творения света, творения жизни из света. Сверкающая крона вдруг вспыхнула ярко, осыпавшись бурным листопадом и из за нее взмыл вверх человек. Мысли тут же заполонили разум, выбив из приятной неги, мгновенно заставив позабыть опыт этой странной вечности. Уже знакомый крылатый человек на долю мгновения замер в ночном небе и резко спикировал вниз. Как и в прошлый раз, он пролетел над водной гладью, воздушными потоками создавая на ней рябь, поднялся, замер напротив Зора, затем сложил свои мощные крылья за спиной, шагнул на парящий остров. Подойдя к Зору, он присел рядом, так же устремив свой взгляд на гору. - Ты правильно понял, - нарушил тишину гость. - Возможно. Но я забыл, что понял, - ответил Зор, не сводя взгляда с золотого дерева, - Зачем мне оно? – кивнул он на черное стальное перо, оставленное в прошлый раз. - Чтобы путь пройти так, как ты желал того искренне. – Тихим бархатным голосом ответил гость. - Я не этого желал, а лишь искру людям вернуть хотел. Не мои это стремления, чужды и далеки они. Скажи, у него тоже твое перо, верно? Но оно другое, из светлого крыла, я понял это. Каков путь его? Почему ты это сделал? - Я ничего не делал. Всё, что ты имеешь, всё, чем дышишь – это сделал ты и никто другой. Суть лишь в том, какими дорогами двигаться по этому пути. Его путь таков же, как и твой. Ваш путь един. Путь всегда един. Путь – истина, истина – свет. Другого не дано, ведь истина бывает только раз и только навсегда, она не может иметь развития, не может иметь партенторы, изменений, она есть и в ней есть мы. Существуем, в попытке объять её со всех сторон, воспринимая, согласно взору, устремленному в тот момент на неё, различая нужное, разное, противоречивое, но по сути – единое. – Я пока не понял этого, но обязательно буду стараться и возможно пойму, я буду помнить об этом, верь мне! Но мир странен, ты согласишься? Я это стал понимать вскоре после исхода скорби на мою землю. – Я верю, - улыбнулся гость. – Ты волен воспринимать мир, как разум велит, но это будет лишь тропой на пути, но не истиной, не будет путём таковым. Это лишь отражение мира в тебе, а не сам мир. Когда ты был совсем мал, тебе казалось, будто вершина склона, на которую ты смотрел вечерами, недосягаема, но повзрослев, ты с легкостью покорил её покой, она перестала быть далёкой. Время изменило тебя, но мир остался таким же, изменив лишь твоё восприятие. Так и в остальном. Вы изменили своё восприятие настолько, что давно уже не способны узреть мироздание настоящее, довольствуясь лишь грубой материей, с каждым мигом загоняя себя в большее невежество, теряя зрение изначальное. В тебе горит жажда подняться туда? – Кивнул гость в сторону золотистого дерева, встал, сверкнув своим стальным телом, лоснящимся под ночным светом, подошел к обрыву. – Я не знаю, как сдвинуться с места, но я смогу обязательно, ты верь мне! – Это не сложно. Измени взор на путь, тогда движение придёт. – Моё имя – Зор, твоё – Гаруда? – Так нарекли меня охранители собирателя Земель. Ты же волен звать, как пожелаешь. - Мой друг верит, что его сын после смерти удостоился полёта с тобой. Скажи, так ли это? - Каждый удостаивается того, во что верит, того, к чему стремится, не более и не менее, но стремится не телом, а духом, тем настоящим, честным, изначальным, не каждый только это понимает. Вот и он уже – друг, не враг… Взор на истину меняется всегда, истина неизменна! – На его спине запульсировали две тонкие линии, вспыхнув вдруг могучими крыльями. Они появились буквально из ниоткуда, как и в прошлый раз. – Ты просто забыл, как всё начиналось… - снисходительно, как-то по-отечески сказал он и взмыл в ночное небо, исчезнув вскоре вовсе. Зор прикрыл глаза. Спокойствие больше не шло, сознание стало путаться, вдруг погрузившись в беспокойную тьму… *** – Вот, Урус-Зор, чистейшая - матушка степи вольной, испей, – Качудай промокнул пучком травы смоченным в воде глубокий порез на предплечье Зора и, увидев, что тот проснулся, протянул ему чашу напиться. – Твой сын в великом полёте Гаруды, как ты и хотел, Качудай, знай это, – прохрипел Зор, разлепил веки. В глаза ударил яркий свет солнца. В горле стоял ком, тело ломило от боли. Поднявшись на локтях, сел, взял протянутую чашу и медленными глотками осушил. – Верую каждому слову, Урус, изреченному устами твоими! – Степняк налил еще, Зор отрицательно махнул головой, поднялся, осмотрел себя. Порез на предплечье был покрыт уже рельефной бурой коркой, края его набухли и сильно покраснели. Другая рука, по которой пришелся сильный удар дарба, была посиневшая, противно ныла пульсируя. Вообще ныла каждая клетка тела. В пылу боя отбито, порезано и поломано было казалось всё, что только можно, но тогда это не ощущалось, а теперь давало о себе знать, но сейчас уже были запущены восстановительные процессы тела, которые оно еще не утратило и это хоть как-то спасало Зора. За ночь затянулась рана, легкие трещины костей срастались, синие кровоподтёки рассасывались, желтея постепенно. – Поистине боги вложили в тебя мощь вселенскую! – Качудай сидел скрестив ноги с пустой чашкой, полуоткрытым ртом и в который раз поражался той дикой выносливости этого молодого гарийца, что снова гордость охватывала разум от причастности ко всему. – С такими ранами сильный воин лежал бы бревном, а другой и издох бы вовсе… – Где мы? – обернулся по сторонам Зор, осмотрев окрестности. Кругом, что хватало взгляда, простиралась холмистая равнина, сплошь покрытая невысокими бархатистыми травами. – Степь могучая охранит нас, Урус-Зор, а дарбовский скакун могуч был, что унести смог далеко, жаль, что удержать не удалось такого вороного. Чужие мы для него. Здесь колодцы путей Сарихафата, стан воины добрые делают – коней поить, отдых вершить перед битвой. Здесь нас никто не отыщет, а ты раны сможешь залечить. – Нужно на гряду возвращаться, – Зор присел, сквозь зубы шипя, превозмогая боль, – Яра сыскать надобно и врата, через которые приходят каращеи. Тарайя сказывала, что они поначалу примеряются, выведывают, а затем большим войском могут шагнуть, что не удержит никто. Пока можно попытаться силами гарийцев остановить ещё, но потом поздно будет, знай это, Качудай! – Эх… Ведаю, о чем толкуешь, Урус, ведаю, – степняк тяжело вздохнул, запрокинув голову к небу, глядя на редкие облака, по обыкновению сильно щурясь. – Дожди будут, небо несет воды много, далеко не уйдём. Да пора справить тебе одежды, достойные воина великого, а то, Урус-Зор, ты нагой вскорости останешься, – кивнул он на измызганные драные штаны гарийца. – Да коня бы ещё такого... Эх, Зор, уж сколько я повидал лошадей, уж сколько прытких, сильных, но таких впервые вижу! Будто устали не знают, вот бы табуны таких в Сарихафат пригнать, цены бы им не было, а Урус? – Тсс! – Приложил вдруг Зор палец к губам, глядя в землю, вслушиваясь во что-то, затем поднялся, подхватив свой меч и, прихрамывая, поднялся на небольшой пригорок. Качудай подошел сзади. В окружении горячего марева, в их сторону пешим шагом на лошадях двигался внушительных размеров отряд сирхов. – Воины Сарихафата, – протянул тихо степняк, – Чей же стан это? Хм, коней в триста, не меньше. К воде идут. Сирхи, братья… – последнюю фразу выговорил как-то неуверенно, обрывисто, шагнул вперед, коротко обернулся, бросив виноватый взгляд. Он спустился с пригорка навстречу и замер в ожидании. Сирхи их заметили, отряд встал, послышался гул голосов, предводитель поднял руку вверх, махнул ею, выехал один всадник и галопом направился в их сторону. Он стремительно подлетел, почти не сбавляя скорости, обогнул пригорок, внимательно вглядываясь сильным щуром в странных путников, умчавшись тут же обратно. По возвращении дозорного, сирхи снова загалдели, предводитель вновь махнул рукой, и степняки двинулись вперед, подгоняя лошадей легкой трусцой. Зор не знал, что ожидать сейчас от сирхов, но вариантов не было никаких, оставалось только ждать, и надеяться на лучший исход. Он чувствовал, что Качудай сильно нервничал, что было ему не свойственно, будто был не рад своим соплеменникам. Степняк переминался с ноги на ногу, судорожно сжимая-разжимая кулаки, и чем ближе были сирхи, тем сильнее было его волнение. – Тпрууу! – Натянул поводья, ехавший впереди вожак, поднял руку вверх, отряд замер, как вкопанный. Никто не галдел, только редкий лязг сбруи и оружия нарушал тишину. – Ахах! Ты ли это, Качудай?! – Засмеялся воин, подъехав чуть ближе. Он опёрся на луку седла в виде небольших расправленных крыльев, оценивающе посмотрел на Зора, хмыкнул, перевел взгляд обратно, – Что ж ты, куфир, стан свой сгубил!? Хотя какой ты теперь, куфир? Так, собака степная! – Засмеялся он и к нему тут же присоединились сотни глоток, разразившись громким гоготом. Вожак поднял руку, потребовав тишины. – Ты в рабы гарийца взял? Достойно воина, Качудай, достойно, никто еще не брал! – похлопал он в ладоши, разглядывая Зора, – Хотя мне он знаком будто… Точно! – Ударил себя в лоб ладонью рослый молодой сирх, – Это же он тогда был с Яром, что гнев богов навлек на нас! Эй, гариец, вот и свиделись! ¬– Крикнул он Зору, расплывшись в широкой улыбке. – Не произноси слов таких, Борей, и я жизнь тебе дарую! – Сквозь зубы процедил Качудай исподлобья глядя на стого. – Он не раб и рабом быть не может! За собаку степную я прощение тебе дарую, за раба же смерть приму, если нужно, не убоявшись стана твоего! Урус-Зор – воин великий… Мы – воины всевышнего на пути бесконечного полёта, знай это, Борей, и помни всегда и когда издох последний делать будешь! – Ахах-хах! – Вновь засмеялся Борей, гарцуя перед воинами. – Вы слыхали? Этот голодранец думает, что всевышнему нужны такие! Эй, Качудай, да Гаруда давно уж гнев свой обрушил, что стан твой забрал себе. Или ты думаешь, что самый хитрый и изворотливый?! Ты воинов справных своих в степи растерял! Ладно… Я воин честный, ты знаешь, Качудай. Иди в стан мой, а раба я забираю! Кстати, где твой Абардыш? Хороший конь ведь был, его тоже угробил? А я ведь золота давал тебе за него хороший буртук, – Усмехнулся сирх. – Ты не слышишь, что говорю, Борей, хотя уши тебе боги даровали, когда из утробы лез! – Качудай стал медленно пятиться назад на пригорок к Зору, нервно озираясь по сторонам. – Каращеи травы наши топчут, не время распри нам устраивать. Вам не выжить на гряде, если туда собрались. Лучше клятву понеси Урусу и встань под его крыло, наветы внимай, ни слова не упуская! Верь мне, Борей, и вы жизни сохраните, и наши дети род продолжат! Не услышишь - погибель понесёте! Зор молча наблюдал за перепалкой двух сирхов и четко понимал, что видел сейчас совершенно другого Качудая. Он был не тот степняк, которого он вязал тогда на гряде, когда они на него напали. Не волк в поисках очередной добычи, а настоящий воин Земли. Пусть грязный, уставший, сильно измотанный многодневными переходами и стычками с каращеями, представлял собой жалкий вид, но сутью был велик и порывы его высились над ним многократно. Качудай был готов к смерти без оглядки, без тени сомнения. Он был готов умереть за него, за гарийца по крови, но самое важное было в том, что он готов был жизнь отдать не за добычу, не за свою шкуру, а за волю, за род будущий, за Землю общую. Разум Зора ликовал, несмотря на паршивое положение, что он невольно улыбнулся своим мыслям, чему удивился пятившийся Качудай, обернувшись и заметив это. – Ты разумом тронулся, Качудай? – Уже не весело вопросил Борей. – В путы обоих! ¬– Скомандовал он, и четверо направили своих коней к пригорку. Качудай обнажил мечи, оскалился. – Прости, Урус-Зор, сирхи не ведают, что творят… Четверо спешились, приготовив веревки, к ним подскочили на помощь еще четверо, обнажив мечи. – Стойте! Он сын Ас-Сура-Ра-Амаран-Амура! – Закричал Качудай, выставив перед собой клинки. Земля вдруг мелко задрожала, все замерли на своих местах, озираясь по сторонам. У видимого горизонта клубился большой столп пыли, с огромной скоростью летевший в их сторону. Он понемногу рассеивался по мере приближения, проявляя очертания всадников. Топот копыт стал уже явно слышен. Огромные вороные несли своих седоков не зная устали. Их было около десятка, может чуть больше, но и этого уже достаточно. – Эх, по следу вышли всё-таки, – раздосадовано пробурчал Качудай. – Кто они! Гарийцы? – Неуверенно вопросил Борей, заметно занервничав. – Уходите! – Выкрикнул Зор, обратившись к сирхам. – Уходите, и жизни сохраните! ¬– Борей, дай коней, нам не уйти, Урус телом хвор после боя вчерашнего! – Закричал Качудай. – То каращеи… Ну Черные бекеты которые! – Ты явно умом болен, бывший куфир! Бекеты в сказаниях лишь, откуда им здесь взяться? – А-ах! – махнул рукой Качудай, рванулся к одному из верховых, схватил того за руку и четким движением выбросил из седла. – Сюда, Урус-Зор! На нём уйдёшь! – Кричал он, но Зор не слышал, а на бывшего куфира уже набросились с веревками. Молодой гариец ничего уже не слышал, он медленно выдохнул, прикрыл глаза. Вокруг него заклубился небольшой вихрь ветра, что сирхи в суеверном страхе отпрыгнули в сторону. Далёкая, давно позабытая песнь звучала в его сознании, пробиваясь из потаённых закоулков памяти. Знакомые звуки из детства успокаивали. К ним вдруг присоединился красивый и невиданный до того шепот звезд, голос Тараий коснулся разума. Песни переплетались, создавая невероятный симбиоз, наполненный потоками жизни, возрождающего света, что стало так хорошо, будто мир явился истинным своим проявлением. Не только разум, но и тело отзывалось благодатью созидания. Животворящие реки неслись с невероятной скоростью, залечивая каждую клетку раненой плоти. Сто шагов, пятьдесят, двадцать, десять… Зор открыл глаза, когда первый дарб уже замахнулся для удара плетью. Мгновение, вдох, прыжок в сторону, рывок и вот он уже летит на землю. Серых было полтора десятка. Они явно не готовились ко встрече с сирхами, а искали беглецов, но никоим образом это их не остановило и тем более не испугало. Казалось, что привычный страх этим странным чужакам и вовсе был неведом. Сходу они врезались в ряды степняков, четкими ударами своих мощных плетей разбивая в брызги головы. Сирхи поначалу не восприняли всерьез противника, немного растерялись даже, а теперь в их стройных рядах творился хаос. Каращеи разделились поодиночке и быстро в едином такте рядили стан Борея. Зор лавировал между этим хаосом лошадей, людей, так же монотонно со знанием дела охотясь уже на каращеев. Он нагонял одного, сбрасывал с лошади, отточенным движением сворачивал шею и, не медля устремлялся к следующему. Рывок, удар, ответный удар, снова рывок, хруст ломаемых позвонков и очередной серый обмяк. Степняки запаниковали в какой-то момент. Они не понимали, что происходило. Словно множество безумных смерчей носилось средь степных воинов, отнимая одну за другой жизни, лишая возможности хоть как-то дать отпор. В их глаза всё происходило неимоверно быстро, что даже взгляд не успевал за буйным действом чужаков. Тем временем Качудай, вырвался из слабо стянутых пут, бросился следом за Зором. Оказавшись на пути серого чудом увернулся от летящих стальных шаров, снесших тут же голову другому. Он проскочил под конем дарба, дернул с другой стороны того за ногу, в надежде сбросить на землю, но в ответ получил сильный удар по лицу. Отлетев, поднялся, снова бросился к нему и, уже выработав тактику, лавируя из стороны в сторону, прыгнув, взмахнул кривым мечем, отрубил каращею руку. Оказавшийся рядом Борей, воспользовался заминкой серого и размашистым ударом снёс тому голову. – Там Урус… Туда! – Закричал Качудай Борею, указывая в сторону, где Зор рубился с пятерыми, трое из которых уже были пешими. Еще пятеро верховых на их пути продолжали уверенно истреблять степняков, словно не зная устали и не давая никому хоть призрачного шанса на спасение, кого касались их грозные плети. Зор, какое-то время держал оборону, отбиваясь от окруживших, но затем словно собравшись с силами, хладнокровно, одного за другим стал валить на землю. Почти каждый удар гарийца достигал цели, отнимая конечность, или вовсе голову. Взмах, удар, плеть разлетелась на части от острой стали. Удар ногой в грудь и последний гулко грохнулся о землю. Прыжок и острое лезвие вгрызлось в горло серого. Зор метнулся к остальным, оставалось уже трое. Двоих до этого кое-как сирхи все-таки задавили массой, чему способствовал Качудай, который понял наконец-то ту тактику, с которой хоть как-то можно было противостоять этим грозным и быстрым бойцам. Несмотря на растерянность и суматоху в рядах степняков, окончательной панике они все-таки не поддались, попытавшись мобилизовать силы. Сирхи не были трусами, но то, что творил этот безмолвный враг, сильно деморализовало их на время. Подскочив к ближайшему, Зор снес ему голову в тот момент, когда плеть его уже коснулась очередной жертвы. Ржание лошадей, крики людей, бессмысленный лязг оружия создавали дикую какофонию в степи, и любому наблюдавшему со стороны наверняка показалось бы, что степное войско сошло с ума, где один за другим падали замертво эти матерые воины, словно боги обрушили на них свой гнев. Зор оттолкнул со своего пути дико оравшего сирха с оторванной рукой. Дарб словно почувствовал, развернул коня, выхватил из-за спины вторую плеть, ударил коня в бока и, рванувшись на встречу, ударил одной и следом второй, выбив меч из рук гарийца. Зор пролетел мимо, поднялся, дарб замахнулся снова. Рывок в сторону, прыжок. Зор оказался быстрее, схватил его за шиворот, сбросил с коня, и мощным ударом кулака пробил гортань, что та характерно хлопнула мелким хрустом. Это был последний…
…Стояла зловещая тишина. Сирхи растерянно бродили среди убитых, собирая оружие, стаскивая тела и отдельные конечности в одно место. Из трех сотен, убитыми степняки потеряли почти половину, и ранеными оказалось ещё человек пятьдесят, в том числе и Борей – его голова была разбита сильно, что волосы превратились в один грязно бурый слипшийся комок. Полтора десятка дарбов с легкостью расправились бы и с остальными, если бы не Зор, за что Борей сейчас и винился перед гарийцем. Он был очень слаб, лежал на овечьих шкурах и еле слышно говорил. – Ты не держи зла, Урус! Слово моё, что не встречал я бойцов более грозных, что бекеты эти… – Дарбы это, из рода Каращеев, что из чертогов темных приходят, – поправил его Качудай важно со знанием дела, прижимая к разбитому лицу промоченный пучок травы. –… Слово, что не видал никогда на пути своём столь сильных и быстрых бойцов, но воина под стать тебе и вовсе наверняка не повстречаю никогда, Урус! Ты, видать, вахр какой, что сила в тебе, будто Большекрылым одарена!? Ты не гариец, Урус, или же своих лучших воинов вы бережете, не дозволяя им битву. Уж как искусен ваш Яр, что каждый сирх с радостью уважит такого справного бойца в стане своем, но далеко ему тягаться с мощью в твоих жилах. Воистину Большекрылый тебя ниспослал супротив них, – Борей тяжело с хрипом задышал, закашлялся, сплюнул кровью. – Ты жизни даровал мне и воинам моим! Я, куфир стана Сабарчана, великого степного Сарихафата слово несу, что отплачу за жизни золотом звонким! Буртук даю за каждого живого! Качудай усмехнулся словам Борея, досадно покачав головой, указал бойцу, чтобы сменил воду в миске на чистую. – Не вахр я, – тихо, почти шепотом ответил Зор. Он сидел в своей излюбленной позе, рядом, скрестив ноги меж собой, и смотрел в пасмурное небо, затягиваемое постепенно хмурыми тучами. – Ты не слышал моих слов, Борей, когда уйти вас просил. Что говорил я, пустое было, а теперь своё слово нести пытаешься? Отчего я верить должен? – Зор опустил голову и заглянул в глаза молодому степняку, цепко схватившись взглядом, что тот дернулся, отшатнулся, запнувшись, снова закашлявшись. Пронзительный взгляд испугал его. Он не понимал, что произошло, но почувствовал мимолетный стыд и беспомощность, на мгновение безвольно утонув в ярком калейдоскопе, потоком неимоверной мощи, обрушившимся на его разум. Дробный топот копыт, заставил встрепенуться всех. Одинокий степняк во весь опор нёсся в их сторону, лупцуя постоянно своего коня по бокам короткой плетью. – Где Борей!? – подлетел он к сирхам, – Борей где!? – Нервно кричал, разглядывая поле боя, сильно натягивая повод, и по привычке подстегивая своего скакуна, что тот дико ржал, не зная чего от него хотят. – У колодцев, – махнули ему в ответ, тот тут же сорвался к одинокому пригорку, где находилась троица вместе с искомым. – Боре-ей! – Продолжал надрывать он глотку. Подскочил, почти на ходу спрыгивая с загнанной лошади, изо рта которой уже обильно текла пена. – Уф-ф, стан Урчака, брата твоего кровного погибель нашел у северных переходов Самарадана! – Кто!? – Прохрипел Борей, нервно заглядывая в глаза того, будто готов был разорвать его сейчас за такие вести. – Не ведаю я, куфир, но ещё стан Куван-Дары разбит и стан Мехдиса, твои дети и жены, которых ты станом оставил у брата, все убиты! Сарихафат вести собирает по оставшимся станам. Ведомо, что не гарийцы это, они тоже гибнут. Уж больно шибко бьют, никому жизни не оставляют. Всех до единого, даже куфиры убиты и брат твой тоже ушел в полет к Большекрылому. Слово несу, как есть, не утаю ни вести, ни намерения! – Свободен! – коротко отрезал Борей. Его глаза забегали, в растерянности гневно рыская взглядом вокруг себя. Он хотел подняться, но не мог, каждое движение отдавало сильной болью и мутью перед взором. К этому моменту уже собралась толпа сирхов. Стоял возмущенный гвалт, а по растерянным лицам степняков было видно, что они совершенно не понимали, с кем столкнулись и что делать дальше. Вести о разбитых станах, уже четырех известных, включая стан Качудая, выбили из привычного русла жизни, и суеверный страх навис плотно над лагерем выживших воинов Борея. – Ну как, куфир, что теперь скажешь?! – Съязвил Качудай, – Смотри, а то пополнишь мои ряды, недолго насмехаясь! Да и пополнил бы, а то и вовсе к праотцам отправился, если бы не Урус-Зор… Неси клятву Урусу! – Он подскочил на ноги, вытащил из ножен свои клинки и воткнул перед собой в землю. ¬– Уймись, Качудай! – грозно прикрикнул на него Зор. – Урус-Зор крылом Гаруды одарённый! – Заорал степняк во всю глотку, обращаясь уже ко всем остальным, схватил за повод рядом стоявшего коня, запрыгнул в седло и стал тихонько гарцевать на месте. – Только он может быть высшим куфиром выживших, и только он вершит путь настоящий, путь истинный! Каждый из вас охранял свои собственные шкуры и не охранил бы, а он ваши сберёг без оглядки, потому что вы все ничто и никто, вы не способны сберечь себя, и он сделал это за вас, сирхи! Он землю хранит нашу, а вы…? Куда идёте, каков путь ваш, сирхи?! Каков путь великого воина степи?! Ты, Борей, куда шёл?! на гряду? Зачем? Зачем вы шли на гряду?! – Наш путь – сталь в степи вольной, водой жизни окроплённая! – захрипел Борей в ответ и гвалт одобрений не заставил себя ждать. – Пустой ваш путь, Сирхи, потому, что вы никто и ничто, помните об этом, знайте об этом, живите с этим! – продолжал надрывать глотку Качудай.– Погибель несёте и за погибелью гонитесь! Каждый из вас знает про сказ о Бекетах Черных, но никто не верил, а они уже топчут наши травы. Оглянитесь, сирхи! Оглянитесь и посмотрите! Боги обрушили свой гнев за путь пустой на вольного воина степи, и многих уже призвали к ответу, оставив самых лучших, в надежде, что они ступят наконец-то на путь настоящий, на путь света, жизнь творящий! А всё почему? Потому что вы снова никто и ничто! Смотрите, сирхи, вокруг себя, любуйтесь маревом черным, ощутите миг бессилия, длиться который теперь будет вечность! Вы станом ходили от лета к лету, а теперь половины, как не бывало и если бы не Урус, то небывало бы всех, уж верьте Качудаю! Урус-Зор слово Гаруды несет и только по его велению вы живы, но жизни ваши ничто, пока делом не укажите, что хоть каплю алдык-бая они стоят, а доказом тому станы Куван-Дары и Мехдиса – их больше нет, ваших женщин нет, ничего скоро не будет! Вам честь выпала дань уплатить Большекрылому. Если не остановим Каращеев сейчас, растворится Сарихафат в летах и даже вспомнить некому будет о нас, потому, как не будет никого, каращеи истребят всех! Качудай спрыгнул с лошади, подхватил мечи, – Прости, Урус-Зор, что ослушался, но сирхи сиротеют, им выбор держать нужно. Зор молча сидел с закрытыми глазами рядом с раненым Бореем, положа свою ладонь тому на лоб. Он был погружен в глубинные потаенные закоулки своего сознания и пытался оттуда вытащить те волшебные волны, звуки, которые ощущал, слышал когда-то от матери. Он пытался хоть как-то помочь раненому сирху, облегчить боль, передать часть своей искры, чтобы тело легче могло залечить свои раны. Борей поначалу тяжело дышал, затем дыхание успокоилось, боль стихла и он уснул. Этого было достаточно и это было всё, что Зор мог сделать в своем нынешнем состоянии. – Не гневайся, Урус-Зор! – повторил Качудай. – Не будет никакого выбора! – коротко отрезал молодой гариец, поднялся и направился к воде. Всё его тело снова начало ломить от боли, навалилась усталость. Новая стычка потрепала вчерашние раны, хоть и заживали они довольно быстро. Подойдя к одному из колодцев, он наклонился, зачерпнул пригоршню воды, умылся, утолил жажду. Зор находился в растерянности. Он вновь находился в смятении, не понимал, что происходило и как это остановить. Глядя вокруг, на десятки растерзанных тел, разум то и дело охватывал мимолетный страх. Страх за происходящее, страх за неспособность остановить этот хаос. Неужели это был тот самый путь, о котором толковал тот гость в сновидении? Неужели все эти смерти и были той пресловутой истиной, которая являлась настоящим мирозданием, и которую он так и не мог хоть сколько-нибудь понять? – Не гневайся, Урус-Зор… – Тихо подошёл Качудай. – Смотри, я ремни справил хорошие для меча твоего, давай приладим? – Зор кивнул, и степняк взялся вязать два длинных ремня к ножнам, крепко перетягивая их по краям тонким кожаным жгутом. – Сирхи народ простой. И знаешь, не сирхи тогда смерть принесли в Звездный Храм, что у излучины Вишьи, то Тариман с драконами своими. Я юн тогда был еще и станом отец мой правил, когда Драконы Красного Солнца в Сарихафат пришли и большой буртук золота несли, чтобы мы войском на Гарию пошли. Нам-то всё одно на кого идти, а о Гарии и вовсе не ведали тогда. Но ты знай, Зор, что сирх никогда меч свой не поднимет супротив жены хоть своей, хоть чужой, и это был главный уговор. В рабство увести могли, но кровью жён оружие сирх никогда не кропил, ведь Гаруда не простит… Тогда Тариман в одежды наши однажды воинов своих рядил, мечи да луки наши брал и ходил несколько раз малыми отрядами куда-то. После одного такого похода и принес он отрез красный, да на руку повязал себе. – Качудай привязал хлястик, удерживающий рукоять меча, чтобы тот не выскользнул без надобности и протянул Зору, – Готово! – Ты хороший мастер, Качудай! – Взял он своё оружие, разглядывая обновку. Два ремня были привязаны к основанию и краю ножен таким образом, что меч теперь можно было носить за спиной, и он не мешал в пешем походе. – Верь мне, Урус-Зор! Но ты знай, что я все равно буду помнить, как жизнь погибала в том Храме, как свет убивали, хоть я и не видел этого. Всегда буду помнить и в миг смерти не забуду, на том зарок мой и слово Качудая! – Верю слову твоему! ¬– поднялся Зор от воды и похлопал друга по плечу, тоскливо улыбнувшись, – А родичей своих отправляй в Сарихафат, пусть там силы крепят. Ты сам видел, что с чужаками им не совладать, только погибель найдут. Мне к хребту нужно уходить, врата вторые отыскать, только так есть возможность их остановить, но не в бою. Даже гарийцы гибнут, а значит, каращеи все большим числом на землю нашу ступают. Вскоре и вовсе устоять не сможем. Нет больше времени, погибель по следу идёт. Яр знает уже обо всём наверняка и делает, что в его силах, но видать не всё так хорошо, что каращеи в степь уж вышли. Путь мне выведать осталось, что земли соединяет. И ты уходи, Качудай. Я не всегда могу рядом оказаться, а каращеи не пощадят, не будет еще одного шанса. – Станы гибнут, Урус-Зор… Воин степи гибнет, гарийцы гибнут, – присел Качудай, уставившись на воду. Его вид вдруг стал настолько усталый, что будто это не он только что воинствующий, воодушевленный держал речь перед сирхами. – Не гони, Зор, куда я теперь? Стана моего нет больше, детей нет, жены нет, всё кануло в забвение. Мой путь иной теперь – он крепко повязан с твоим, что нет мне больше жизни, пока землю не очистим. Пусть я погибну завтра, пусть меня больше не станет, но я это сделаю не зря, понимаешь, Урус? Что жизнь моя? Она не стоит ничего нынче. Эта вода дороже моей жизни, - кивнул он на колодцы. – А всё почему? Да потому что путь пустой был в пропасть, а когда пропасть объявилась и цена жизни возвестилась. Я только жить начал и только узрев путь, который ты светом своим озаряешь, понял, что хоть еще мгновение проживу, но теперь не в пустую, и это мгновение будет ценнее всей моей прожитой жизни, а коли растянется мгновение, то и вовсе путь счастливым станет! Понимаешь, Урус-Зор? Поэтому неважно, сколько Всевышний мне отмерял рассветов встретить, ничего более неважно, главное теперь не терять тот свет, который узреть мне посчастливилось. Я слово отдал свое тебе, Зор, и клятву эту понесу до конца, пока не исполню, в том отныне и в века веков грядущие будет исполнен мой мараджават-священный бой! Ты верь мне, Зор - ни словом, ни делом не понесу нечестивости, что хоть как-то падёт на твой лик или даже тень. – Верю, Качудай! Поступай по совести с тобой говорящей, остальное неважно. Почти незаметно подошел к ним сирх, и указал в сторону уже разбитого лагеря с кострами. – Борей приглашает тебя, Урус, к теплу и угощеньям, что всевышний послал! – Вода с неба… – задрал Качудай голову вверх, подставив лицо под капли начинающегося дождя. – Пойдём, Урус-Зор, темнеет, сирхи костры теплые держат и наст от воды не помешает. Ты устал, великий воин, нужно сон крепкий принять, ведь наш мараджават ещё впереди, идём. Зор не стал спорить, он впервые видел Качудая таким уставшим, словно утратившим свой задор, который не покидал его практически никогда, а сейчас и вовсе на него смотрели глаза старика. Коротко кивнув в знак согласия, они направились к очагу Борея.
Небольшой глоссарий, если вдруг кто запутался: Алдык-бай – пьянящий напиток Буртук – неопределенная мера золота. Может быть как большой, так и малой. Каращеи – раса темных воинов из глубин космоса Дарбы ¬– низшая каста расы каращеев Варры – каста верховных воинов расы каращеев Адивьи - верховные правители расы каращеев Сарихафат – Столица и центр правления сирхов Мараджават – Священный бой Черные Бекеты – Фольклорное название каращеев у сирхов Куфир – правитель отдельного стана, совокупности станов Черут – рядовой боец сирхов Урай - планета из конгломерата земель, Альтар - звезда, вокруг которой движется Урай Мидея - древнее изначальное название нашей Земли ... Продолжение следует...
Это сообщение отредактировал ДедМитрич - 15 фев 2021 в 20:48
Качудай открыл глаза. Первый миг после пробуждения он растерянно смотрел в свод дырявого купола походного шатра Борея, затем резко подскочил на ноги, испуганно озираясь по сторонам. – Крепок сон твой, Качудай, хоть путы вяжи, хоть воду жизни пускай, - засмеялся хозяин шатра, тут же поморщился от боли. – Чистейший! – Борей протянул ему чашу с напитком. Он сидел на толстом цветастом ковре, отшитым густой бахромой по краю и потягивал неспешно чуть дымящийся алдык-бай из низкой широкой чаши. Голова его была перевязана пропитавшимися кровью белыми отрезами, а лицо было похоже на большой синяк, но как ни странно, он чувствовал себя сносно, не по ранам, чему был несказанно рад, и это придавало еще больше сил и оптимизма. – Где, Урус!? – застегивая ремни походной сбруи, вопросил степняк, заметно нервничая. – Да кто ж его ведает? Не горячись, Качудай, что с ним станется? Да что ты, в самом деле, увязался за гарийцем? Не пристало вольному воину степи в услужении быть, - усмехнулся Борей. – Да, хвала богам, что он послал нам столь умелого воина, что жизни при нас теперь, но он ведь гариец, а ты сын Сарихафата! – Меч Всевышнего да на твой язык, Борей! Или память твоя коротка, что уж не вспомнишь, как он стан твой от гибели уберег и тебе боль убрал? – Качудай гневно зыркнул на неблагодарного куфира и выскочил из шатра, суматошно глядя по сторонам. Раннее пасмурное утро было чуть промозглым, туманной дымкой устилая землю в низинах. По округе горели редкие, но яркие костры. Сирхи возили с собой запас дров небольшой - каждый брал по несколько поленьев, вязали с походными тюками, но этой ночью жгли нещадно, прощались с погибшими. Некоторые уже седлали коней, наполняли бурдюки водой, а у одного костра сидела большая кучка степняков, оживленно о чем-то спорящих. Качудай заметался по округе, выискивая знакомый силуэт, но никого похожего не было. – Эй, черуты*, гарийца видели? Куда ушел?! – Подбежал он к спорящим. – Так вот же! – Махнул один из них в сторону далекого пригорка, где в окружении тумана был едва виден человек. Качудай сломя голову бросился туда, по пути пару раз споткнувшись о кучи вещей степняков, чуть не разбив себе лицо на пустом месте. Зор внимательно всматривался вдаль, сквозь редкие слои тумана, пытался вслушаться, напряженно сосредоточившись. – Уф! Я уж подумал, что Всевышний надо мной насмехается и Урус ушел один вершить священный мараджават! – Радостно закричал Качудай, подбегая. Зор тут же схватил его за рукав и жестом приказал замолчать. – Опять что ли? – Прошептал испуганно степняк, пытаясь тоже куда-то вглядеться, но ровным счётом ничего не видел и не слышал. Зор встрепенулся, насторожился еще сильнее и вдруг схватив Качудая, швырнул того со всей силы на землю, в момент, когда перед его лицом что-то пролетело, свистнув, обдав щеку горячим воздухом. – Стрелы? – недоуменно пробормотал Качудай, четко понимая, что ни у гарийцев, ни у каращеев ничего подобного он не видел. – Бегом! – Заорал Зор, подхватил Качудая за шкирку, толкнув вперед, в сторону лагеря, как вновь что-то просвистело, вспоров край рукава на куртке степняка. Зор бежал сзади, подталкивая его в спину, что тот иной раз чуть не падал, но понимал эти тычки правильно и по мере сил ускорялся. – Подъём! Уходите все! – Орал во всю глотку гариец, подбегая к лагерю сирхов. Сирхи поначалу ничего не поняли, растерянно глядя на бегущих, но вдруг в воздухе свистнуло несколько раз и трое замешкавшихся обмякли один за другим, свалившись на землю с пробитыми насквозь черепами. Не заставляя себя упрашивать, степняки бросились сооружать хоть какие-то укрытия из подручных вещей, сообразив, что кто-то ведет лучный обстрел и готовясь к обороне. – Уходите! Качудай, вразуми своих родичей, что никто не выживет, если останется! – Продолжал надрывать глотку Зор. Качудай тут же бросился к нескольким лошадям, привязанным у колодцев, дико ржавших и метавшихся на месте. Двое из них уже лежали мертвые, их головы были пробиты насквозь. Выхватив клинок, он обрубил поводья, и животные сорвались с места в разные стороны. Борей выбежал из своего шатра, испуганно озираясь по сторонам и тут же получил хороший пинок в бок от подбежавшего Зора, а по руке полоснуло чем-то горячим, постепенно разлившись острой болью. – Седлайте коней, уводи всех, Борей¬! – Заорал ему почти в ухо падающий следом гариец. – Это снова бекеты? – Как-то придурковато вопросил куфир, словно до сих пор в них не верил. Он посмотрел на дырку в запястье, из которой хлестала кровь, стиснул зубы, достал из-за пазухи тонкий ремень, перетянув чуть выше раны. – Какие чудные стрелы, хм… – вытащил он из земли тонкий короткий воронёный прут, вдвое короче обычной стрелы и полностью по всей своей длине имевший четыре грани, сводящиеся в тонкое острие с обеих сторон и абсолютно без оперения. – Отдай команды, Борей… Никто не выживет! Уходите все, далеко уходите и в Сарихафат весть несите и в Дакан и в Красное Солнце. Это другие дарбы, я знаю это точно, не чета прежним! Борей ползком стал пробираться от своего шатра к выставленному наспех заслону из подручных вещей. Странные стрелы прилетали редко, но почти всегда в цель. Бронебойные граненые лезвия без труда пробивали тот заслон, за которым пытались прятаться степняки, прошивая насквозь очередного несчастного точно в голову. Складывалось впечатление, будто кто-то невидимый находился рядом и направлял их четко в цель. Качудай мелкими перебежками спешил к шатру Борея, где в мелкой яме, едва скрывавшей его, лежал Зор, вжимаясь в землю. Он осторожно выглядывал из своего укрытия, пытаясь вглядеться в сторону, откуда велся обстрел. Туман потихоньку рассеивался, оставаясь лишь в низинах, открывая хороший обзор, но, сколько хватало взгляда, степь была пуста. Качудай прыгнул и кубарем свалился в небольшую яму рядом. – Урус-Зор, что делать будем? – Часто дыша, выкрикнул степняк. – Уходить нужно! – Не уйдут. Сирхи никогда не бегут. Гаруда не простит трусости. – Глупости не прощает жизнь, помни и это! Я даже не вижу их. Чувствую, но не вижу. Они очень далеко, дальше, чем ты можешь представить. – Отчего же не могу? Если тетива справная, то шагов триста бьёт хороший лук. – Нет, Качудай, гораздо дальше… Сирхи в растерянности галдели за своими укрытиями, периодически выпуская по несколько десятков стрел наудачу в слепую, которые падали неподалёку в пустую степь. В лагере нарастало беспокойство. Каждый новый выстрел неприятеля отнимал чью-то жизнь. Степняки не понимали с кем сражаться и как. Медленно, но верно стан Борея редел. Зор напрягал зрение, пытаясь взглядом продраться сквозь остатки молочной утренней дымки, и наконец-то заметил у самого горизонта едва различимые три силуэта. Они двигались в их сторону, периодически останавливались, взмахивая некими продолговатыми предметами, словно в броске и снова продолжали путь. Каждый такой взмах выпускал на волю смертельное жало, которое буквально через мгновение обретало свою цель. Зор никогда не видел подобного оружия, и сейчас их положение было скверным. Сирхи гибли один за другим, но в ответ сделать ничего не могли, и даже он сам не знал, как быть. Никакая защита не спасала, черные лезвия прошивали без особого труда любую преграду на пути, врезаясь точно в голову очередного степняка. Могло даже показаться, что чудные стрелы были наделены разумом и знали, когда стоит прекратить свой разящий полёт. Каращеи наращивали свои силы, впуская на землю все более искусных своих воинов и, несмотря на всю ту мощь, которую они проявляли на данный момент, Зор четко понимал, что это всего лишь незначительная часть сил, которые пришли только разведать. Зор постарался расслабиться, максимально избавиться от создающих суматоху мыслей. Он даже не надеялся, что в этот раз получится. С каждым днём всё больше мешало ощущение грубости собственного сознания. Не сразу, уже довольно сложно, но все же удалось успокоить разум, постепенно очистив его от мешающего груза насущного. Время словно замедлилось, но не для всего, а лишь для нужного. Зрение обострилось, что удалось разглядеть противника уже подробно – такие же холодные серые лица с резкими чертами не излучали никаких эмоций. Пронзительный взгляд глубоко посаженных огромных глаз был сосредоточен. Примерно через каждый десяток шагов взмах оружием, стремительный полет лезвий, трое очередных погибших... Зор поднялся из своего укрытия и шагнул в их сторону. Он постепенно ускорялся и вскоре перешел на бег. Позади что-то кричал Качудай, но гариец ничего уже не слышал, сосредоточившись на противнике. Он вообще не слышал ничего из окружающего мира, полностью концентрируя внимание на серых. Каждый их шаг, движение зрачков глаз, дыхание и даже биение сердец он ощущал, как свои собственные. Каращеи тут же почувствовали пристальное внимание и, взмахнув очередной раз своим чудным оружием, пустили смертоносные жала в его сторону. Зор видел, словно в замедленном действе, как три черных огранка синхронно летели прямо ему в лицо. Они приближались то медленно, то ускорялись. Уже едва хватало сил удержать ту концентрацию и отрешенность, тот контроль, что хотелось сдаться, отпустить всё и упасть, отдышаться жадно, но Зор терпел. Каждое такое мгновение давалось с огромным трудом, отнимая кучу сил, предательски где-то звеня на задворках сознания противным зудом, заставляя обратить на себя внимание, обратить внимание на мир. И вот они уже совсем рядом, совсем близко, что желание прекратить всё, буквально разрывало изнутри. Зор вытащил свой клинок из-за спины, коротким движением рассек перед собой воздух и, не останавливаясь, продолжил изнурительный бег, а три граненых жала рассыпались, разрубленные лунной сталью. Троица серых замерла вдруг, определенно не понимая, что происходит. Снова взмах, выстрел, и снова неудача. Зор бежал изо всех сил и мысли начинали пробиваться постепенно сквозь преграду, удерживаемую на последнем издыхании, и он уже понимал, что на третий такой выпад его просто не хватит. – Дарб-аран-русс! – выкрикнул громогласно вдруг один из чужаков и как по команде из-за ближайшего горизонта появились еще дарбы - немного, всего пятеро, но уже на лошадях. Они сразу же перешли в бешеный галоп, ознаменовав о своём присутствии мелкой дрожью земли. Пешая троица убрала свое оружие в чехлы за спинами, сменив его на уже знакомые плети со стальными шарами. В этот момент мироздание вдруг ожило для Зора и обрушило на него массу звуков, чувств, мыслей, что даже слегка помутнело в глазах. Пешие дарбы ускорились, тоже перейдя на бег. Троица неслась навстречу одинокому гарийцу, и тут позади него послышался разномастный боевой клич. Бегло обернувшись, он увидел, как сирхи седлали лошадей, и стремительно срывались в его сторону, а впереди, на невысокой пегой лошадке несся, держа на вытянутых руках перед собой два кривых меча, Качудай. Он сорвался за Зором почти следом, как только поймал первого попавшегося коня. Качудай не мог себе уже позволить оставаться без гарийца, и его совсем не волновало, каков будет исход, не пугали стрелы чужаков, да и вообще страх у Качудая был теперь один – струсить, не успеть за Зором, и если смерть, то только под чистым взором этого великого воина. Накануне впервые за долгое время, встретившись со своими соплеменниками, он вдруг понял где-то в глубине души, насколько ошибался во всём в своей жизни, топтался на месте, словно вольный степной рысак в путах. Нет, он конечно понял это еще раньше, но осознать до конца не удавалось, теперь же все стало предельно ясно и его тайные мысли только утвердились. Этого короткого ночлега среди сирхов хватило, чтобы взглянуть на всё иначе. Качудай вдруг осознал в себе жалость к ним всем, к себе. Некое искреннее сочувствие поселилось в душе, но в то же время пришла и радость от того, что удалось это всё осознать, прочувствовать в себе и он непременно желал, чтобы и каждый сирх испытал подобные чувства, ради которых не стоило бояться какой-то там смерти. Он начинал видеть мир другими глазами, чувствами. С каждым днём вера степняка крепла, и он знал, что действительно шагнул на некий великий путь, который озарял перед собой этот бесстрашный Урус. Зор сцепился с пешей троицей за несколько мгновений до того, как пятеро грозных всадников и сотня степняков, столкнулись в бешеной скачке друг на друга. Уже привычным росчерком клинка, Зор разрубил самого первого, увернулся от стальной плети другого и третьему снес голову. Последний дарб сумел увернуться от очередного взмаха гарийца и в ответ достал скользящим ударом в лицо, вспоров кожу от виска до подбородка – это было последнее, что он успел сделать, перед тем, как из его шеи хлынула кровь, по которой рубанул подскочивший сзади Качудай. – Э-хей, Урус-Зор, смерти нет, пока мы живы! – Выкрикнул он, скалясь в довольной улыбке. Он хотел развернуть коня, и тут же получил удар стальным шаром в спину, свалившись с лошади. Зор, до этого заметивший скачущего следом за Качудаем дарба, рванулся вперед, прыгнул, и, схватив за шиворот, швырнул его на землю, тут же сломав гортань. Качудай хрипел, пытаясь подняться, не в состоянии сделать вдох. Ему казалось, будто легкие кто-то сдавил сильно, и не было возможности раздуть эти меха, наполнив живительным воздухом. В глазах темнело, противным зудом раздаваясь по всему телу, а вдох так и не давался. Степняк остервенело вгрызался пальцами в дерн, судоржно выгибаясь. В момент, когда перед взором уже поплыли темные блики, спазм отступил, и долгожданный громкий вдох наполнил легкие кислородом. Зор хотел было прийти на помощь другу, но на него уже летел другой, а трое оставшихся нещадно рубили сирхов, неспособных хоть как-то противостоять в десятки раз превосходящим по силе и ловкости каращеям. Степняки пытались жадно рубиться, но их выпады, движения, действия, выглядели какими-то неумелыми, неуклюжими на фоне скорости и грации противника. Дарбы стремительным вихрем лавировали между беспомощными степняками, мощными ударами своих плетей разбивая им черепа. Зор уже справился с нападавшим, и бросился в гущу основного боя. Сирхи смогли ранить коня одного из дарбов, и тот уже пешим вел схватку, но это никак не облегчило задачу, потому как приблизиться хоть как-то к нему было невозможно. Чужак со скоростью степного смерча орудовал плетью, молниеносно перемещаясь между неуклюжим противником, продолжая монотонно разбивать головы всем попадавшимся на пути. Подоспевший Зор увернулся от пролетающей мимо глаз темной стали, отрубив первым же взмахом пешему дарбу руку, а вторым снял голову. Он уже чувствовал, что сзади на него летел следующий и не оборачиваясь, дернулся в сторону, развернулся и, прыгнув, схватив пролетающего мимо всадника, сбросил того на землю, вдогонку рубанув мечем почти не глядя. Видя, что исход боя вдруг переломился, сирхи воспряли духом, загорланили и, накинувшись на последнего, все-таки сумели задавить его массой, потеряв в момент этой атаки еще пятерых. Облегченно выдохнув, вымотанный Зор бухнулся на колени. Измотанное тело требовало восстановления. Больше всего он потерял сил в момент концентрации, когда бросился на пеших стрелков. Последние дни, он вообще не знал отдыха, и каждый новый восход великого Ра, приносил новую битву, новую преграду на пути. Из разорванной раны на лице пульсировала потихоньку кровь, измазав все тело грязно-бурой коркой. Зор поднялся, не давая себе расслабиться, выискивая взглядом Качудая. Тот сидел неподалёку, пытался в очередной раз подняться. Поднимался с трудом, делал несколько шагов и снова опускался на землю, кривясь лицом от боли. – Хвала великому воину Урусу! – Прокричал кто-то из толпы ликующих сирхов. – Хвала Всевышнему! Хвала Гаруде Большекрылому! – Степняки скандировали поочередно восхваления то одному, то другому, размахивая оружием над головами, от души радуясь победе над каращеями, как вдруг пятеро из них, один за другим попадали с лошадей, с пробитыми насквозь черепами. Зор замешкался… мгновение, и еще пятеро обмякли. – В степь! В степь…! – Заорал Зор, размахивая руками, пытаясь вразумить неугомонных степняков. В запале ликования сирхи не сразу поняли, что произошло, но когда опомнились, потеряли еще пятерых. Новые стрелы дарбов били чаще, по прежнему не щадя никого, не позволяя себе хоть одного промаха. Укрытия теперь никакого не было, да оно бы и не спасло. Открытая степь делала полностью беспомощными суматошных своих детей, что в этот раз ничего другого не оставалось, как ретироваться. Сирхи пришпоривали лошадей в сторону колодцев, наспех подбирали раненых, кто еще хоть как-то подавал признаки жизни, и срывались в галоп. Зор бросился к Качудаю. Почти в последний момент заметил приближающуюся черную точку, отшатнулся, но граненое лезвие глубоко вспороло плечо у самого края. Не обращая внимания на это, он подбежал к степняку, тот делал попытки подняться, но боль была слишком сильной и он вновь каждый раз падал. – Эй, урус, держи коня, степь охранит! – Подскочил бородатый сирх, держа на поводу вороного. Он бросил повод, гариец тут же подхватил Качудая на руки и забросив того в седло, шлепнул ладонью по крупу, вороной не заставил себя долго упрашивать, споро нагоняя остальных степняков. – Не сворачивай с пути, Качудай! – выкрикнул Зор вдогонку, развернулся и легкой трусцой устремился в сторону хребта, навстречу несущим смерть огранкам. Он бежал не торопясь, размеренно, не тратя последние силы понапрасну. Внимание и реакция – единственное, что было сейчас у него из обороны. Зор периодически уворачивался от стрел каращеев – часто почти в последний момент, что одна все-таки задела второе плечо, и теперь оба были распороты. Молодой организм боролся, как мог, мобилизовав все свои силы, каждый раз включаясь в новую брешь, второпях генерируя ткани, тромбуя раны, желая только сберечь в себе ту искру, которая разжигала в нём огонь жизни. Давно стих шум беспокойных сирхов, а сами они скрылись за горизонтом и Зор был этому рад. Он наконец-то успокоился мысленно за них, что словно бремя свалилось с плеч, переживания отступили, как за неокрепших детей. Разум слегка охладел и, сконцентрировавшись только на цели, стал более ясным. Каращеи перестали впустую выпускать стрелы и теперь лишь встречный ветер, да стук собственного сердца разбавляли тишину. Бег продолжался уже довольно долго, что вдалеке показались очертания хребта, но каращеев до сих пор видно не было. Зор уже не чувствовал усталость – он просто к ней привык, приняв, как данность, как новое осознание собственного бытия и это перестало быть важным, хоть сколько-нибудь беспокоящим разум. Резкий свист коснулся слуха – стальное жало пролетело мимо, а Зор даже не заметил, как по инерции увернулся от него. Реакция тела на внешние раздражители начинала жить своей собственной жизнью. Было это хорошо или плохо - совершенно не волновало. Тело теперь самостоятельно училось выживать в бесконечном поединке за жизнь, вырабатывая нужные рефлексы, новые навыки. Израненное, измотанное, обветренное - оно грубело, каждое мгновение своего существования закалялось под голубым небосводом Мидеи. Очертания хребта стали более четкими, солнце поднялось высоко и палило нещадно, развеяв утреннее ненастье, а юный гариец продолжал свой монотонный бег к цели, не смея остановиться, перевести дыхание. Он уже видел тех пятерых, неспешно шагавших ему навстречу, изредка выпускающих стрелы. Тело отрабатывало идеально и даже как-то играючи. Уже не нужно было концентрироваться – молниеносная реакция теперь была постоянной, но разум грубел. Чувство было странным и довольно ярким. Зор ощущал границу этой грубости и, находясь в этом странном приграничье собственного подсознания, пытался зацепиться за разницу, прочувствовать на собственном опыте тот переход, когда искра оборачивалась в степенное угасание. Каращеи ускорились, зашагав вдвое быстрее, как вдруг позади сбоку отчетливо послышался топот. Зор обернулся, остановился, сбив дыхание. Одинокий всадник несся во весь опор, пригнувшись к гриве своего коня. Полуденное марево слегка колыхало, своим плеском приглушая его образ. Это был Качудай. Он еле держался в седле, крепко вцепившись в гриву, и летел прямо на каращеев. Зор замешкался, озираясь то на каращеев, то на нерадивого степняка и бросился последнему наперерез. Качудай приподнялся в седле, обнажил один из своих клинков, бросил косой взгляд на приближающегося гарийца и сильнее пришпорил коня, у которого уже изо рта валила пена. Зор понял, что не успевает и, не став тратить силы, со всей прыти бросился к серым, в надежде хоть к ним быть первым. Степняк и гариец двигались параллельно друг другу. Качудай ускорялся, нагоняя и вскоре они поравнялись. До каращеев оставалось совсем немного – уже можно было отчетливо рассмотреть их сосредоточенные строгие серые лица. Как бы Зор не старался и как бы прыток ни был, но со степным скакуном он все равно тягаться не мог. Двести шагов, сто, пятьдесят – Качудай не сбавляя скорости налетел на каращеев. Один из них размашисто взмахнул плетью, конь пролетел по инерции дальше и, подкосившись, рухнул, подняв клубы пыли. Зор на ходу обнажил свое тонкое черное лезвие и врезался в группу рассредоточившихся полукругом противников. Он вложил в этот бросок всё своё умение, мощь, силу, данные по роду гарийскому, что не имел право на осечку. Шанс был только один, рывок был один и одним все должно кончиться. В первое мгновение обезглавив двоих, следом рубанул третьего по шее, четвертому отсек ногу и пятого разрубил наискосок от плеча до пояса, но в последний момент получил все-таки удар в голову стальным шаром… Темнота В горле все пересохло настолько, что каждый вдох был терпким и каким-то шершавым. Зор разлепил кое-как слипшиеся от крови веки, поднялся, сел. Солнце нависало большим алым шаром над горной грядой хребта, клонясь к закату. Болело все до кончиков пальцев на ногах. Уже давно привыкнув к подобному состоянию, поднялся, стараясь не обращать внимания на ноющее тело, осмотрелся бегло и зашагал в сторону лежавшего неподалеку коня. Качудай не подавал признаков жизни, и казалось, не дышал, а его нога была придавлена мертвой тушей животного. Не без труда удалось высвободить степняка, тот сразу захрипел, очнувшись, попытался открыть глаза. – Гаруда, прими верного воина Качудая ... – хрипел он в бреду. Зор молча подхватил его на руки, перебросил через плечо и немного неуверенной походкой направился в сторону гряды.
Утро было ясным и чуть прохладным. Зор сидел на небольшой зеленой террасе невысокого холма. Его глаза были прикрыты, а ладонь он прижимал к голове лежащего рядом Качудая. Степняк размеренно тихо сопел, иногда коротко вздрагивал, но продолжал спать крепким сном, даже несмотря на то, что лучи солнца уже довольно сильно щипали обветренное лицо. Зор как мог, как помнил, делился своей энергией, еще не до конца угасшей. Организм Качудая реагировал с благодарностью, залечивая раны настолько быстро, насколько это было возможно. Силы гарийца иссякали. Он уже не мог, как раньше проделывать это без последствий для себя. Тело было ватным, к тому же свои собственные раны добавляли дискомфорта, но он терпел, иначе степняка ждала бы верная смерть. Уже второй восход солнца они встречали на этом холме, и за все это время Качудай ещё ни разу не открыл глаза. Поначалу он впадал в беспамятство, часто бредил, а когда стало чуть легче, успокоился и уснул. Зор не спал с того самого туманного рассвета в лагере сирхов и сейчас уже еле держался. Степняк вдруг зашевелился, закашлял, открыл глаза, удивленно глядя перед собой, первое мгновение ничего не понимая. – Ты не Гаруда?! – прохрипел Качудай, не то вопросительно, не то утвердительно. Зор улыбнулся, обрадовавшись, что тот наконец-то очнулся, отрицательно махнул головой и не в силах больше оставаться в сознании, повалился набок. *** – Не подходи! – хриплым надсаженным голосом кричал Качудай, выставив перед собой меч на вытянутой руке. Он топтался на месте чуть ниже террасы, где не то в беспамятстве, не то в крепком сне лежал Зор. Степняк судорожно сжимал рукоять клинка, медленно пятясь назад, прихрамывая сильно. Здоровенный - просто огромный по меркам сирха незнакомец медленно приближался, никак не реагируя на выпады в свой адрес, исподлобья гневно глядя на того. Этот здоровяк появился со стороны степи на вьюченном высоком белом коне. Оказавшись у подножия холма, он спешился и уверенно направился вверх. Вид у него был сильно уставший, но это нисколько не умаляло его грозности. Качудай его заметил довольно далеко, пытался растолкать Зора, чтобы ретироваться от греха подальше, но тот впервые находился в таком крепком забвении, что поднять его было невозможно и теперь ничего не оставалось, как выйти на странного верзилу в открытую. Одно радовало, что это был не каращей и Качудай надеялся, несмотря на свое паршивое состояние хоть как-то навредить незваному гостю. То, что перед ним был боец, сомнений не возникало. Сосредоточенный цепкий взгляд заставлял считаться, а выветренное лицо, испещренное шрамами вдоль и поперек, вызывало искреннее уважение. К какому роду принадлежал чужак, понять было сложно, но он не был ни гарийцем, ни сирхом, ни даже даканцем, коих Качудай повидал на своем веку достаточно много. Неопределенного возраста, скорее всего, гораздо старше него – это выдавали полностью седые до белизны волосы и такая же густая коротко стриженая борода. Из одежды на нем были высокие шнурованные сапоги из бурой кожи, такие же штаны, сильно истертая коричневая куртка с высоким воротом, перетянутая оружейной сбруей. – Убери сталь, сирх, уйди с пути и я не стану отнимать твою жизнь! – тихим басом в приказном тоне заговорил здоровяк, глядя исподлобья на тяжело дышавшего степняка. – Уходи! – Вновь выкрикнул Качудай, обнажил второй клинок, – Уходи, кто бы ты ни был, и я клянусь Всевышним, что не пролью твою воду жизни! Дыхание Качудая сильно сбивалось, одно веко подрагивало, мышцы налились тяжестью. Придавленная конем нога плохо слушалась, и приходилось стоять практически на одной, а передвигаясь, сильно подволакивать другую. Он был в смятении, понимая, что в нынешнем состоянии просто не выстоит против этого здоровяка. Его разум обуревала обида, отчаяние от бессилия перед ситуацией. Неужели все вот так закончится и Зор не сможет пройти тот путь, который завещал Гаруда? Неужели он - достойный воин степи, не сможет охранить великого Уруса в момент, когда ему так нужна помощь? Качудай себя ощутил вдруг жалким и беспомощным, опустошенным в миг - бесполезным тогда, когда его участие так стало важным, а он стоит сейчас перед погибелью и не может абсолютно ничего поделать. Он предал Зора, предал его намерения, предал не свершенное великое, которое должно было обязательно произойти, если бы он сейчас смог… – В последний раз говорю тебе слово, сирх – уйди с пути, мне нужен лишь тот гариец! - кивнул он ему за спину. – Слово мое, что жизнь твою не трону, можешь уйти без опаски! Качудай оскалился, зарычал, словно зверь сквозь стиснутые зубы, рассек мечем воздух перед собой, шагнул навстречу. Их разделял всего какой-то десяток шагов. Здоровяк досадно выдохнул, медленно вытащив из-за спины свой меч. – Постой! Что ты хочешь? – в надежде вопросил степняк, – Золото есть, вот, возьми! – он достал из-за пазухи сверток пергамента и бросил ему под ноги. – Здоровяк усмехнулся, взмахнул мечем, кончиком разрубив пергамент, отрицательно качнул головой, сделав шаг навстречу. – Стой! Оставь слово своё, что если одолеешь меня, то не отнимешь жизнь у Уруса, пока тот в явь не вернется! – отчаяние степняка бурлило, и он не знал, как выпутаться из этого, как не предать веру в себя. Оставалось хоть слово выпросить в надежде, что Зор легко сможет справиться с ним, когда очнется. Незнакомец посмотрел на степняка, удивленно нахмурив брови, а затем расхохотался, запрокинув голову к небу. Качудай не понимал столь странной реакции и поначалу растерялся но, все же воспользовавшись моментом, прыгнул вперед, взмахнув клинком. Противник среагировал мгновенно, отбив удар хоть и в последний момент. Качудай упал, споткнувшись на поврежденной ноге, поднялся, рыча от дикой боли, которая пронзала все тело от резких движений, извернулся и снова сделал выпад, все же сумев самым кончиком достать по руке, но тут же получив удар кулаком в голову, свалился снова. Сил подняться больше не было. Качудай тяжело дышал, злясь на себя за беспомощность, что был слышен даже скрежет его зубов. – Ты ли, сирх, за жизнь гарийца вступаешься или мне почудились слова твои? – Здоровяк наступил степняку на горло, придавив к земле. – А я думаю всё, отчего не спится мне последние ночи, а это сирх встал на защиту гарийца! – Он вновь засмеялся, будто это была какая-то хохма, и тут же почувствовал резкую боль в ноге. Качудай из последних сил потянулся к сапогу и, достав оттуда нож, всадил его в ногу противника, но слегка промахнулся и только вспорол кожу на бедре, откуда тут же брызнула кровь. Здоровяк досадно ухнул, влепил неугомонному сирху ладонью по лицу, что у Качудая потемнело в глазах на мгновение. – Слово моё, что ни помыслов, ни поступков черных не будет гарийцу! Ты понял, сирх?! – пристально посмотрел он на того, перевязывая наскоро порез лоскутом, достав его из-за пазухи. Здоровяк подхватил сирха за грудки, поднял на ноги, тот скривился от резкой боли. – Я не враг ему, сирх! – Кто ты? – Маргас, моё имя, а вот кто ты и каковы твои намерения? – он с прищуром недоверчиво посмотрел степняку в глаза. – Маргас! – послышался окрик. Здоровяк обернулся, расплылся в улыбке и, бросив степняка, прихрамывая направился наверх *** – Ты не гневайся на меня, сирх, я же не знал твоих намерений, – извинялся Маргас перед степняком. Они втроем сидели у костра все у того же холма, в преддверии заката. Зор был немного слаб, но крепкий сон, в который он себя загнал, все же придал сил, оставался только вопрос времени и прежняя бодрость постепенно возвращалась. Он отдал последние силы для того, чтобы Качудай не умер и чуть не поплатился за это сам. Раньше он, возможно, смог бы это сделать с легкостью, но теперь, когда его собственная искра тускнела, он уже был не в состоянии так легко воспользоваться всеми дарами данными природой, которые были присущи гарийцам, не ведавшим зла. Он словно забывал эти чувства, переставал видеть, ощущать те потоки энергии, которыми всякий чистый человек мог повелевать и пользоваться во благо. Теперь он с каждым днем будто слеп, теряя то важное внутренне зрение, озарявшее жизнь, даруя яркие краски мироздания.
– Я Качудай! – буркнул в ответ степняк, – Нет гнева моего, и ты прости за нож! – кивнул он на перевязанную ногу. – Пустое все, тлен, заживёт, – усмехнулся здоровяк, – Думал ты с дурными помыслами пришел, как вы всегда ходите. Не ведал я, что путь твой не по роду вашему теперь. Хотя нет в том моего удивления, это ведь Гария! – расплылся он в улыбке, чуть прикрыв глаза, обводя простор рукой, – Гария дарует путь каждому, кто согласится услышать её сказ. Дарует, выводя к свету с тернистой узкой тропы, на которой ползти уж сил нет, так ведь, сирх!? – с хитрецой взглянул на него Маргас. – Протягивает крепкую сильную руку, вытаскивая из бездны невежества, а ты поначалу противишься, упираясь изо всех сил, а затем в какой-то миг, словно зрячим становишься. И глаза те только правду видеть могут. И вот смотришь ты дарованным зрением вокруг себя, смотришь на жизнь свою, на себя смотришь, и видишь лишь смрад кругом, что страшно становится от взора такого болючего, но всё – иначе нельзя, только так теперь будешь смотреть на мир всю свою оставшуюся жизнь и ничего поделать с этим не сможешь. Но ты все равно рад тому, что смог открыть глаза, несмотря ни на что - рад, что довелось тебе ощутить ту искру, узреть её красоту, ради которой можно и потерпеть. И вся твоя жизнь становится тем путем - страшным, непосильным часто, порой толкающим на предательство, или на жертву, кому как, но ведущим к искре изначальной, к тому свету первородному, но так недосягаемому… – Маргас покачал досадно головой, уставившись в пламя костра. – Я рад видеть тебя, Маргас! – улыбнулся Зор, – Только не в то время ты пришёл. Мрак над Гарией нынче, что просвета не видать. Да и не только над Гарией, над всей Землёй… – И я рад, Зоран! А коли мрак, так это вовремя я значит, – усмехнулся он, – Как же долго я здесь не был, но словно и не уходил никуда. Ты взрослый теперь уж совсем. Глаза у тебя от матери, а взгляд от отца. Смотрю и будто его взор встречаю… – Вот! – многозначительно поднял руку вверх Качудай, – Я сразу заприметил тот взгляд. Не смотрят так гарийцы – то другой взор, вперемешку стало быть. Велик Урус-Зор во всём и во взоре своем преисполнен! – Никогда бы не подумал, что сирх так изрекаться станет, да и жизнь чуть не положил… – вновь усмехнулся Маргас, – Хотя о чем это я? Все время забываюсь, где мы находимся… Я стар, дни мои недолги. С той поры, как пришлось покинуть Красное Солнце, нет покоя нигде. Понимаешь, Зор? Как не стало Амура, не могу найти место свое в жизни этой. Будто размазали меня по земле, и собрать всё воедино не выходит. Мечусь из края в край, из дола в дол, все пытаюсь отыскать ту, свою дорожку, которая выведет меня наконец-то, но нет её. И путь я вижу четко, что вот он, руку только протяни, но нет, не дается то прощение мне, которого был удостоен Амур, он смог. Ему открылось откровение, и знаете, завидую я ему - завидую той яркой, пусть мучительной вспышке, что озарила мир перед ним в миг смерти, а я знаю, что было именно так и не иначе. – Он плату отдал за то, несоизмеримую с жизнью, – почти шепотом, произнёс Зор, отрешенно глядя в пламя огня, – А я больше всего боялся, что он дрогнет, не сможет устоять, не выдержит всего того, что встало преградой перед освобождением. Боялся, что не выстоит, взирая на самого себя тем взором, о котором говоришь. Но он держался, а я был горд, радовался каждой его победе в борьбе с самим собой… И когда он ушёл в империю, я уже знал, что больше никогда не увижу его. Я чувствовал его освобождение, и оно было для меня одновременно радостным и скорбным. Я искренне ликовал, что наконец-то он достиг своей тропы, но и печалился, зная, куда тропа та приведет, чтобы шагнуть на путь великий. Я раньше не задавался вопросами этими, зная ответы все, но теперь эти вопросы гнетут мой разум, и ответов нет больше. – Всё так, Зор. Я много где по миру хаживал, искал ответы свои собственные, внимал речам разных мудрецов и слог их сладок был, но упокоения они не давали. Вот я и вернулся туда, где жизнь моя другой стала, так может здесь она и закончится, устал я от этих поисков пустых. Я давно порывался вернуться, но смелости не хватало, вот набрался наконец-то. Гляжу, ты за оружие взялся, – кивнул он на клинок в черных ножнах, лежавший рядом. – Боялся этого Амур больше всего. Но значит нельзя иначе, знаю. Принёс я кое-что, – Маргас потянул к себе один из тюков, что до этого были навьючены на его коня, достал оттуда сверток протянул Зору, – Отец твой наказ оставил перед тем, как покинул Красное Солнце. Он тревожился, что не может тебе достойное наследие оставить, знал, что ты не поймешь и не примешь ничего, ведь ты гариец по роду. Тревожился, что сам не достоин тебя и желал, что бы ты простил его за всё и просил меня сберечь это для тебя. Уж которую Луну он в сновидениях ко мне является и перстом своим указывает на солнце, а я поначалу не понимал, а потом вдруг осенило, что время пришло. Позабыл я совсем, а он напомнил. Тем более, что сейчас самый подходящий момент, как я погляжу, ¬– улыбнулся здоровяк, внимательно наблюдая, как Зор разглядывал сверток. – Не удивительно, что первый встреченный мною гариец это ты. Амур стопы мои правил по нужному пути, теперь я точно это знаю! Зор расстегнул ремни, которыми сверток был крепко перетянут, развернул медленно грубую кожу, под ней оказался синий атласный шелк. Все замерли в ожидании. Качудай тянул шею вперед, с любопытством следя за каждым движением, Маргас утвердительно кивнул на вопросительный взгляд гарийца. Он медленно отвернул один край ткани, другой. Сердце учащенно забилось в груди. Откинув последний подворот, Зор достал оттуда сначала штаны, а следом куртку – ту самую, заветную, которую отец бережно хранил, которая являлась для него чем-то большим, чем просто парадная боевая одежда императора. Это одеяние было сакральным, особо дорогим для него. Зор расстелил её перед собой. Каждая деталь, каждый штрих золотых нитей, которыми было вышито солнце, больно били по разуму. Он осторожно коснулся пальцами золотых лучей, навалилась вдруг тоска. Память против воли уносила сознание в детство. Он помнил, как они сидели с отцом у красивого раскидистого дуба, а он также еще совсем даже не умеющий толком ходить, гладил эти лучи, смотрел в уставшие глаза родителя и улыбался искренне, беззаботно. Он любил его несмотря ни на что, восхищался им, гордился тем духом, благодаря которому он не дрогнул, выстояв до самого конца под особо болючими ударами судьбы. Зор недолго думая, накинул на себя куртку, зашнуровал умело, будто носил её всегда и давно. Золотые нити сверкали в отблесках пламени костра, переливаясь разными оттенками. – Поистине искусные мастера творили эти одеяния достойные самых великих воинов и даже правителей! – Восхитился Качудай. – Теперь, Урус¬-Зор, ни у кого сомнений не возникнет - кто перед ними, а то ходишь, будто волкодлак какой, пугаешь степных сынов, кровь хоть с тела смыл, уже хорошо, – засмеялся сирх, следом и Маргас. Настроение вдруг стало у всех приподнятое, словно разрешились насущные вопросы, и неловкость вся исчезла. Зор снял куртку, еще раз внимательно осмотрев вышитый на ней сюжет, вывернул наизнанку и надел обратно однотонной стороной. Теперь он практически не выделялся ничем от Маргаса, на котором была похожая одежда. – Ты зачем, Урус-Зор? – не понял степняк его действий. – Не время, Качудай, не время… Степняк понимающе кивнул. Он уже знал, что если Зор что-то делал, то значит так должно и быть, а вопросы ни к чему. Они еще долго проводили время в уже ночном разговоре, делясь вестями. Теперь Маргас был в курсе всех произошедших событий, но не удивился нисколько, а лишь утвердился, заявив, что теперь ясно стало, почему на пути его, станы сирхов разбитые попадались. Думал, что гарийцы так куражились, но уж больно жестоко, оттого непонятно, кто такое мог сотворить. Воспоминаний было много, вопросов Качудая еще больше. Сирх внимательно слушал каждое слово, о чем говорили молодой гариец и старый воин, запоминая всё старательно, жадно, будто проникаясь каждой деталью прошлого этих людей. Людей совершенно разных по Роду, но таких близких, что в тот миг степняк понял еще одну истину – «неважно под каким кустом ты свет рождения увидел, важно с какими помыслами ты жизнь вершишь и с каким духом ты её окончишь, того и будешь удостоен в вечном забвении». Он толком не понимал, почему ему пришли столь странные мысли, но четко улавливал их смысл где-то в глубине души и в этот момент улыбался, глядя на товарищей. Качудай ощущал внутри непонятную радость, словно он обретал нечто, чего в его жизни никогда не было. Будто он всю жизнь был сиротой, а теперь вдруг встретил своих настоящих родичей, братьев и это чувство было бесценно, приятным теплом разливаясь по сознанию, в трепете разжигая внутренний огонь, становившийся его стезёй.
*** – Сирхи! – равнодушно буркнул Маргас, всматриваясь в равнину, по которой медленно двигался отряд верховых числом около сотни. – Качудай, твои родичи. С чем идут, с войной аль с нуждой? – Да кто ж их знает, – ответил степняк, сильно щурясь по привычке, – Далеко, плохо видать, но знакомые кони. Сдаётся мне, что с войной нынче никто не пойдет. Что их к хребту гонит? Отряд сбавил шаг и вовсе остановился. Оттуда отделился всадник и резвым галопом направился в сторону холма, на котором находилась троица. Никто не таился, да и смысла не было. Рассвет только занимался, коня Маргаса давно поди заметили. Разведчик резво подлетел на расстояние десятка шагов, окинув быстрым взглядов всех, кивнул головой, глядя на гарийца и стремительно ускакал обратно. Отряд какое-то время топтался на месте, затем двинулся к холму. К некоторым лошадям были впряжены волокуши, на которых лежали не то мертвые, не то раненые, понять пока было сложно, но судя по редким стонам, это были все же раненые. – Стан Борея, – резюмировал Качудай, когда они приблизились к основанию холма. – Какая нужда вас гонит сюда, черуты! – Крикнул Качудай, выискивая взглядом Борея, но того нигде не было. – Эй, Качудай, нам гарийцу слово нести надобно! – выкрикнул один из сирхов с перевязанной рукой грязным отрезом, пропитавшимся кровью. Процессия остановилась, оратор выехал вперед, – Урус-Зор, дозволь слово нести! – продолжил раненый. – Говори, сирх! – вышел вперед Зор. – Я Размид! Мы, воины степного Сарихафата, стана Борея, слово несем тебе, Урус-Зор, прими его, не отвергнув! Темных мыслей не держим и ты не держи про нас, а мы в ответ ни в ночи не убоимся, ни при свете не дрогнем, пока ступаешь впереди нас, травы очищая от поступи бекетов черных. Прошли мгновения пустых распрей, наступили долгие лета мараджавата во имя Большекрылого. Ты воин, коих степь не ведала ещё, на том убеждение наше было и есть непоколебимо, как гряда, что за спиной твоей! Ты взращен был в колыбели этой, впитав силу камня лунного, камня земного и нет в том нашего неприятия! Куфир наш, всевышним одаренный, был призван к нему вчерашним закатом Ра Великого. Наши жены забвение познали, наши дети покоя удостоены под крылом Гаруды и братья уходят в великий полет! Мы немногие, кто уцелел, но тоже к полету готовы, потому как нет силы против бекетов, кроме гарийцев. Не было скорби большей со времен великой стужи. Укажи Урус-Зор нам знание то, коим врага одолеть сможем, научи, и не дрогнем! Мы – степные воины Сарихафата великого, клятву понесем, за что куфиром ты нам будешь, и ни один сирх не познает позора за твоей спиной, а коль случится такое, то будет он навечно в навьих омутах без права на полет великого воина! Мы, сыны степи вольной почитаем Ас-Сура-Амаран-Амура, воина, не убоявшегося рати необъятной, совладавшего с той ратью не дрогнув ни единой жилой, так и укрепи ты по подобию силы наши на пути мараджавата великого, как плоть его и дух его! – Сирх закончил свою речь, спрыгнул с лошади, обнажил меч и, упершись рукой в землю, коснулся лезвием основания кисти, приподняв голову, глядя исподлобья на Зора. – Прими, Урус-Зор, клятву от Размида, вольного воина степи! – степняк замер в ожидании, прищурившись сильно. Зор больше всего боялся подобного исхода и сейчас лихорадочно размышлял, как поступить. Степняки вдруг один за другим стали спрыгивать с лошадей и следовать примеру Размида. – Прими клятву, Урус-Зор…! ¬– вразнобой закричали степняки, каждый произнося своё имя. – Мдаа…! – Протянул удивлённо Маргас. – Расскажи мне в самом страшном сновидении, что сирх клятву понесет гарийцу, ни за что в жизни не поверил бы, а тут… Воистину боги войну между собой затеяли, что привычный уклад под небесами рушится! – Прими, Урус-Зор, – негромко произнес Качудай, искоса поглядывая на друга. – Ты же не хочешь увидеть сотню одноруких воинов? – Не могу, – прошептал Зор – Я не воин и никогда им не буду, а уж тем более куфиром сирхов. – Сирхи! – выкрикнул Зор, – Клятву вашу я принимаю, но куфиром вашим будет Качудай! Он охранитель мой и только он куфиром быть должен! Я знаю, как одолеть каращеев, но я рожден с этим знанием, а Качудай это знание принял от меня и вас научит! Я же сделаю всё, что смогу, что бы ваш род встречал вас от труда в миру, а не от брани на войне, а кони смогли встречать рассвет в травах, рожденных в новом лете, детей ваших нося по степи! Мой путь лежит далеко за пределы земли, но вы охранить меня должны здесь, оттого куфир ваш будет Качудай и по уму и по роду! Сирхи загалдели, но попрятали оружие, поднявшись, а удивленный Качудай развел руками, переглядываясь то на Зора, то на своих собратьев. – Мы согласны, Урус-Зор! – выкрикнул Размид, – Отныне мы, воины вольной степи, есть охранители Уруса на пути священного мараджавата, пока стоим твердо и пока взор ясен! Да озарит путь наш Всевышний, в полете вечном и не даст усомниться в свете Ра Великого, тропу освещая, перед бекетами путь омрачая! – Ар-ра-ур-ра! – выкрикнул кто-то и остальные подхватив, размахивая оружием над головами несколько раз проскандировали боевой клич, завершив его очередным восхвалением Гаруде и Зору. Начинался новый день, а под голубым небосводом зарождалось новое, до того невиданное обитателям этой Земли. Зор собирал под свою руку давно утраченное, в надежде уже не сохранить, а возродить из пепла давно позабытое...
но в последний момент получил все-таки удар в голову стальным шаром… Темнота
ДедМитрич, ну выдайте Зору уже хотя бы лёгкие кожаную кирасу и шлем, а то ему так всю голову отобьют скоро Это сообщение отредактировал KingLEV - 19 фев 2021 в 05:01
Бля. Как же заебали неоконченные произведения. Как же было замечательно раньше, когда правилами было запрещено выкладывать креосы частично. Считал и буду считать такое неуважением к читателю.
Холодильники положили на ЯП новую эру публикаций рассказов онлайн, с последовательным выкладываем. Попробую в тему читающих людей позвать. Жаль если утонет в инкубаторе.
Таких любителей писать "с продолжением" самих топить надо. В детстве. Есть – выкладывай всё. Нету – допиши вначале, потом выкладывай всё.
Это пидорячество. "Ах, просите меня, умоляйте меня! Я такой весь в белом, стою на постаменте, а вокруг поклонники! Вот это жизнь!".
Бля. Как же заебали неоконченные произведения. Как же было замечательно раньше, когда правилами было запрещено выкладывать креосы частично. Считал и буду считать такое неуважением к читателю.
Холодильники положили на ЯП новую эру публикаций рассказов онлайн, с последовательным выкладываем. Попробую в тему читающих людей позвать. Жаль если утонет в инкубаторе.
Таких любителей писать "с продолжением" самих топить надо. В детстве. Есть – выкладывай всё. Нету – допиши вначале, потом выкладывай всё.
Это пидорячество. "Ах, просите меня, умоляйте меня! Я такой весь в белом, стою на постаменте, а вокруг поклонники! Вот это жизнь!".
Ребята ваше мнение очень важно, но почему/зачем постоянно напоминать. Давненько уже стали авторы так делать. Надо было крайне тщеславного автора "Холодильника" в зародыше удавить. Тот всё просчитал и свою посредственность вывел в платину!! Как он классно с пробелами/пропусками и пр. растянул рассказик. Здесь автор выкладывает полновесные главы. Читают, в закладках, значит в норме. И в таком ожидании несколько авторов, только перед некоторыми молчите. Hujack нужно всё и сразу иди в книжную лавку, зачем оттопыриваться если так на сайте уже приняли даже модеры письменов и букаф. Hujack не пояснишь что так яро завёлся, вроде пятница. Здоровье?
Это сообщение отредактировал Sericpai - 19 фев 2021 в 09:56
Экшена просто немеряно, ну если экшен это перевод с анл.(действие). Слов много да, таки это произведение с букавками. Лести, таки много степняков в теме. А они просто и прямоходом не говорят и нынче. Читал хоть? И это продолжение если чё.
Hujack нужно всё и сразу иди в книжную лавку, зачем оттопыриваться если так на сайте уже приняли даже модеры письменов и букаф. Hujack не пояснишь что так яро завёлся, вроде пятница. Здоровье?
Не говори мне, что мне делать, я не скажу, куда тебе идти.
И при чём тут пятница? Мудаковатость подобных афтырей зависит от дня недели, штоле?
Я свою позицию обозначил. Хочешь дрочить ТСу – твоё право и твой выбор. Я не хочу и не буду. И какой бы ни была позиция модеров, не понимаю, почему я должен её поддерживать, и втройне не понимаю, почему вдруг я оказался лишён возможности высказать своё мнение. Оно объективное и правильное.
Hujack нужно всё и сразу иди в книжную лавку, зачем оттопыриваться если так на сайте уже приняли даже модеры письменов и букаф. Hujack не пояснишь что так яро завёлся, вроде пятница. Здоровье?
Не говори мне, что мне делать, я не скажу, куда тебе идти.
И при чём тут пятница? Мудаковатость подобных афтырей зависит от дня недели, штоле?
Я свою позицию обозначил. Хочешь дрочить ТСу – твоё право и твой выбор. Я не хочу и не буду. И какой бы ни была позиция модеров, не понимаю, почему я должен её поддерживать, и втройне не понимаю, почему вдруг я оказался лишён возможности высказать своё мнение. Оно объективное и правильное.
Золотые слова. Не говори ни кому что делать и тебе в путь не скажут.
А пятница притом что люди обычно добрее к кону недели.
дядька Румер, ВампиРус и т.д. так выкладывает тыжы не обзываешь. Дрочу я токо на плейбой.
Позицию людям в т.ч. и ты указывал, не нраица?, иди в другую тему. А по сути, если читаешь, а вроде читаешь, давненько уже авторы стали так делать. Або целиком выложи пропадёт в инке.
Народ более тусуется на комментах в хохлах/навальных ну и пр. срачах.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com