Последний рассвет

Глава 29

– Пей же! – кричал гариец, трясущимися руками пытаясь напоить степняка водой, что осталась еще с Ареи.

Тот лежал на спине, иногда хрипел, часто в судороге дергая ногами. У виска была лишь единственная небольшая рана, да и та почти без крови. Он так лежал уже достаточно долго, а Зор всячески пытался привести его в чувства.

Глоток, другой. Дрожь наконец-то унялась.

– Что было…? – растерянно бормотал Качудай, приходя в себя.

– Война.

– Нет нигде покоя от неё, – равнодушно отметил он, усмехнувшись приподнялся, сел, сделал еще хороший глоток воды, протянул, – Пей и ты, Урус-Зор, не будет больше.

Зор допил остатки, посмотрел внимательно на Качудая.

– Устал я, Урус-Зор. Не знаю, как сказать. Сил словно нет. Нет. Они есть и их много очень, что до этого я не испытывал никогда в своей жизни такого. Но тогда казалось, что будь я преисполнен той мощью великого воина, которой касаюсь сейчас – это будет лучшей наградой жизни… и вот она! А услады нет. Словно груз камнем на шею повесили взамен тех сил, что удавка дышать мешает. Понимаешь, Урус-Зор? Я будто дышать по-настоящему учусь одновременно с этой силой, и вдохнуть хочу полной грудью, а не могу теперь, задыхаюсь, что влага недостойная воина порой норовит очи окропить. Они пришли вместе, но оставить нужно что-то одно. Другой раз, как будто веды достойные мудрецов просыпаются во мне, и я начинаю понимать – где мы, кто мы! И от этого знания так страшно становится. Я гибну каждый новый миг моей жизни, каждое мгновение нашего пути. Гибну, рождаясь снова. И каждый новый «Я» всё пуще не желает быть более тем воином, но не может иначе, а смерть вновь и вновь приходит. Каждое новое рождение всё больше противится оружию, а я не могу. Не могу выбросить его, не имею права на то! Я так хотел бы сложить ту сталь. Растоптал бы в вышней радости, ликуя безмерно! Я! Урус-Зор, как?! Другой раз думаю, а не морок ли всё это? Скажи, Урус-Зор, разве бывает такое?! Мне сложно это понять.

– Мы все рано или поздно желаем содрать грубую шкуру, в надежде обнажить то настоящее, вот только шкура та крепка и иной раз сдирая её с себя – жизнью платим.

– Я не боюсь, Урус-Зор! Смерть нисколько не тревожит давно уж. Если б знать наверняка, что избавление придёт от этой муки. Вот Мидею жаль не увидим больше никогда. Жаль...

Вид друга был сильно уставший, даже скорее какой-то равнодушный. Таким Зор его еще не видел никогда, ну может за исключением, когда его стан погиб. Впервые за всё это время, сколько их судьба сводила вместе, Качудай вдруг поник, осунувшись во взгляде – том озорном ранее, с хитрецой в азарте. Сейчас это был тяжёлый, полный тревожной скорби взгляд совсем другого человека. Зор очень сильно желал, чтобы Качудай обязательно увидел хотя бы коротким мигом родную Мидею. Он переживал за него так же, как когда-то в детстве за отца, и даже испытал то странное чувство, всколыхнувшее память. Он видел, что степняк двигался в своём сознании к той самой погибели, к которой стремительно шёл и его отец. Видимо эта трансформация непременно выводила к краю пропасти, где нужно было суметь твердо устоять, не дрогнуть, чтобы та ноша не оказалась напрасной. Зор и сам уже смутно понимал, во что они ввязались и чем все закончится. Он старался меньше всего думать о том, увидят ли они еще хоть раз родную землю? Это уже было не главным. Он непременно хотел дойти до Урая, до адивьев, забрать Тарайю. В том, что она жива, Зор не сомневался нисколько. Всё это время он явно ощущал ту незримую нить, связывающую их обоих, и иногда в мгновения отчаяния, он касался своим сознанием этой нити, и она вибрировала, отвечая лаской и покоем.

Усталость вдруг резко навалилась, клоня в сон. Качудай уже тихо сопел, облокотившись о холодный камень. Глаза закрывались. Зор усилием воли давил попытки сознания угаснуть, как вдруг заметил неясный силуэт неподалёку. Зор как бы нехотя закинул руку за голову, почесал затылок, осторожно потянул рукоять клинка, стараясь не выдать своей осведомлённости, и молниеносным выпадом вперёд, росчерком клинка прошёлся по материализовавшемуся каращею, но меч рассёк впустую воздух, не причинив тому никакого вреда.

Нервы были на пределе. Он готовился, пытаясь сейчас предвидеть действия незваного гостя. Каращей вдруг покрылся какой-то моросью, стал мелькать странным образом, словно исчезая и появляясь. Зор ничего не понимал.

– Варр-русс… – тихо, но в то же время четко обозначил себя гость, выставил медленно руки в стороны, давая понять, что не собирается нападать, и сделал несколько шагов навстречу.

Это был тот самый варр с первой встречи на родной земле. Его Зор узнал бы среди тысячи.

Варр медленно раскрыл ладонь, на которой лежал небольшой шар из разноцветных лоскутов, точь-в-точь, как тогда у царя Ареи, только меньший в размерах.

– Варр-русс! – требовательно кивнул он на шар.

Зор достал свой, он сразу же покрылся ореолом тусклого свечения. До слуха донёсся какой-то шум, и на этот раз он шёл не изнутри разума, а извне, затем шум сменился голосом.

– Не с боем, а с вестью! – заговорил гость привычным слогом, хотя, казалось рта вовсе не открывал. Он как бы изучающее смотрел на Зора, едва заметно клоня голову то на один бок, то на другой, щуря тёмные большие впалые глаза. Голова его была полностью лысая, со множеством продольных складок, что создавало эффект водной ряби. Широкие острые скулы чуть дергались, а большие ноздри с шумом вдыхали лунный ночной воздух. Взгляд варра словно пронзал насквозь, цепляясь за каждую клетку, изучая её.

Зор молча кивнул. Он с не меньшим любопытством смотрел на серого посланника, в попытке зацепиться за мысли, намерения того, но словно натыкался на некую пустоту – на какое-то странное огромное пространство, которое не позволяло себя изучить, словно чужеродное. Оно окутывало свои границы отторгающими потоками, являясь одновременно чем-то грандиозным, но кажущимся пустым.

– Тебе выбор дарован! – продолжил варр.

– Нет никакого выбора, – холодно ответил Зор.

– Ты заблуждаешься. Выбор всегда есть, и он бесконечен в своём проявлении. Тебе же дарован наш выбор! Мы птицу вам оставим, и с восходом у склонов мангарейской выси никого не станет. Ту, которую сыскать пытаешься, вернём в здравии. На том слово моё нерушимое!

Зор сейчас был по-настоящему удивлён. Он до этого предполагал множество разных вариантов развития событий, и все они сводились к одному более-менее прогнозируемому исходу, но то, что к ним придёт говорить варр – этого не ожидал никак. За всё то время противостояния, в которое они были ввергнуты, это был первый и неожиданный контакт с загадочными каращеями. Он не знал, как быть в столь неожиданной ситуации. Первым порывом хотелось пленить и выпытать всё, но Зор понимал, что варр не так прост, и ничего из этой затеи не выйдет. Тем более тот пришёл говорить, а вестников никогда не пленили, даже таких, как каращей. Зор не был силён в военном искусстве, но точно знал, что не имел сейчас никакого права хоть как-то навредить серому, добровольно и без оружия пришедшему в их стан.

– В мену что хотите?

– Вы уйдёте, и с этого мгновения укроете своё оружие печатями мёртвыми. Мы даже его вам оставим…

– А что же с румдами будет? – перебил Зор.

– Если не примешь этот выбор – погибель вас всех ждёт, а та, которую ищешь, жизнь свою завершит вместе с твоей.

– Зачем вы к Ураю пришли? Зачем к нам на Мидею рвались? Румд зачем земли лишили? И главное – почему поражение готовы принять, коль в ином случае смертью грозите?

– У тебя есть выбор забрать ту, которую ищешь, и уйти победителем в этом бою, либо сгинуть. Ты ведь за ней пришёл, так забирай! – твердил варр, не обращая внимания на вопросы.

– Нет у нас никакого выбора, – усмехнулся Зор, – Давно нет, ибо мы его уже сделали, а дважды не выбирают!

– Вы слишком далеко зашли! С восходом либо смерть, либо победа… – варр убрал шар, шагнул назад и растворился в темноте.

Зор испытывал сильное смятение. Ему только что предложили на откуп Тарайю, но за что? По сути, за ней он и шёл весь этот свой путь. И вот он наконец-то сможет увидеть её, обнять, вдохнуть аромат весенних первоцветов, но только почему-то от этих мыслей не становилось легче. Они уйдут. Уйдут победителями! Каращеи признают поражение, вот так просто преклонив колени. А как же румды? Царь Ареи ушёл за меру с надеждой…

Но, если они не примут условия варра – Тарайя погибнет, погибнут все. Это было странно. На самом деле Зор знал уже все ответы на вопросы, просто ему хотелось оттянуть это понимание, поразмышлять, чего он давно не делал, оставаясь наедине с самим собой, и сейчас был как раз тот самый момент. Он до последнего надеялся, что все же сможет хоть как-то обойти стороной участь, в которой непременно нужно принять на свою душу все те жертвы уже свершившиеся и грядущие в случае не того выбора. Они слишком далеко зашли…

Он решил давно за себя и за Тарайю. Он знал, что их путь един. Их жизнь едина, хоть они до этого и не шли рука об руку, да это и не важно. Но было обидно за Качудая, за Маргаса, за всех тех, кто еще стоял в строю и уверенно шёл вперёд. Он должен был решить их судьбу до рассвета, даровав каждому либо меру, либо победу. А мог ли он решать? А было ли это победой…

– Не думай за меня, Урус-Зор, – вдруг тихо пробормотал Качудай, открыв глаза, – Мне сон снился, будто ты остановился перед пропастью, остановились и все мы, – степняк поёжился, плотнее укутавшись высоким воротом куртки, задумчиво посмотрел в ночное небо, – И вот нам во чтобы то ни стало нужно перешагнуть через ту пропасть, но полёт вершить способен только ты, мы – нет. Но если ты взлетишь, мы следом устремимся, погибель в пропасти той приняв. Назад нельзя, Урус-Зор! – он перевёл взгляд и пристально прямо заглянул Зору в глаза, как никогда этого раньше не осмеливался сделать, – И если вдруг появится такая пропасть, Урус-Зор – лети! Не думай о нас, ведь нас больше нет, помни об этом…

– Я знаю, Качудай, – кивнул Зор, тоскливо улыбнувшись.

Они все давно обо всём знали, только делали вид, что всё еще чего-то не понимают, в душе каждый надеясь на лучшее.

Сразу за долиной останцев, начинался подъем на невысокий пологий скальный склон, сплошь покрытый толстым слоем белых мхов. Путь обрывался широким ущельем, за которым плато продолжало тянуться вдаль.

Зор с Качудаем подбежали к обрыву. Они торопились в сторону недавнего шума боя, в надежде успеть к своим до рассвета. Слабая заря уже занималась у горизонта.

– Эх, не пройдём! – досадно буркнул Качудай, глядя вниз, где по дну ущелья сновали не менее пяти сотен румд, – Гаруда Всемогущий! Смотри, Урус-Зор! – воскликнул степняк, присвистнув, – такого я даже в Сарихафате разом не встречал!

Ущелье было коротким и вскоре переходило в долину, сплошь заполоненную по меньшей мере десятью тысячами бойцов. На этот раз арейские дети имели доспехи: несколько крупных желтых пластин закрывали грудь и спину, на головах трёхрогие шлемы, начищенные до блеска. Некоторые из них были вооружены короткими кривыми мечами, а другие – секирами на длинных древках. Около сотни разъезжали по лагерю на распарах.

– Эй! – раздался окрик, а у противоположного обрыва в тусклом свете белой зари появился человек.

– Маргас?! – выкрикнул в ответ Зор, – Э-хей! – Улыбнулся гариец, замахав руками.

Вслед за ним вышли остальные.

Румды оживились, озираясь по сторонам, но вскоре их интерес угас, и они перестали обращать внимание, будто наверху никого не было.

– Не соврал сон однако, – усмехнулся степняк, – вот она та пропасть.

Солнце очень медленно поднималось из-за горизонта, да и ночь была не в пример слишком длинной. Зор с замиранием сердца следил за движением светила, каждый раз глубоко вдыхая от ощущения нехватки воздуха. Он никак не мог надышаться, и понимал, что хочет просто хотя бы ещё один раз вдохнуть прохлады родной земли, и от этого в разум монотонно билось чувство тоски.

Звонкий вой пронёсся вдруг по округе, создав в ущелье громогласное эхо. Румды закопошились, начали соображать что-то наподобие строя, и не медля первые ряды бросились на штурм склона, где находился Маргас с бойцами.

– Бежим! – скомандовал Зор, увлекая за собой Качудая вдоль обрыва в противоположную от долины сторону.

– Куда, Урус-Зор, они же на штурм пошли?

– Стороной обойдём. Здесь нам не спуститься. Не везде же они…

Внезапно из предрассветных сумерек материализовались трое всадников.

– От края! – заорал Зор, швырнув друга дальше от пропасти, куда подскочила верховая троица, в попытке натиском сбросить их с обрыва.

Зор увернулся от самого первого, схватил всадника сбоку за руку и дернув, вырвал из седла, придав его полету ускорение, шлепнул того смачно о камень, что от удара слетел его шлем, звонко откатившись в сторону. Качудай тут же схватил осиротевшего распара за сбрую, и запрыгнул на мягкую кошку.

– А-аа-а! – Кричал степняк, орудуя клинками. Одному он сразу же снес голову, другого рубанул в грудь, пробив доспех. Тулейские мечи оказались отменными, что в который раз отметил про себя Качудай.

Далеко у горизонта маячили несколько птенцов, но не приближались, видимо опасаясь быть сбитыми аваджарой. Они выжидали в качестве наблюдателей, перемещаясь лишь вдоль линии горизонта.

Румды хлынули огромной лавиной на плато по обе стороны. Зор понимал, что теперь им точно не устоять, он достал аваджару, направив на поток неприятеля. Выбрал уже знакомый камень, коснулся, бутон раскрылся, вспыхнул, но тут же погас, сложившись.

– Хм… – буркнул он себе под нос, попробовал снова, но ничего не происходило. Он стал по очереди менять камни, но аваджара словно умерла. Тогда Зор направил остриё в сторону горизонта, где парили у самой его линии «птенцы». Камень, выстрел… Всплеск волнообразного света в мгновение ока разорвал одного из них, и остальные тут же поспешили скрыться из виду. Всё стало ясно – аваджара не действовала на людей в буквальном смысле.

Румды полезли и с этой стороны, но не так массивно, а пока единицы. Зор с Качудаем лавировали между прущими напролом арейцами, не оставляя никаких шансов тем, кто попадался на пути. Степняк быстро приноровился править распаром, что собственно почти ничем не отличалось от управления обычной лошадью, с той лишь разницей, что громадная кошка была непривычно мягка в каждом своем движении.

По ту сторону ущелья уже в полную силу шла жёсткая сеча. Мидейцы сгруппировались в тройки, выстроившись в одну линию, постепенно по мере натиска, формируя треугольник. Бойцы рубились столь отчаянно, как никогда до этого в своей жизни. Сирхи уже почти нисколько не уступали гарийцам в силе и опыте – видимо прав был мёртвый царь Ареи, что они действительно никогда не переставали быть воинами, и всё упиралось лишь в ту самую пресловутую родовую память.

Мидейцы крепко держали оборону, но все понимали, что при таком натиске рано или поздно придётся сдавать позиции. Силы не бесконечны, а румды задавят не умением, так массой. Больше всего это осознавал Зор, и он сейчас лихорадочно соображал, как все-таки изменить ситуацию? В голове помимо прочего вертелся почему-то один единственный вопрос – отчего вдруг каращеи решили предложить победу и отдать Тарайю? Зор хоть и мыслил всегда прямо, но он нутром чуял, что здесь было что-то не так. Каращеи чего-то вдруг стали сильно бояться. Мы зашли слишком далеко… Зашли далеко… Приблизились…

– Точно! – воскликнул гариец.

– Да, Урус-Зор! – тут же отозвался Качудай, свалив очередного бородача, быстро подскочил к другу, по пути добив раненого румда, пытавшегося преградить путь.

– Видишь ту высь? – указал Зор острием клинка вдаль, где возвышалась небольшая правильной формы гора, больше похожая на отвал, которые они встречали до этого.

– Угу.

– Как только я окажусь наверху, ты должен не подпустить никого ко мне. Помни, Качудай, с тех пор я перестану быть воином, я стану беспомощен, помни это… – Зор всадил кулак в лоб нападавшего, рубанул по ногам другому, следующего свалил ударом в шею.

– Костьми лягу, но не подпущу, Урус-Зор! – кричал степняк, а Зор уже со всех ног бежал к заветной вершине.

Качудай оживился. Он вдруг ощутил на себе всю значимость пока непонятной ему миссии, но он ясно осознавал, что чтобы ни задумал Зор, теперь он – сирх по роду в ответе за то значимое, что решил вершить Зор, а коль случится поражение, то оно ляжет полностью на его плечи. Качудай впервые за всё время прочувствовал груз той невероятной ответственности, которую на него возложили, и этот груз страшил своей тяжестью, но он являлся словно искуплением. Именно этого и ждал Качудай сам того не понимая весь их тернистый поход.

Зор влетел на холм, бухнулся на колени, достал аваджару и стал нервно перебирать камни сначала с одной стороны, потом с другой.

– Каков же твой замысел был… – бубнил под нос гариец, пытаясь представить себя на месте того мастера, изготовившего столь искусное оружие.

– Так! – размышлял он вслух, – Этот камень огонь несёт. Эти два вместе… Нет, тут не ясно… Хм… – Зор глубоко вдохнул, медленно выдохнул и прикрыл глаза, положив на землю перед собой аваджару. Он попытался успокоить ураган мыслей, мешающих сосредоточиться.

Как по команде румды ринулись в сторону возвышенности. Многие из них, кто штурмовал противоположный берег ущелья, бросились на другую сторону.

Качудай курсировал у подножия холма, отражая атаки одиноких бородачей, что ему с легкостью удавалось. Количество румд постепенно возрастало. Они вразнобой поодиночке, иногда подвое пытались подойти к вершине, но степняк был сильнее, быстрее, а главное – он нёс свой личный мараджават перед Зором, что как никогда его сейчас вдохновляло.

У горизонта вдруг появилась большая «птица». Она поднялась высоко в небо, постепенно скорлупа её стала слетать и серая невзрачная глыба обретала золотистые формы с ярким оперением на огромных крыльях. Её пасть раскрылась, а по небосводу пронёсся оглушительный рёв, что на миг атака прекратилась, но как только звук стих, бородачи с удвоенным рвением ринулись на штурм плато.

Мидейцам на том «берегу» даже стало как-то полегче. Натиск стих и даже те, кто недавно настырно пер напролом, сбавили обороты, поглядывая назад, а другие и вовсе оставили попытки умереть, бросившись на другую сторону.

Качудай краем глаза видел, как противник, словно по команде изменил свои цели и он понимал, что все они сейчас пёрли на него одного. Некоторые уже взобрались, и отбивать хоть и неумелые атаки, но становилось всё сложнее. Мидейцы не совсем понимая, что происходит, бросились вдогонку.

Удар. Рывок кошки в сторону. Взмах, удар, другой… Качудай остервенело, с дикой яростью орудовал двумя тулейскими клинками, будто ветряная мельница в хороший ураган. Распар словно почувствовав, что им правит достойный воин, был не в пример быстрее, чем когда-либо до этого. Румды уже по пять, семь, десять человек волнообразно летели в атаки, причём каждая новая была всё увереннее и увереннее. Степняку казалось, что в нём сейчас ютилось два разума. Один был полностью отрешен от мыслей и эмоций, сосредоточившись лишь на командах телу, изобретая всё новые и новые, на которые порой даже не хватало сноровки и сил, но степняк старался, как в последний раз. Он давно себя похоронил, и каждая новая победа в схватке ему казалась невероятной, которую он мог не заслужить, но смог – выстоял и надобно ещё немного сдюжить, чего уж себя жалеть, ведь себя больше нет. Второй же разум, в лицезрении всего происходящего пытался уловить какую-то суть, следил за манёврами противника, наблюдал за неторопливым полётом сверкающей птицы, периодически издающей протяжные противные звуки. Тот разум размышлял и имел в себе сотни мыслей одновременно, порой норовящие помутить всё то складное, свершить хаос, но создавал в себе все новые и новые хитросплетения лабиринтов, по которым неслись мысли, создавая новые крепости.

Румды уже доброй сотней бежали к вершине, а их собратья всё лезли и лезли наверх, пополняя ряды армии, против которой стоял одинокий – самый древний воин во вселенной. Этот воин был по роду, а не по статусу и отними у него справную тулейскую сталь, он все равно не дрогнет. Он – древний пехотинец с устаревшим негодным оружием выступил на поле битвы против целого мира. Его черные, как смоль волосы трепал встречный ветер, на губах играла едва заметная улыбка и тоскливый взгляд вперёд в надежде, что может быть, в этот раз всё изменится...

Зор открыл глаза. Его взгляд был чёткий и ясный, а разум чистый, без единого вопроса. Он посмотрел вниз, где к подножию неслась армия румд, перевел взгляд вверх, на еле тусклую громадину. Местное солнце уже поднялось высоко, и каращеевская пристань в этом круге теряла ночные очертания. Зор взял в руки аваджару, направил её в рассветное небо. Камень, второй, третий… Он перебрал все камни с одной стороны, перевернул, сделал все те же манипуляции с другой. Камни слегка запульсировали тусклым свечением.

– Вот и всё… – прошептал гариец, коснулся большого прозрачного кристалла.

Оба бутона распахнулись. В центре первого сформировался белый светящийся сгусток, во втором – черный. Они испустили два коротких луча навстречу друг другу, и как только те соприкоснулись, в небо выстрелил яркий серебристый пучок, в один миг достигший каращеевской глыбины.

Все замерли – кто бежал, кто дрался, и даже тот, кто умирал. Казалось, жизнь взяла паузу, чтобы не пропустить в своей круговерти самое важное действо, дарующее долгожданное воскрешение.

Яркая ослепительная вспышка озарила лунный рассветный небосвод. В какой-то миг наступила звенящая тишина. Далеко в темной бездне космоса с огромной скоростью во все стороны разлетались мелкие осколки.

Зор выдохнул громко, будто надрывно, опустил онемевшую руку, в ладони которой мёртвой хваткой сжимал аваджару. Чувство облегчения тесно переплеталось с ощущением какого-то опустошения и скорби. Это была победа, но абсолютно не приносящая никакой радости, лишь навевающая грусть. Было чёткое понимание, что всё совершенно на самом деле не то, чем кажется. Кто-то нарочито отводил взгляд от истины, понукая зреть сквозь навязанную призму, искажающую реальность до безобразия… А может это была его собственная призма? Да и может вовсе не существовало никакой призмы, а человек смотрел и видел то, чего был достоин? Неприятная тоска посетила на мгновение, напомнив о своём существовании. В который раз было противно от всего происходящего. Усилием воли он погнал прочь чувства и мысли, которые делали его слабым. Зор понимал, что уж если он принял правила этой игры, то должен быть максимально жёстким по возможности, иначе последует проигрыш, которого он позволить ну никак не мог.

Свет в небе постепенно мерк. Поднялся сильный ветер с мелкой моросью. Как оказалось, это была вовсе не вода, а мелкие песчинки, которые больно били по открытым участкам тела.

Румды начали потихоньку очухиваться от ступора и некоторые пятились назад, а другие со всех ног уже неслись прочь с плато. Одни спускались обратно в ущелье, а те, кто ещё не успел взобраться наверх, поворачивали в сторону долины.

Зор достал арейский шар, зажал в ладони, вытянув руку в сторону отступающей армии. Среди румд вдруг поднялся гвалт – это было неожиданно, потому, как до этого они казалось, были и вовсе немы.

– Стойте! – закричал Зор, мысленно повторяя эту команду.

Было видно, как среди лунных детей Ареи началась ещё большая суматоха и растерянность. Одни останавливались, устремляя свой взор к вершине, где стоял гариец под редкой моросью песка, другие в какой-то панике убегали прочь от плато.

– Остановитесь! – вновь орал Зор, надрывая и так уже хриплый голос, – Я слово несу от царя вашего Альметальпара!

Плотные клубы пыли стали подниматься из-за горизонта, увеличиваясь в размерах, превращаясь в песчаную бурю. Вперемешку с песком с неба уже сыпались редкие мелкие осколки камней. Видимость портилась. Ветер начинал сбивать с ног.

Зор поспешил вниз, выглядывая возможное укрытие. Он заприметил Качудая у подножия, стоявшего наизготовку, словно истукан с расставленными в стороны клинками, хотя вокруг него уже никого не было.

– Уходим, Качудай! – кричал Зор, подбегая к другу.

– Я сделал, Урус-Зор… – прохрипел степняк, едва открывая рот, и повалился на землю. Его лицо было всё в запёкшейся крови – не то своей, не то чужой, понять было невозможно. Он очень тяжело сбивчиво дышал, начинался сильный озноб.

Зор подхватил его под руки, убрал мечи в ножны, перевалил тело себе через плечо и побежал к ближайшему останцу, большим выступом нависавшим низко над землёй.

Глава 30

Весь день бушевала пылевая буря, лишь к середине ночи немного успокоившись, а к рассвету и вовсе стихла.

– Можно идти, – выглянул Зор из укрытия.

Плато было полностью занесено песком, а кое-где появились ударные кратеры от разномастных осколков, сыпавшихся с неба. Один провал находился на той единственной вершине – он был особенно крупным, а из жерла струился тонкой волной дым.

– Урус-Зор, твой путь непременно велик! – усмехнулся заметно оправившийся от вчерашнего боя степняк, следом выглядывая наружу, – Разве могут такое утворить те, кто в кривде погряз? – обвёл он рукой вокруг. Степняк по привычке щурил взгляд, с какой-то тоской вглядываясь в безжизненные окрестности.

– Могут, Качудай, ещё как могут. А то, что мы смогли убрать ту птицу – на том лишь твоя заслуга!

– С чего вдруг? – смутился Качудай, пряча взгляд в песок.

– Ты один армию держал. Не удержи – не смог бы я ничего сделать, не успел бы, – улыбнулся Зор.

– То наши пращуры, да Гаруда Всевышний силы даровали. Без них не выстоял бы! Тысячелетия та птица Арею тревожила, не давая травы на себе взращивать, и нет её теперь, будто и не было. Знаешь, Урус-Зор, правы были тулейцы, когда аскрипали печатями мертвыми укрыли, не дав каращеям к нашей земле прийти. И теперь понимаю, о чём они сказывали, когда жизнями жертвовали и за свою землю печалились. И я бы печалился, жизнь не пожалев. Я даже представить не смею, как теперь оживить ту Арею, да и получится ли?

– Эй, земляне! – послышался радостный окрик.

Неподалёку из-за песчаной дюны со стороны ущелья появился Маргас. Позади него вскоре замаячили бойцы. Они поспешили скорее к останцу, лавируя между невысоких песчаных наносов.

– Эй, Качудай! – смеясь, кричал Размид, – Справных бойцов таких, чтобы рать целую держать, еще не видывал Сарихафат степной! – Он подошёл, коротко обнял, – Покуда я жив, и коль ещё раз доведётся побывать на Мидее, обязательно эту весть пронесу в самые дальние уголки Сарихафата, брат! – заглянул в глаза Размид, искренне по-доброму радуясь этой встрече.

– Да, Зор, славного ты воина возродил! – поддержал Маргас Размида, – Такого даже я не видывал раньше, а повидал многое! – Генерал подошёл к Качудаю хлопнул того по плечу, рассмеявшись, – Крепка Мидея-Матушка на славных ратников!

Степняк был удивлён такому вниманию к его персоне и не привыкший хоть к каким-либо чествованиям – сильно стеснялся, пряча взгляд, клоня голову вниз. Он сейчас чувствовал ту искренность, с которой все одаривали его добрым словом и не знал, как себя повести.

Впервые за долгое время эта встреча заставила появиться на лицах мидейцев искренние улыбки, а у некоторых они и вовсе были впервые в жизни. Они все до единого давным-давно себя похоронили, и сейчас искренне радовались встрече друг с другом, дорожа каждым вдохом тяжёлого чужого воздуха. Каждый старался запечатлеть в своём сознании те новые эмоции, которые даровал им новый миг этой странной реальности, о которой не так давно никто из них даже помыслить не смел. Горящая Арея, хмурая арейская луна – они производили гнетущее впечатление, тревогой окутывая душу, что мидейцы ещё пуще прежнего стремились форсировать события и не дать такому случиться на родной земле.

Маргас рассказал, что птицу их захватили сразу же, как только они оказались внутри, и против воли утянули следом на арейскую луну. В какой-то момент удалось ускользнуть. Птица, словно видела мысли тех, кто был в её чреве, и старалась лететь по воле своих гостей. Но не удалось до конца совладать с побегом и здесь неподалеку их летающее пристанище благополучно рухнуло. Не по нраву ей были все-таки обиталища румд, что за короткое время она терпела уже дважды подобный крах. Но как утверждал Маргас, всё было хорошо – птица успела набрать скорлупу, и очередное столкновение с землей не причинило никакого вреда. Не успев, как следует очухаться после крушения, они столкнулись с верховыми румдами, которые непонятно откуда взялись именно в том месте на безжизненном плато. Справиться с ними было не сложно, и после быстрой победы, отправились в сторону, где пролетая, видели, как Зор с помощью аваджары отрезал преследователей. А вот на подходе к ущелью путь преградило уже знатное войско, по меньшей мере в пять сотен клинков, да и румды в этот раз оказались вооружены. Одних одолели, полезли другие, да с такой прытью, что думали – не сдюжат, но устояли. И вот пошла вторая атака, где уже все были свидетелями того переломного момента, ну и дикого безудержного боя Качудая, о котором почти каждый не преминул периодически напоминать сейчас степняку, что тот даже отстранился от всех подальше, в попытке избавиться от той неловкости, сильно стеснявшей его.

– Сколько нас? – Зор окинул взглядом бойцов.

– С тобой семьдесят один, – нахмурил брови Маргас, переменившись во взгляде, – Прости, Зор, мы всё сделали, что могли. Теперь их пристанище в этих песках.

– Гаруда Всевышний! – Качудай посмотрел в хмурое небо, приложив ладони к лицу, затем к груди, – Прими к себе детей своих верных, одари крыльями великими, дозволь полёт вершить в твоём чертоге вечном!

– С миром, братья… – прошептал Зор, глядя куда-то вдаль.

– Поспешить бы, Урус-Зор?! – Всё ещё стесняясь, переминался с ноги на ногу Качудай.

– Впереди вечность…

– Урус-Зор, ведь Тарайя ещё жива, не верь каращеям, они лживы!

– Я знаю, что ты тогда не спал, – усмехнулся Зор, – Ты меня обманул.

– Не держи гнева за мой обман, но я не хотел, чтобы ты в жертву принёс путь наш, сохранив тела эти бренные. Они ничто, а путь велик и вступив на него однажды, мы рано или поздно достигнем вечности, и вот тогда никто не сможет нас низвергнуть в бездну. Ты сам учил меня этому…

Воздух вдруг повело волнами, как от горячего марева. По слуху резануло громким гулом. Все насторожились, похватались за мечи, озираясь по сторонам. Неподалёку, у спуска в ущелье небольшими вихрями стали кружить пески вдоль кромки обрыва. Медленно с тихим треском из ущелья поднялся огромный шар – он был точь-в-точь лоскутный разноцветный, но в размерах необъятный. Шар замер недалеко от поверхности плато. Все присутствующие внезапно начали слышать странные неразборчивые голоса, постепенно переходящие в связную речь.

Песчаные вихри успокоились и из-за обрыва показались румды. Человек десять, они взобрались наверх верхом на распарах. Процессия медленно переместилась ближе и замерла на месте, в сотне шагов, не решаясь двинуться дальше.

Всем было почему-то спокойно и понятно, что румды не имели дурных намерений, поэтому особо никто не нервничал, хотя ещё одно нашествие многотысячной армии бородачей мидейцы вряд ли бы выдержали.

– Вашими образами свершим вопросы наши! – неестественно громко вдруг заговорил румд, выехавший вперёд из процессии. Он был в золотистых латах, укрывавших плечи, грудь, колени, а в одной руке держал длинный шест, с крупным кристаллом в навершии, сильно сверкавшим множеством замысловатых граней, хотя и день был пасмурный.

– Ты! – вытянул руку вперёд предводитель, указывая на Зора, – Что взамен возьмёшь за бога своего?

Румды вскинули руки к небу, звонко крикнув что-то нечленораздельное.

– Прости, что в дом ваш мы пришли не спросив! Я Зор. У нас нет никакого бога.

Предводитель коротко обернулся. Из процессии выехал ещё один, но уже в серебристых латах. Они какое-то время молча смотрели на Мидейцев, затем серебристый вытащил из-за пазухи чёрный куб размером с ладонь, подбросил вверх и тот замер в воздухе на мгновение, а затем начал вращаться вокруг своей оси, двигаясь по небольшой орбите.

– Он больше неподвластен сынам Ареи Великой! – указал румд на парящий куб, – Ты забрал дух его, а после, уничтожил нашего бога! – махнул он шестом вверх в небо, где когда-то таилась каращеевская глыба, – Ты – Бог!

– Они сумасшедшие! – пробурчал Маргас, тяжело вздохнув.

– Что ты хочешь за своего бога? Ты ведь за тем пришёл? – не унимался предводитель румд, – Нам сложно образ ваш творить для понимания, но пройдёт время, и мы знанием нужным овладеем!

– Я не понимаю, – искренне развёл руками Зор.

– Луна погибнет без бога! Дай нам его и мы служить верно будем – на земли, указанные тобою пойдём!

– По-моему, они хотят, чтобы мы взамен им что-то дали, Урус-Зор?! Каращеевская птица была их богом, а мы её того… – предложил версию Качудай.

– Арейцы! – Выкрикнул Зор и сделал несколько шагов вперед.

Румды тут же засуетились, стали пятиться назад.

– Не отнимай жизни наши, а бога дай, и волю свою толкуй, чтобы мы знали, чем платить! – воскликнул румд в серебристых доспехах, с опаской глядя на высокого светловолосого человека, которого сейчас боялся до жути. Румд не до конца понимал тот страх, он был чем-то новым для него, неясным, оттого пугал ещё больше.

– Арейцы, если можете понять образы, что творит разум наш, говорю вам явно – не бога вам даруем, а землю вашу Арею! Ничто её больше не тревожит и круг возродить надобно, но всё само вернётся на круги своя! Верьте мне, сыны Ареи! Ваш царь единый первородный Альметальпар-Бенатар-Бахтар-Шель ушёл за меру с надеждой, что вы вернётесь на землю свою, и живица возродится прежняя, вернув свет в разум ваш! Снаряжайте птиц ваших, и Арею взращивайте в трепете добром, а не в гневе безмерном! Не нужно больше ходить на земли чужие за камнем жизни. Вы жили всё это время под покровом морока каращеев, но теперь свободны!

– Что же делать нам? – вопросил золотистый, – Бога нам кто даст? – повторил он с тоскою во взгляде, словно совершенно не понимая, о чём сейчас говорил Зор.

– Не нужен вам… – начал было Зор, но осёкся, поняв, что что-то здесь не так и они явно не понимали друг друга, как этого хотелось бы. Поначалу он подумал, что дело в шаре, который неверно толковал им образы общения, но это было глупо. Даже если бы они общались на одном и том же языке, одной и той же земли, но разных родов – они все равно не смогли бы понять друг друга. То же самое было со степняками, с даканцами, арахийцами – у них у всех был свой уклад жизни, свои взгляды на эту жизнь и никто друг друга не понимал, а здесь выходило, что до совершенно других людей, другой земли, да и каких-то других мер, что-то донести своё было вовсе невозможно. Лишь тот царь был понятлив, но это скорее происходило оттого, что он уже являлся мёртвым, во всём остальном это была другая жизнь, и чтобы её понять, понадобится здесь родиться. Даже Качудай, с которым они всегда жили бок о бок, имел своё восприятие этой самой пресловутой жизни. Зор сейчас вдруг осознал, какую фатальную ошибку они совершили своим намерением. Румды во множестве поколений воспитывались и жили этим укладом. Та каращеевская глыба имела на них сакральное влияние, воспитывая какую-то свою мораль, давая веру в силы и силы в веру. А они пришли и отняли всё. Румды не поймут этого «блага». Это всё равно, что слепому расписывать о красках радуги, только толку-то? Румды сами должны были с основ познавать ту борьбу, стремившись к ней. И тогда в сознании может быть и взрастилось то понимание победы, столь нужной для них. А сейчас они были напуганы, в полной растерянности, не понимая – как дальше быть? У них отобрали бога…

– Я отныне ваш бог! – громко выкрикнул Зор.

По рядам мидейцев пронёсся полный удивления возглас.

– Наш бог с нами! – закричал серебристый румд, обернувшись к остальным. Те вскинули руки вверх, гулко ухнув.

Спустя мгновение в ущелье раздался громогласный многотысячный возглас.

– Твой трон в ожидании, Бог! Укажи землю, на которую мы должны идти и сыны Ареи Великой снарядят птиц тут же! – воскликнул предводитель румд в золотистых доспехах.

– К твоим ногам чрево бога свергнутого! – взял слово второй и, схватив кружившийся куб, медленно подошёл к Зору, в почтении протянув ему вибрирующий камень, исходивший ореолом черной пылевой дымки.

Зор осторожно коснулся камня, взял в руку. Куб был тёплый. Он заметно сильнее завибрировал, словно в некоем порыве, передавая тот трепет человеку. Гариец внезапно ощутил родную энергию, исходившую от камня, будто она была его собственной, но взрослеющей в какой-то своей вселенной. Он слегка прикрыл глаза, дав волю скрытому сознанию и всё понял. Это был тот самый куб, ранее находившийся на вершине пирамиды, служивший жерлом, которое их чуть не поглотило, но был непонятен его столь малый размер. Куб вдруг обжёг руку, Зор выпустил его и тот стал увеличиваться в размерах, действом отвечая на вопрос человека.

Румды в ужасе шарахнулись в стороны, что-то выкрикивая нечленораздельное.

Куб достиг огромных размеров, резко закружился вокруг своей оси, подняв клубы песка в воздух, и в один миг сжался вновь до прежнего состояния. Он завис в воздухе перед лицом человека, давшего ему начало жизни. Зор протянул руку, и камень медленно опустился в раскрытую ладонь.

– Он признал поражение перед нашим новым богом! – Закричал румд в серебристых доспехах, и его тут же поддержали громким ором из ущелья.

– Он жизнь признал, – еле слышно прошептал Зор себе под нос, улыбнулся и убрал странное проявление этой самой жизни за пазуху.

– Займи трон, достойный бога, и укажи волю свою! – повторил уже ранее сказанное предводитель.

– Где же трон тот?

– Они приведут, – указал румд куда-то вдаль.

У горизонта замаячили уже знакомые диски. Они уверенно пронеслись мимо и вскоре вернулись, притащив их птицу, потерпевшую крушение. Маргас не медля вскинул ключ, всё заработало и птица, прильнув к земле, испустила поток света.

– Я ведь говорил, Урус-Зор, что ты бог, – расплылся в довольной улыбке Качудай, – Ты не думай, Урус-Зор, я тоже зреть могу ту истину, которой путь наш устлан!

***

Птица парила своим центром у самого пика пирамиды. На ровной пустой площадке, где когда-то находилось темное жерло, стоял Зор.

Он достал из-за пазухи черный куб, раскрыл ладонь, тот сразу же покрылся дымчатым ореолом и быстро стал увеличиваться в размерах. Зор уже знал что делать, и как всё было устроено. В какой-то момент он понял, что если румды могут понимать и изъясняться образами людей при помощи своих разноцветных шаров, почему бы это не сделать и ему. Стоило только попробовать, как разум вдруг стал потихоньку погружаться в мир этих людей, видеть их жизнь их же глазами, мыслям. Выходило так, что мидейцы воспринимались румдами, как нашествие воинствующих богов, пытавшихся отнять власть у каращеев, которые в свою очередь были для них теми самыми богами. По-другому эти грозные карлики просто не могли мыслить – они были взращены во множестве поколений с этой «истиной», которую впитывали в себя с самого рождения. Главная каращеевская птица, удерживавшая Арею, являлась божественным небесным телом, а жерло на вершине пирамиды было неким идолом на самой луне. Какова цель всего этого в целом, Зор пока не понимал, да не понимали по-настоящему и сами румды, слепо, как стадо овец, шествуя в окружении пастушьих собак, лишь изредка взирая на пастуха но, совершенно не понимая, что тому было нужно от них – зато явно принимая его превосходство, не смея роптать.

Внизу, у основания пирамиды и вокруг, сколько хватало взгляда, толпились румды. Их было очень много, что даже приблизительно сосчитать не представлялось возможным. Арейцам был необходим пастух, который укажет пастбища, и все они сейчас находились в трепетном ожидании некоего откровения, которое должен был даровать новый бог.

Было вообще странно, как они выжили в столь необычных условиях, с непривычным отношением к жизни, хотя может быть, это только казалось…

Увеличившись в размерах, куб начал менять форму, раскрываясь тонкими пластами, принимая форму некоего дивного цветка с небольшим постаментом в центре. Зор подошёл к раскрывшемуся трону, прошёл в центр и встал на постамент, возвысившись одиноким пиком своего силуэта над многолюдной долиной.

– Арейцы! – выкрикнул Зор, а его голос громким эхом разлетелся волной во все стороны, что казалось, услышали все, и даже те, которых не было в поле зрения.

В ответ по плотным рядам аборигенов пронесся гулкий возглас внимания.

– Отныне не нужно ходить на земли и нести с них камень жизни! – продолжил Зор, выдержав небольшую паузу, – Вот вам завет мой: Снаряжайте птиц своих, Арею навещайте часто, и как только солнце её перестанет жечь, жизнь новую творите! Вы свободны отныне от всех богов, и как только мы покинем луну вашу, свободны и от нас. На Арее пещера есть, в ней цари ваши спят, кто пред мерой, кто за мерой. Они вам путь нужный укажут, как возродить землю вновь и семена дадут и живицу откроют, которой предки ваши жили славные, не зная богов пришлых, а зная лишь рода свои! Почитайте родичей своих и не забывайте чтить жизнь иную, отличную от вашей… – Зор запнулся на последнем слове, уловив вдалеке боковым зрением мимолётное движение тёмной точки. Он в последний момент прыгнул в сторону, перевалившись за распахнутые грани куба, как по щеке что-то резануло, вспоров слегка кожу.

В строю мидейцев медленно повалился один из бойцов с отверстием в самом центре лба. Следом рухнул второй, третий…

– В птицу! – закричал Маргас, пытаясь раскрыть веер ключа, но тот выскользнул из рук, полетев вниз со склона.

Куб стал быстро трансформироваться, выстраивая из своих пластов стену, сооружая своеобразный щит. Он будто жил с Зором одним разумом, среагировав столь быстро, как это позволяли внутренние процессы сложного механизма. Местное солнце медленно клонилось к горизонту, погружая окружающее пространство в вечерний сумрак.

Вдалеке, сквозь хмурые тучи пробился тусклый пучок света, в один миг вдруг ярко вспыхнув, и сквозь развеявшуюся облачность в небе проявилась огромная пирамида, опускавшаяся к поверхности луны. Румды бросились врассыпную, началась паника. Пирамида была из четырёх внешних граней и четырех слабо выраженных внутренних. Она медленно вращалась, сверкая ярким золотом практически зеркальной поверхности. Её пик украшал массивный рубиновый кристалл, покрывающий золотое острие.

– Они обманули, Урус-Зор! Обманули… – в гневе кричал Качудай, вжимаясь в теплый пласт камня.

– Не они это, – осторожно выглянул Зор из укрытия и тут же отпрянул, а в том месте, где только что была его голова, что-то свистнуло, скользнув мимо.

– И они тоже! – крикнул Маргас, отползая от края площадки, – Сюда лезут, да явно не с благими вестями. Эх, Зор, чужая суть – тьма для нас! И ведь не высунешься. Как бой держать? Эх… – негодовал генерал, лихорадочно соображая – что делать?

Зор достал аваджару, выбрал подходящий по его мнению камень, выглянул сквозь небольшую расщелину между пластами, вытянул руку, бутон раскрылся, выстрел… Тёмно-алая струя в мгновение достигла пирамиды, брызгами рассыпавшись в стороны, будто виноградная вода, не причинив ей никакого вреда. Зор выбрал другой камень. Произошло то же самое. Третий, четвертый… всё было тщетно. Даже два и три кристалла одновременно не давали никакого эффекта, зато уже ощутимо создавли дрожь земли, обратной волной возвращаясь на вершину, осыпая песком и каким-то мусором.

– Не выйдет, – констатировал Зор, утерев нервную испарину со лба. Он внимательно всматривался в сторону, где приземлилась пирамида, и откуда велся невидимый обстрел. Основная часть румд давно разбежалась, остались лишь те, кто был с оружием – одни что-то выжидали, а другие упорно ползли вверх, где сейчас находились мидейцы. В какой-то момент он разглядел вдалеке позади пирамиды, в клубах легких пылевых вихрей, как в их сторону размеренно не спеша шли каращеи. Судя по плетям, покоившимся на поясах, они все были дарбами. Около полутора сотен, может чуть больше. Двигались на приличном расстоянии друг от друга, выдерживая одинаковую дистанцию. Зор фокусировал зрение, пытаясь разглядеть детали, но сумбурный ход мыслей мешал сосредоточиться, сбивая внимание.

– Сотня шагов! – выкрикнул Веньяр, лежа у края вершины, наблюдая за штурмом высоты бородачами.

Бойцы кто лежал, кто сидел, потеснее вжимались в каменный щит. Все уже были готовы броситься в свой последний бой, мысленно прощаясь друг с другом. Каждый вспоминал что-то своё родное, близкое сердцу, но все они непременно думали о Мидее, с сожалением лишь в памяти пронося сквозь разум тот шелест трав, шум ветра, гик коней и свет яркого солнца днём, сменявшийся мягким шёпотом звёзд ночью.

– Вот и всё… – равнодушно выдохнул Маргас. Он хотел было сказать что-то ещё, но понял, что смысла не было абсолютно никакого. Все всё осознавали и без слов прекрасно понимали друг друга. Воины молчали о своём каждый, и об одном и том же все вместе. Мгновение остановилось, дав ещё раз насладиться в памяти, в чувствах – всем тем, что было на самом деле важным.

– Качудай! – позвал Зор, не отвлекаясь от наблюдения.

– Да, Урус-Зор!

– Отрезы ты таскаешь с собой, намотай на меч, взмахни там снаружи!

Качудай достал из-за пазухи остатки перевязочных тканей, порядком уже измызганных, накинул на кончик клинка, медленно высунув у края щита. Свист, удар, лязг. Меч вылетел из руки.

– Выдержала сталь тулейская! – расплылся в довольной улыбке Качудай, подняв меч, разглядывая на нём небольшую щербинку.

– Есть! – крикнул Зор, направил аваджару в сторону каращеев, выстрелив не медля.

Небольшой плоский диск, двигавшийся немного впереди каращеев, разлетелся мелкими осколками, осыпавшись множеством мелких игл. Именно он производил те странные выстрелы, реагируя на каждое движение, кем-то определенное для него.

Как по команде, щит стал складывать пласты. Сформировав прежнюю форму куба. Он стремительно закружился по оси и сжался до размеров кулака, покрывшись уже привычным дымчатым ореолом. Зор протянул руку, тот лёг в ладонь.

Первые румды достигли вершины, и мидейцы их с лёгкостью сбрасывали обратно вниз. Это была глупая атака со стороны бородачей, но видимо полное непонимание искусства боя, отсутствие тактики – приводили к быстрому поражению. Они слепо пытались задавить массой, но на такой узкой площадке с крутыми склонами это было не под силу даже тысячной армии. Возможно, такой манёвр был лишь отвлекающим, изматывающим, оставалось только догадываться.

Дарбы подходили ближе. Они рассредоточились по равнине, по мере приближения сокращая дистанцию между собой. Пирамида осталась позади них, как вдруг раздался протяжный громкий звук, похожий на рёв походных горнов. Внешние её грани начали раздвигаться, делясь надвое, постепенно открывая внутреннее пространство, откуда исходил мягкий теплый свет, вырываясь наружу, освещая ближайшие окрестности. В центре, в окружении света стоял варр. Тот самый старый знакомый, забравший когда-то Тарайю. Он смотрел в упор на Зора и гариец как никогда ощущал этот пронизывающий насквозь взгляд.

« Я пришёл отдать твой выбор!» – прозвучало где-то внутри сознания, заставив с силой часто забиться сердце. Зор не хотел ни о чём думать, не хотел видеть его, знать. Он то всматривался в пространство пирамиды, то отводил взгляд, затем снова подолгу смотрел, но ничего, кроме света и каращея не видел, в тайне надеясь, что и не увидит.

«Выбор… я выбрал… выбрал… далеко зашёл…» – вертелось навязчиво в голове, бросая в жар. От осознания грядущего, о чем он не хотел думать, мелкой дрожью затрясло всё тело. Странная слабость накатила, что подкосились ноги, сделавшись ватными.

Варр поднял руку вверх, свет позади него рассеялся небольшим тоннелем, явив невысокий постамент с длинным хрустальным ларцом на нём, исписанным искусной вязью, над которым в воздухе нависало тело девушки.

– Тарайя… – прошептал Зор и зажмурился от резкого спазма в горле, перекрывшего дыхание.

Девушка словно была кем-то или чем-то поддерживаема – руки сложены на груди, а длинная пышная коса свисала вниз, касаясь пола. Над ней парил небольшой сверкающий серебром шар. Он пульсировал множеством искристых игл, то слегка увеличиваясь в размерах, то уменьшаясь. Варр взмахнул рукой, повёл её слегка вниз, и шар повторил это движение, приблизившись к груди девушки, заискрившись ещё сильнее.

Зор с силой держал веки сомкнутыми, будто они против воли пытались разомкнуться. Сумбурные мысли забивали способность ясно рассуждать, создавая невыносимую какофонию, огрубляя реальность, от которой казалось, тупело всё естество, быстро проваливаясь в забвение.

– Нет больше нас! – выкрикнул Зор, открыл глаза, глубоко шумно вдохнул и бросился вниз.

Он сходу отрубил двоим румдам головы, с быстротой гепарда сломя голову прорываясь вперёд.

– Куда?! – заорал Маргас, а следом за гарийцем уже бежал степняк, раскидывая по пути назойливых бородачей.

Румды вдруг резко надавили с противоположной стороны, а в небе вдалеке замаячил птенец, тут же выпустив из себя луч света, который врезавшись совсем рядом с вершиной, обрушил часть площадки.

Румды давили только с одной стороны, будто пытаясь вытеснить мидейцев с вершины туда, где не спеша к ней шествовали варры.

– Вниз! – скомандовал генерал, среагировав на манёвр птенца, предугадав атаку.

Как только спрыгнул последний боец, позади раздался грохот, и спускавшихся мидейцев накрыло градом осколков от разлетавшейся в клочья вершины.

Склон был почти пустой. Мидейцы бежали прямо навстречу каращеям, но больше было некуда. Несколько птенцов пронеслись мимо, мигом уйдя в точки у горизонта.

– В армат! – кричал Маргас, прыгая с последней ступеньки.

семь десятков бойцов быстро сгруппировались в привычные тройки, выстроив из них клин, которым тут же ударили по толпе румд, ожидавших в первых рядах, раскидывая тех в стороны.

Зор впереди продирался сквозь кишащих румд, пытавшихся неуклюже атаковать. Обман детей Ареи то и дело напоминал о себе неприятным спазмом в груди, что хотелось поскорее забыть о нём, не позволяя противной обиде овладеть душой. Он отбросил какую-либо жалость, затолкав её в самые потаённые закоулки разума. Это благородное чувство к ближнему, в последнее время выстилало перед ним дорогу в пропасть, а он всё держался за него, в надежде, что всё сложится хорошо. А ничего не складывалось. Жизнь диктовала свои условия – она была многогранна всегда в отличии от человека, смотревшего на это пресловутое бытиё всего лишь с одной грани, да и то под кривым неуклюжим углом собственного невежества, ложно путая его с истиной, в ревности охраняя, не позволяя порушить эти устои.

Качудай двигался следом, прикрывая тыл гарийца, умело выбивая дух из особо рьяных. Степняк наоборот – не имел абсолютно никаких мыслей сейчас, полностью сосредоточившись на атаке. Он чувствовал за собой ту громадную ответственность, которой как ему казалось, негласно был наделён свыше. Каждый взмах его кривых мечей обязательно достигал цели, не оставляя шансов никому.

Мидейцы рубились сразу же позади, разнося разномастную толпу неумелых бородачей в «щепки». Слаженные действия под командованием старого опытного генерала все-таки дали свои плоды и Маргас про себя часто восхищался этой совсем маленькой, но армией, которой по его мнению на родной земле просто не было бы равных. И будучи по жизни человеком службы, он в иные моменты сильно сожалел, что никто никогда так и не увидит столь умелых, слаженных воинов, в становлении которых он принял непосредственное участие. Нет. Генерал конечно же давно уже тяготился войной, но то, чем они все сейчас являлись и в каком статусе – всё это для него было некой последней исповедью перед смертью. В том, что они больше никогда не вернутся на родную землю, Маргас давно перестал сомневаться, доверившись провидению, судьбе или чему-то ещё, чему он затруднялся дать определение. Он понимал, что этот удар нужно во чтобы то ни стало удержать, ибо по разумению Маргаса, возможно было единственным шансом на искупление. Они все действительно слишком далеко зашли, но не здесь, не сейчас, а там – на далёкой родной земле, ввергая свои жизни в междуусобные войны, без зазрения совести вставая с оружием брат на брата, сын на отца… А небольшая совсем хрупкая земля с красивым именем «Мидея», несмотря ни на что хранила их жизни, как могла, одинаково оберегая, каждый раз заново возрождая из тлена, в надежде, что дети когда-нибудь образумятся, и зацветут яркие сады жизни.

Бородачи быстро редели, вскоре и вовсе закончившись в какой-то момент, оставшись недвижимыми телами под вечерним лунным небосводом.

– Надвое! – скомандовал генерал, и строевой клин поделился пополам. Дарбы были уже совсем близко. Сто… пятьдесят… тридцать шагов. Они сомкнули ряды и стремительно рванули вперёд, будто вихри, врезавшись в крепко сбитый строй мидейцев. Они были столь быстры, что после румд, казались совершенными бойцами. Земляне едва удержали этот удар, как последовал второй, разрубив оба строя, лишив слаженности.

Каращеи искусно орудовали своим оружием, рассекая воздух убойными наконечниками, с безумной скоростью и силой нанося сокрушительные удары.

В другое время, и мгновения никто бы не выстоял против этих вселенских бойцов, но мир изменился, уравняв чашу весов. Мидейцы уже не были прежними, словно неоперившиеся птенцы. Они являли собой сейчас матерых древних воинов, распахнувших в какой-то момент души навстречу миру, озарившись памятью великих предков. Всё было именно так, как и говорил несчастный царь на погибающей Арее. Он видел всю истинную суть, зрел глубину, основу, не обращая внимания на поверхностную суету, ложь – сплошь дурманящую разумы. Мощь предков, всех родов сейчас пребывала в каждом воине без исключения, разрушив границы, сорвав печати и ржавые замки, позволив вырваться наружу дикой безудержной ярости.

Зор рубился на одном дыхании, как ему самому казалось – последнем. Он сносил головы врагам, остервенело орудуя пером Гаруды, что в какой-то момент даже показалось, будто лезвие стало красным не от крови, а от жара и Зор ощущал это тепло сквозь рукоять меча. Он рвался к пирамиде, в надежде, что варр не исполнит задуманное. Он даже мысленно торговался с серым палачом, предлагая взамен свою жизнь, душу, только бы мгновение замерло, и этот глупый приговор канул в бытиё.

Каращеи давили умело, жёстко, без тени эмоций на своих мрачных лицах. Они раз за разом дробили пытавшихся сбиться в команды мидейцев, медленно монотонно отнимая жизнь у очередного бойца, но и сами несли потери, хотя, как могло показаться со стороны – их они вовсе не волновали.

Тулейская сталь безумным вихрем сверкала в сильных руках сирхов и гарийцев – трудно, но верно повергая очередного каращея. Безудержная схватка двух неистовых врагов, казалось, сотрясала землю. Под вечерним лунным небосводом вершилась битва, выжившие свидетели которой на многие века впишут её в свои летописи, как предупреждение потомкам и как наказ утратившим память.

В какой-то момент, как по команде каращеи разделились на два лагеря: целью одних были остатки мидейцев, а другие пытались взять в кольцо Зора с Качудаем. Два диких бойца, два древних воина упорно пробивали себе дорогу вперёд к заветной цели – единственной, последней, утрата которой равнялась приговору всему тому, что до этого с неимоверным трудом обреталось. Они были с ног до головы в крови, чужой или своей не имело никакого значения. Казалось, что их было уже не остановить. Боги вновь выпустили на арену мироздания своих лучших ратников – простых, но беспощадных, отобрав у них самое дорогое, заставив грызть всех, кто вставал на пути, и они грызли… С безудержной яростью разрывая всех, кто осмеливался преградить тот путь, великий их мараджават – предать, остановить который можно было только с последним ударом сердца.

Собрав последние силы, Зор рванулся вперед, каскадом молниеносных ударов уложив сразу пятерых, наконец-то вырвавшись из кольца. Каращеи редели на глазах. Произошёл переломный момент битвы. Стройный уверенный натиск серых воителей дрогнул, начав терпеть крах.

Пирамида была совсем рядом, всего какая-то сотня шагов. Зор бросился к ней. Варр продолжал стоять недвижимо, с занёсенной рукой вверх.

«Выбор свершён!» – громогласно разнеслось по сознанию, и варр опустил руку.

Сгусток серебристого света тут же вонзился в грудь девушки, напоследок ярко вспыхнув. Тело содрогнулось в сильном спазме, медленно опустившись вниз.

Прыжок, другой. Зор подлетел к варру, который продолжал молча недвижимо стоять, будто истукан, и со всей силы всадил ему кулак в голову, впечатав тело в золотистый зеркальный наст пирамиды…

В какой-то момент вдруг всё замерло. Стих лязг оружия, шум борьбы. Зор огляделся. Неподалёку стоял Маргас посреди груды мёртвых тел. Рядом бухнулся на колени Качудай, часто громко тяжело дыша, судорожно озираясь по сторонам. Его взгляд был безумным, будто вовсе не понимающим происходящее. Немногие выжившие были кто на ногах, кто безуспешно пытался подняться, вновь падая, вовсе обессилев от ран.

Зор обернулся, вспомнив о чём-то важном. Он вытер лицо, протёр веки от запёкшейся крови, фокусируя плывущее куда-то в сторону непослушное зрение. Накатила резкая усталость, тело пронзила невыносимая боль, ударив в каждую его клетку, что он еле удержался на ногах, чуть не закричав от начавшейся пытки. Дыхание стало прерывистым, дёргающимся. Каждый шаг давался с большим трудом. Отчаяние от бессилия буквально разрывало разум, ввергая его в хаос из бесполезных ошмётков, но он настойчиво шёл вперед, словно ребенок только научившийся ходить.

Глава 31

Тарайя широко открытыми глазами смотрела куда-то вверх перед собой. Зор прижимал её крепко к своей груди, тихо раскачиваясь из стороны в сторону, а она пыталась сделать вдох, и когда удавалось, тот вдох был тяжелый и хриплый

– Больно как… – прошептала она, перевела взгляд на Зора и еле-еле улыбнулась.

– Тсс…не говори, – Зор уткнулся лицом в её волосы, вдохнув родной аромат весенних первоцветов. Ему сейчас казалось, что подобное уже происходило с ним… а может быть не с ним и не в этой жизни? Но это было, и даже не единожды, а словно тысячи и миллионы раз.

– Всё-таки я смогла ещё раз увидеть твои глаза… – с большим трудом произнося каждое слово, еле слышно шептала Тарайя.

– Это ведь не мой выбор… не мой… – твердил сквозь зубы Зор, продолжая раскачиваться, крепко прижимая к себе её и отрешённо глядя перед собой.

– Это жизнь, мой милый Зор! Великая, честная и беспощадная!

Лицо девушки было бледным, дыхание редким, веки норовили сомкнуться, но она держалась, как могла, оттягивая неизбежный момент.

Зор прикрыл глаза, выдохнул, сосредоточился, попытавшись очистить ум от мыслей. Он хотел отдать остатки своей искры Тарайе, хотя уже и с трудом мог это делать. Сильное волнение, страх, гнев – всё это вместе взятое создавали в голове какой-то дикий сумбур никак не дававший сосредоточиться, и от этого Зор злился, нервничал ещё больше, что делало его задумку бестолковой.

– Не нужно, – коснулась Тарайя пальцами его губ, – Ты не сможешь, да и я тоже… Тебя увидела вот... Жаль, что Урай больше не увижу, и как Альтар восходит над ним. А мы ещё обязательно увидимся, мой милый Зор!

Зор понимал сейчас, как никогда, что действительно был бессилен, и этот факт наполнял разум гневом. Он должен был что-то сделать. Должен! Обязательно!

– Маргас! – выкрикнул Зор за спину.

– Здесь! – отозвался генерал, помогая Качудаю вязать варра, который начал приходить в себя.

– Вода с Ареи осталась?

– Давно уж кончилась, – развел руками здоровяк.

– Значит, птицу поднимать скорее надобно, да на Арею. Собирай всех, кто на ногах, воду несите пещерную, сколько сможете!

– Сделаем! – кивнул Маргас, не медля направившись в сторону вершины, где парила их птица.

– Сейчас всё будет. Потерпи, родная… – повернулся Зор, заглянув в глаза.

Её взгляд был блуждающий, будто в поисках чего-то. Зрачки то расширялись, то сужались, внезапно фокусируясь в одну точку на какое-то время, затем снова начиная двигаться в хаотичном порядке, и вновь замирая. Зор понимал, что она может так и не дождаться той спасительной влаги. Да и будет ли она спасительной? Этот вопрос оставался без ответа, являясь лишь правом на попытку.

– Я скоро, – прошептал он ей на ухо, снял куртку, подложил под голову.

Варр сидел скрестив ноги на золотистой зеркальной плите пирамиды, гордо глядя перед собой.

– Смотри, Урус-Зор! – протянул Качудай меч каращея, – Аккурат, что твой, только в серебре весь, – жадно разглядывал степняк искусный иноземный клинок.

Зор забрал меч. Ножны были точь-в-точь копией, как у него. Он потянул на себя рукоять, бегло взглянув на лезвие, вставил обратно.

– Ты ведаешь исцелением?! – тихо произнёс Зор, опустившись на одно колено перед варром, пристально заглянув тому в глаза, – Ведаешь конечно же… Вот сталь твоя, а вот моя, – он достал свой клинок из-за спины и положил оба перед каращеем, – Забирай! И жизнь вот она моя, – раскинул в стороны руки Зор, – её отдаю без сожаления, только убери ту хворь… Убери! – повысил вдруг он голос на последнем слове.

Варр прищурил веки, затем широко их распахнул, пристально уставившись на гарийца. Его взгляд был настолько глубокий, а темные зрачки глаз постоянно пульсировали, и всё это казалось какой-то бездонной пропастью, за которой не было ни сути, ни цели, ни души, лишь мириады поверженных миров, навечно канувшие в эту бездну.

– Убери! – Заорал Зор ему прямо в лицо, что стоявший рядом Качудай отшатнулся, сделав несколько шагов назад, никак не ожидая такого от друга.

За всё то время, сколько они вместе прошли, Степняк сейчас впервые видел проявление гнева Зора, и для него это было полной неожиданностью. Нет, он видел и чувствовал нечто похожее ранее в боях, но тогда всё было иначе, будто под контролем, не со зла, а мира ради… сейчас же Качудай впервые испытал страх, что в жизни ему было вовсе несвойственно. Но страх не за себя, за друга.

– Ты заблуждаешься! – вдруг заговорил варр тихо, чуть с хрипотцой в голосе, но чётко, – Жизнь твоя мне ни к чему. Мне своей достаточно, а тебе своей. И выбор мой тебе ни к чему. Это всё твой выбор, Зор, и когда-нибудь ты это поймёшь, и простишь всех за это! Там нет хвори, там только выбор – понимаешь ли ты это так, как нужно – как правильно? И он полностью твой, не мой! Знай это так же, как хранишь знание выбора рождения. Там, – кивнул варр в сторону лежавшей на постаменте девушки, – Есть выбор меры и он только твой, я предупреждал! – твердил варр, повторяясь.

– Я не выбирал вас! – со злобой сквозь зубы процедил Зор, – Я не выбирал смерть своих сородичей, смерть тулейцев, румд, урайцев! Вы пришли на нашу землю вершить чью-то волю, а теперь ты мне о выборе вещаешь?! Ты! – вновь сорвался он на крик, безумным взглядом пронзая варра, – Ты пришёл с нагим мечом в мой дом, пролив кровь братьев моих и ты мне толкуешь про какой-то выбор?! Кто ты есть, чтобы вершить судьбы наши?! – как сумасшедший орал Зор, нервно кривя лицо.

– Я тот же, кто и ты, – без тени хоть каких-то эмоций ответил варр, – Я – твоё отражение в водной глади вечности. Твоя другая суть, которой ты стыдишься, но невзначай каждый раз надеваешь её облик на обстоятельства, которыми и вершишь тот выбор, ведь истинным собой боишься, искусно делая подлог. Ты – великий мастер перевоплощений. Я и есть твой выбор!

– Урус-Зор, да он явно разумом болен, – нахмурил брови Качудай.

– Ладно. Мне не понять твоих речей, да и времени на то не имею, – успокоился немного Зор, – Где хоронятся ваши правители, полагаю, тоже смысла нет спрашивать? Знаешь ли что-либо о расе древних устроителей? Мне необходимы эти ответы!

– Везде! – расплылся в какой-то сумасшедшей улыбке варр.

– Угу… – Зор поднялся с колен начав расхаживать взад-вперёд, хмуря брови, напряжённо о чём-то размышляя.

Солнце уже скрылось за ровной линией горизонта, погрузив во тьму лунные окрестности, и лишь вокруг пирамиды было светло будто днём, освещаемое мягким, но ярким светом сложенных граней.

Оставшиеся бойцы обустроили небольшой лагерь рядом. Они перевязывали друг другу раны, обильно смазывая их тягучей черной жижей, по запаху отдаленно напоминавшей дёготь. Кто-то был слегка ранен, некоторые серьёзно, а трое потеряли много крови и за ними сейчас ухаживали более здоровые, промакивая лица единственным мокрым отрезом, смоченным в последних каплях арейской воды.

Высоко в небе появилась птица. Быстро обрастая каменной скорлупой, она медленно опустилась к поверхности. Вспыхнул луч, явив из себя десяток бойцов во главе с Маргасом. Они несли два огромных ларца из хрусталя до краёв наполненных водой.

– Скорее всех напоить!

Бойцы занесли лари в пирамиду и, черпая в шлемы воды, относили их раненым.

– Эх, Зор, – запыхавшись, выпалил Маргас, – Три десятка нас от силы осталось. Долго не сдюжим так. Ну да ладно, пыль всё это – как любил говаривать твой отец. Знаешь, румды птицами многими у Ареи уж кружат. Видать не совсем из разума выжили. Арея остывает, мы в ночи как зашли, так в ночи и вышли. Ни одного восхода! Устоялся круг видать, как птицу ту проклятую ты убрал. Верный наш мараджават, Зор, и не сомневайся в этом никогда. А что румды? Да боги им мерила пусть выдают. Не гневись на них, всё пройдёт. Мы ведь с твоим отцом не лучше были, а то и похлеще.

– Нет гнева моего, Маргас!

– Верю, Зор, и вера та непоколебима до самой меры моей! – приложил здоровяк кулак к груди и, развернувшись, отправился к бойцам, помогать раненым, где уже во всю их отпаивали живой водой, да промывали раны.

– Давай сюда! – подхватил Зор ларец и они уже с Качудаем перенесли его к Тарайе.

– Если не имеешь более вопросов, могу я быть свободен? – выкрикнул варр, сидя связанный по рукам и ногам крепкими ремнями, оставшимися от оружейных сбруй погибших.

– Дай-ка, Урус-Зор, я дурь-то подвыбью из гостя нашего, – повернулся степняк к варру.

Зор нахмурил брови, сощурив взгляд, подозрительно глядя на пленника.

– Значит, нет! – тихо констатировал варр, и в это же мгновение во все стороны разлетелись ошметки от порванных ремней.

Каращей стоял во весь рост, держа в руках оба меча, которые Зор неосмотрительно оставил перед ним, впопыхах поспешив к Тарайе.

Качудай хотел было рвануть к варру, но рухнул тут же под ударом мощного порыва ветра, не пойми откуда взявшегося.

Варр вскинул перед собой золотистый веер огранённых жёлтых кристаллов, коснулся одного и грани пирамиды в одно мгновение сомкнулись. Она рывком взмыла в небо, стремительно отдаляясь от луны и от Ареи в сторону бездны тёмного бесконечного пространства.

Качудай кое-как поднялся на ноги и снова рухнул. Сумасшедшее дуновение ветра в замкнутом пространстве постепенно нарастало.

Зор изо всех сил старался преодолеть то дикое сопротивление, стремясь шаг за шагом к варру, который почему-то отдалялся, хотя и стоял неподвижно на месте. Мутная пелена, заполнявшая пирамиду, вдруг стала растворяться, являя взгляду огромную пустоту, которая двигалась. Границы пирамиды росли. Было чувство, что это именно ветер раздвигал грани в стороны подобно кузнечному горну, раздувая меха. Вокруг не было ничего, белоснежная пустота и золотистый зеркальный наст под ногами.

Ветер вдруг стих так же внезапно, как и начался. Варр был очень далеко, напоминая о себе лишь смутным силуэтом.

– Я иду, Урус-Зор! – кричал Качудай, наконец-то обретя возможность двигаться.

Зор бежал к варру стремительно, изо всех сил, как никогда до этого. Он боялся, что серый враг в этот раз сотворит что-нибудь такое, что уж наверняка погубит Тарайю. Гариец ощущал собственное бессилие, что влага начинала выбиваться из глаз, выдуваемая встречным потоком воздуха. Отчаяние бушевало внутри, наполняя сознание лютым гневом, чего больше всего боялся Зор всегда. Он знал, что гнев – самое губительное чувство на свете и стоит ему предаться однажды хоть на мгновение, оно непременно пленит обманом, поселившись в душе, в итоге медленно сжигая изнутри своим горячим пламенем.

До каращея оставалось не многим чуть более сотни шагов. Он стоял не шевелясь, с обнаженными клинками в обеих руках, устремив их кончики в золотое зеркало под ногами. Позади него зиял арочный проём с человеческий рост. Он был тёмным, но с каким-то пыльным серебристо чёрным отблеском. Серый боец в лице был полон намерения. Он защищал этот проход и Зор это понял. Он вдруг осознал, что это и есть ключ к тем ответам, что так его беспокоили в течении всей его жизни. Возможно, это и была дверь в то самое пресловутое обиталище каращеев, и только поэтому никто и никогда не мог их найти. Да, это было непременно именно так.

Со всех сторон вдруг ниоткуда стали появляться другие варры, спеша наперерез к Зору.

– Я идууу…! – в отчаянии кричал где-то позади Качудай, никак не поспевая за быстрым гарийцем, видя, что дела совсем плохи. Степняк уже даже не думал о смерти, не прощался с жизнью. Ему было сейчас абсолютно все равно, что будет дальше с ним, но он непременно желал помочь Зору – своему первому и единственному другу в жизни. Брату, учителю, величайшему человеку, которого он обрёл внезапно, что теперь в бесконечном порыве стремился хоть как-то помочь, облегчить его ношу, и не важно – какой ценой, пусть и ценой собственной жизни. Качудай только сейчас начинал понимать, насколько тяжела была та ноша, которую взвалил себе на плечи этот молодой гариец. Она вдруг явилась в представлении степняка чем-то непосильным, даже незыблемым, что в страшных думах было боязно осилить её, не то, что наяву. А Зор держался. Он молча нёс её, не пеняя ни на богов, ни на судьбу, ни на людей, он сам был богом – самым настоящим и честным ко всем и ко всему сущему. Это Качудай понял, как истину внутри себя, даже не смея сомневаться. Качудай ощутил вдруг в душе трепет, который прокатился огромной горячей волной, наполнив разум странной радостью.

Счастье – новое чувство, которое вдруг разлилось мощным потоком по сознанию степняка. Он впервые в жизни испытывал эту странность, охватившую вдруг всё его естество. Качудай понял, что действительно сейчас был по-настоящему счастлив. Он мысленно благодарил богов, провидение, случай, всё, что так или иначе позволило ему окунуться в новый мир эмоций, ощутить ту безграничную значимость. Благодарил за путь, по которому довелось идти, благодарил за великого гарийца на том пути, и это было для него сейчас величайшей наградой жизни, что большего желать, казалось было нечего.

Варрские клинки свистнули с обеих сторон. Зор прыгнул вперед, в сторону, увернулся, метнулся назад и, схватив одного из пятерых, рывком сломал шею. Хотел выхватить меч у обмякшего тела, но не успел. По плечу полоснуло. Прыжок, рывок, удар и второй гулко хлопнулся с вывернутой челюстью. Гариец сосредоточился. Усилием воли подавил весь гнев в себе, охладив ум, опустошив от посторонних мыслей. Разум руководил четкими молниеносными движениями тела, контролируя каждый выпад врага. Со стороны это выглядело, как несколько вихрей кружились вокруг одного, пытаясь взять его в кольцо, подавить, поглотить, уничтожить. Зор лавировал между взмахами вселенской стали, монотонно выбивая эти убойные звенья единого механизма кем-то настроенного на его уничтожение. Удар, захват, рывок – хруст ломаемых позвонков и последний безвольно повалился, выронив оружие из рук. Только Зор попытался поднять варрский меч, как над головой свистнуло, и появились ещё пятеро непонятно откуда. Они словно выросли из-под земли, тут же обрушив шквал ударов. Зор чудом увернулся, нырнул под ноги одному, свалив его, попутно ударом снизу вверх выбил челюсть другому, третьему всадив кулак в гортань. Ногу обдало резкой болью, а из раны запульсировала тёмная кровь.

Варры вдруг повалили со всех сторон нескончаемым потоком. Зор отбивался уже как мог, уворачиваясь, отвечая иногда, но понимал, что выстоять в такой гуще просто невозможно. Гариец рванулся вперед, к одиноко стоявшему неподалёку варру.

Каждый шаг давался с большим трудом, отвоевывая своё право на движение вперёд. Мечи мелькали перед глазами какой-то дурной какофонией образов и звуков, угнетавшей нормальное состояние. Хотелось скорее это прекратить, и даже в мгновения слабости проскакивали предательские нотки – сдаться… но Зор не смел. Он терпел, гоня себя к цели, не позволяя выдохнуть, задержав это единственное оставшееся дыхание – последнее, что у него было.

Качудай настиг наконец-то первого врага и сходу обрушил свои кривые мечи на серые шеи. Он рубил, догоняя. Казалось, что на него варры не обращали абсолютно никакого внимания. Они упорно давили Зора, будто для них более ничего не существовало. Гариец уже буквально рвал каждого, кто пытался к нему приблизиться, являя из себя сейчас некий механизм убийства. Одинокий первобытный пехотинец, будто низвергшийся с великой битвы, стремился в эту битву вернуться. Это была его война, родоначальником которой он являлся.

Уже всё тело покрывали раны, заливая водой жизни молодое могучее тело. Кровь застила взгляд, и было совершенно ничего не видно, но он пёр напролом, вырывая из жизни очередного врага, не оставляя ему никакого шанса. Зрение теперь не требовалось. Первородные инстинкты бойца вели его в чётком движении танца смерти вперёд без оглядки назад. Раненый измученный, но не сломленный, он раздирал преграду за преградой, обрывая новую и новую жизнь, и вот наступил момент, когда преграды исчезли…

Варр был совсем близко. Двадцать, десять, пять шагов, прыжок. Серый воин напрягся, сделал шаг в сторону, прыгнул, взмахнув обеими клинками. Зор промахнулся в этот раз и проскочил мимо, получив новую рану. Варр бросился к нему сзади, рубанув наотмашь. Зор попытался увернуться, но не успел и пропустил колотый удар в бок. Взмах и по спине полоснуло, вспоров снизу доверху, задев несколько ребёр, выбросив наружу новые потоки крови. Варр по-своему изящно развернулся и, взмахом клинка целясь в шею…

Зор прыгнул навстречу, схватил всё-таки каращея за руку, одним движением сломав её, следом ударом кулака осадив грудину, что та гулко хрустнула, сломанными ребрами пробив внутренности.

Варр упал на золотую гладь, выронив мечи, захрипев. Зор бросился к нему, схватил за ворот, занеся крепко сжатый кулак, целясь в горло, но вдруг замер. Он остановил себя в последнее мгновение, часто дыша, нависая над поверженным врагом, истекая кровью, которая капала на каращея. Тот лежал с сильными хрипами тяжело вдыхая воздух, широко открытыми глазами глядя на гарийца. Этот взгляд вдруг обрёл смысл. Впервые за всё то время, сколько Зор встречал каращеев, всегда они смотрели бездной тёмных глаз. Сейчас же это был осознанный полный жизни взгляд, в котором проносились миры, мгновения, столетия и тысячелетия, проносилась жизнь Зора. Он не понимал, почему это происходило, но оно являлось чем-то близким, до боли родным, странным, непонятным, но уже не чужим. В какой-то момент он даже ощутил, что смотрел сейчас на самого себя. Гариец вдруг осознал себя единым с варром. Это было какое-то дикое откровение, испытываемое впервые, и оно обескураживало. Обернувшись за спину, мутным плывущим зрением он едва различал темные силуэты поверженных им врагов и жалел их всех, сожалея о содеянном, ощущая себя единством со всеми ими и испытывая смерть каждого – проживая её снова и снова. Сильная боль раскаяния разливалась медленно по разуму, крепкими клещами намертво цепляясь, сжимая невыносимо, что хотелось умереть по-настоящему, только бы не испытывать это противное чувство.

Зор опустил кулак, отпрянул от варра. Серый боец улыбнулся, попытавшись что-то сказать, но из его горла вырвался только сильный хрип вперемешку с бульканьем крови, которую он тут же выплюнул. Варр хрипел, пальцами пытаясь вгрызться в глянцевое золото. Глаза его бегали из стороны в сторону в какой-то агонии.

– Мы… – еле выдавил из себя варр, вновь сильно захрипев, сплюнув кровью в очередной раз, – Одного света дети… – выдохнул он, глаза его закатились, обнажив белки, мелко задрожав.

Зор находился в смятении, он непременно хотел сейчас как-то ему помочь, но не понимал – как?

– Прости… – тихо пробормотал Зор, с большим трудом поднялся.

Сильно кружилась голова от потери крови, что он едва стоял на ногах. Мгновение назад неистово разрывая врагов, сейчас он еле-еле мог сделать шаг. Всё тело отдавало дикой болью, раны кровоточили. Каждая клетка организма пульсировала в сильном спазме, требуя обратить на себя внимание, поддаться, принять поражение. Но Зор терпел.

– Я здесь, Урус-Зор! – кричал Качудай, хватая друга под руки.

– Тарайя… – едва шевелил он губами.

– Идём, Урус-Зор, идём… – пытался взвалить на себя почти безвольное тело, бубнил степняк.

– Туда нужно… – повисая на плече, указывал Зор рукой в сторону тёмного зияющего проёма, – Там адивьи, я знаю…

– Куда? – не понимал степняк, не видя вокруг абсолютно ничего, кроме золотых граней пирамиды. Он тащил Зора обратно к центру, стараясь изо всех сил, которых уже и у самого не было. Кряхтя, пыхтя, часто останавливаясь, два одиноких воина шли вперёд, а золотой чертог мчал их через вселенную.

Глава 32

Зор снял с себя изрезанную куртку, всю в запекшейся крови. Сбросил оружейную сбрую. Его раны были многочисленны и глубоки, но он казалось, не обращал на них никакого внимания.

– Вот, испей, – зачерпнул он пригоршню воды из ларца и поднёс к лицу Тарайи.

Девушка пошевелила чуть губами, сделав слабый глоток, открыла глаза, каким-то пустым взглядом окинув окружающее пространство.

– Пей, исцелит, – хрипел Зор, нависая над ней, слегка пошатываясь.

– Мне жаль...

– Пей! Поможет… – бубнил Зор, тяжело дыша, сам едва оставаясь в сознании.

Гариец терпел, превозмогая дикую боль во всём теле. Его колотая рана то и дело кровоточила, будто жерло вулкана, извергая из себя потоки жизненной влаги, от нехватки которой начинал мутнеть рассудок, раз за разом всё чаще впадая в какой-то ступор на мгновение, затем в жажде жизни оживал из последних сил, продолжая сумбурное существование, начинавшее всё чаще казаться бредом.

– Вот, Урус-Зор, у варра была, как ты и говорил! – подошёл запыхавшийся Качудай, протянув золотую бляху испещренную множеством черт, испачканную в крови, – Он жив ещё, Урус-Зор! – бухнулся степняк на пол. Он был сильно вымотан и уже долгое время без сна, что сам еле держался на ногах.

– Пусть. Теперь это не важно, – буркнул Зор, привычным движением вскинул бляху в воздух, как та тут же рассыпалась на множество мелких осколков, замерев перед лицом, образовав несколько кругов с крупным камнем в центре.

Зор чуть замешкался. Он интуитивно понимал что нужно было делать, словно знал это всегда, но забыл, а сейчас вспоминал, вытаскивая из лабиринтов памяти. Он стал производить ему одному понятные комбинации. Поменял несколько камней местами, как стены пирамиды завибрировали и вдруг явили в себе огромные бреши, сквозь которые было видно бесконечное звёздное пространство вокруг. Коснувшись одного ближайшего к центру осколка, тот засветился ярче других, и веер сложился, упав в ладонь.

– На Урай! – выдохнул Зор и в край обессилев прикрыл глаза, крепко держа за руку Тарайю, уткнувшись ей в плечо.

Впереди появилась яркая белая точка, она быстро увеличивалась в размерах, проявляя из себя водоворот светящейся пыли. Пирамида нырнула в эпицентр этого вихря. Вокруг всё стало ярким, затем наступила темнота. Вспышка.

Они быстро приближались к яркой звезде. Та постепенно росла, обретая объём. Темный силуэт одной из земель, оказавшейся ближе всего увеличивался в размерах, пока вовсе не закрыл собою солнце, свет которого разливался светло-голубым ореолом вокруг, падая на три луны, парившие по разные стороны. Пирамида замедлила свой полёт, вскоре остановившись, замерев у тёмной стороны.

– Урай, – совсем тихо прошептала Тарайя, а на её губах появилось подобие улыбки.

Земля медленно кружилась вокруг своей оси, двигаясь постепенно вниз, совершая одной ей известный круг этой меры. Свет над кромкой рос, проявляя постепенно яркие краски восхода великого Альтара – звезды жизни, которую так любила Тарайя.

Зор с трудом разлепил веки. Он часто дышал, будто в нехватке воздуха. Тело бросало то в озноб, то в жар, сменяя одно состояние другим.

– Я не думал, что вот так вот всё… – отрешённо произнёс Качудай, находясь в какой-то прострации, с тоской глядя на яркий рассвет чужого ему солнца. Разум был раздираем массой противоречий, которые он никак не мог побороть и не знал, что с этим поделать. Оставалось лишь только покорно терпеть эту изнуряющую пытку мироздания, в надежде, что она всё же когда-нибудь закончится.

– Никто не думал… – прохрипел в ответ Зор, не отрывая взгляда от скорбного зрелища. Край солнечного диска становился всё ярче, освещая выжженную безжизненную землю, где алыми прожилками разливались лавовые реки. Урай был мёртв.

Зор повернулся к Тарайе в намерении сказать что-то, как вдруг сердце его дрогнуло, замерев, будто забыв свой жизненный ритм и вновь забилось, но бешено, норовя выломать грудь.

Лицо его единственной женщины быстро бледнело, взгляд стекленел. Рука, за которую Зор держал её всё это время, стала холодеть.

Тарайя вдруг глубоко набрала в грудь воздуха и едва слышно прошептала: – Помни наши имена… – она медленно выдохнула, больше не вдохнув ни разу.

Дочь Дивьи и Перинея остекленевшим взглядом смотрела на свой последний рассвет, никак более не реагируя тем прежним живым блеском голубых глаз.

Зор неимоверным усилием давил сильный спазм в груди. Он крепче прижимал её к себе, уткнувшись в пышные волосы, и медленно раскачивался, будто убаюкивая, вдыхая этот далёкий, но в то же время родной аромат весенних первоцветов. Из тех последних сил, которые оставались у него для решающего рывка, не осталось больше ничего. Гариец был опустошён полностью, не чувствуя даже остатков своей легендарной, когда-то яркой искры. Его мир рухнул в одночасье, ненавистным рассветом ознаменовав о своей кончине – такой же яркой, болючей, невыносимой… но Зор терпел, он не мог иначе – иначе было нельзя! Вдох-выдох, вдох-выдох.

Слабые удары сердца редели, гоня остатки крови по опустошённым венам. Сознание потихоньку плыло, погружаясь в противную тягучую тёмную массу, являя перед мысленным взором какой-то бессвязный бред из странных картин.

Качудай крепко держался за голову, как маятник качаясь взад-впёред, совершенно не понимая, что делать. Он видел, как умирал его единственный друг, но абсолютно был бессилен. Степняк начинал впадать в панику. Он подползал, хватал Зора за плечи, тряс его, пытался тормошить Тарайю. Протирал им лица водой, смачивая глубокие раны на теле гарийца, но ничего не помогало, и он снова садился, начиная раскачиваться, хватаясь за голову, по-звериному утробно рыча сквозь стиснутые зубы, каждое упущенное мгновение, погружаясь в ещё большее отчаяние. Степняк люто винил себя за то, что не успел к Зору на помощь – не смог за него постоять, не смог жизнь свою положить во имя Мараджавата Великого. И от этих мыслей он испытывал дикий стыд, не в силах с ним справиться, что едва сдерживал слёзы, не достойные воина.

Странный звук заставил встрепенуться. Качудай подскочил на ноги. Звук был резким звенящим, словно остаточный после удара медного гонга. Он создавал противную вибрацию, которая казалось, проникала в мозг, заставляя морщиться.

Звук прекратился внезапно, как и начался.

От каждой грани пирамиды в его сторону двигались четыре высоких фигуры в длинных серых плащах. Они появились внезапно и непонятно откуда. Это были варры… или не варры… Качудай ничего не понимал.

Резкие, будто иссушенные лица с безэмоциональными масками, в другое время они внушали бы страх, но степняк уже ничего не боялся. Он лишь удивлялся, но страх его совершенно не беспокоил. Варры смотрели исподлобья тёмными, казалось пустыми глубоко посаженными глазницами без зрачков и даже без глаз. Один из них остановился у ещё живого сородича, поднял оба меча, вложил их в ножны, продолжив путь к центру.

– Я скоро, Урус-Зор! Я вас не оставлю! – закричал Качудай, оскалился в сумасшедшей улыбке, обнажил кривые тулейские мечи, выставив их угрожающе перед собой. Он был сейчас рад каращеям, как никогда в жизни и даже немного удивлялся этому, испытывая странную метаморфозу. Он был сильно вымотан, слаб и понимал, что не выстоит против этих свирепых бойцов, но был настроен решительно. Гаруда даровал ему шанс всё исправить, искупить тот позор и он непременно им воспользуется! Теперь точно не подведёт...

– Не отда-а-м! – рычал Качудай, вертясь вокруг двух тел, с лютой ненавистью зыркая по сторонам, внимательно следя за врагами.

Варры остановились в десятке шагов.

– Ты достойный свет! – громким басом вдруг произнёс один из них, – Выбор свершён!

– Я ничего не выбирал! – огрызнулся Качудай. Он часто дышал, во рту резко пересохло, а голова сильно закружилась, сбивая координацию, поводя рябью перед взором.

– Ты должен уйти!

– Не отдам! – Качудай прыгнул на ближайшего, решив больше не ждать, пока ещё были хоть какие-то силы.

Варр отклонился в сторону и Качудай пролетел мимо, запнулся, но устоял на ногах, развернулся, бросился снова. Рывок, удар, другой, оружие вылетело из рук, и степняк повалился, споткнувшись. Поднялся кое-как. Перед глазами плыло.

– Верь мне! – выкрикнул вдруг варр голосом Зора и, схватив Качудая за шиворот, заглянул тому в глаза.

– Урус-Зор… – едва бормотал обессилевший Качудай. Он мог поклясться, что на него смотрели глаза Зора и этот взгляд успокаивал. Всё было как-то странно, туманно, будто во сне. А может посмертица это? Качудай ничего не понимал, совершенно запутавшись в своих мыслях.

– Верь! – повторил голос, и варр отпустил степняка, тот отпрянул, сильно шатаясь, едва держась на ногах.

Каращеи как по команде опрокинули ларцы, опустошив их от тулейской воды. Один из них взял Тарайю на руки и осторожно опустил в первый ларец. То же самое проделал и с Зором, положив его во второй.

Порывшись в вещах гарийца и, отыскав разноцветный шар, подаренный царём Ареи, варр переломил его пополам, вылив содержимое на девушку. Жидкость стала разливаться по её одеждам, стекая вниз, увеличиваясь в объёме, быстро заполняя всё, пока не скрыла тело полностью, покрывшись сверху кристальной коркой, будто льдом. Тарайя на какой-то миг вдруг словно ожила, втянув лёгкими эту странную воду в себя.

Варр подошёл к Качудаю, протянув руку в требовательном жесте.

– Живица же, Урус-Зор, живица! – как сумасшедший твердил Качудай, трясущимися руками доставая свой шар, который был и у него. Манипуляции повторились.

Каращеи обступили ларцы, устремив взгляд пустых глазниц на свои деяния. Один из них поднял ключ от пирамиды, валявшийся рядом, вскинул его, извлёк один из осколков, коснулся другого, камень вспыхнул, ключ сложился. Он порылся в вещах Зора, достал маленький чёрный куб, который тут же ожил, поднялся в воздух и по обыкновению начал вертеться вокруг своей оси, выписывая небольшие круги.

– Выбор исполнен! – положил каращей мечи Зора и его противника перед Качудаем, бросив на них золотую бляху ключа, – Ты достойный свет! – кивнул головой варр, будто в знак согласия и процессия быстро удалилась, подхватив под руки раненого товарища, растворившись, словно никого и не было.

Пирамида стала отдаляться от Урая, грани её закрылись в какой-то момент, и Альтар вдруг превратился в тусклую точку.

Не в силах больше находиться в сознании, Качудай бухнулся на спину и провалился в глубокий сон.

Глава 33

Блики света неприятно мельтешили где-то там за закрытыми веками и жутко раздражали. Качудай открыл глаза, сразу же зажмурился, поднялся, сел, снова открыл.

Яркое утреннее солнце в безоблачном небе нещадно палило. Хотелось сильно пить, немного кружилась голова, но общее самочувствие было вполне сносным.

Качудай поднялся на ноги. Грани пирамиды были сложены, словно распахнутые ворота, открывая виды во все стороны. По одну сторону начиналась холмистая степь, по другую высокие горы хребта. Родная земля доносила знакомые запахи, хотя может это только казалось, но Качудай ощущал их, как никогда ярко, и понимал, что это своё, родное и где бы он ни был, спутать это невозможно.

Рядом на золотистом основании пирамиды стоял заиндевевший саркофаг, сквозь мутные белесые стенки которого едва просматривался силуэт. Качудай осмотрелся, но второго саркофага нигде не было. Степняк несколько раз обошел ближайшие окрестности, но даже следов, хоть как-то указывающих на чьё–то присутствие здесь, не было и в помине.

– Я знаю, Урус-Зор, ты жив, – вслух произнёс степняк, коснувшись холодного камня, – Верь мне, Урус-Зор, я буду стараться и отыщу её, – Маленький черный куб, до этого медленно кружившийся рядом вдруг загудел, завибрировал и, увеличившись в размерах, опустился вниз, приняв форму какого-то замысловатого цветка с постаментом в центре. Он разделился на множество пластов и сейчас был раскрыт с двух сторон плавными гребнями каменных волн поднимавшихся снизу вверх и сходившихся в центре чуть позади. Грани двигались, словно были живые, они медленно подползали под саркофаг, двигая его к постаменту в центру.

– Хочешь забрать? Знаю, хочешь … – недовольно буркнул степняк, искоса глядя на куб, – Всему своё время. – Он поднял мечи, оставленные каращеями, спрятал их под нижний пласт куба, забрал изрезанную куртку Зора, бережно сложил и сунул в свой тюк с вещами.

До слуха донёсся быстро нарастающий гул откуда-то со стороны хребта. Вдалеке показалась неясная фигура. Она быстро приближалась, и через мгновение мимо пронеслась огромная птица, взмахом золотых крыльев создав гигантский вихрь, что степняк елё удержался на ногах от сильного порыва. Она ушла в сторону степи, быстро обрастая каменной скорлупой, и скрылась за холмами. Спустя некоторое время раздался гулкий отдалённый грохот.

– Маргас! – выкрикнул Качудай, поднял золотую бляху, вышел за пределы пирамиды, вскинул сверкающий веер, интуитивно сменил несколько камней, грани сомкнулись.

– Я отыщу ответ, Урус-Зор! Обязательно отыщу! Я скоро!

***

Большое сборное войско сирхов и гарийцев в несколько тысяч мечей станом отдыхавшее после многодневного перехода всполошилось. Командиры спешно отдавали указания. Бойцы быстро группировали боевой строй, готовясь отразить атаку неведомого врага.

– Да откуда они все лезут?! – негодовал коренастый сирх, стоявший в первых рядах.

– Неведомо нам пока это, – откликнулся русый гариец, закрывавший большим щитом их обоих, – ни одного каращея еще живым не взяли ведь.

– Возьмём! А я уж на радостях гонца в стан родной отправил, что конец войне, да видать поторопился. Эх, Гаруда не простит… – бурчал сирх, тяжело вздыхая, нервно глядя в сторону морского залива, где только что в воду рухнула огромных размеров каменная глыба, невесть откуда взявшаяся в небе.

Крупная волна, поднявшаяся после удара неведомого небесного тела, быстро неслась к берегу. Её гребень вздымался высокой стеной, угрожающе вспениваясь по всей кромке.

Она с громким хлопком ударила в берег, разбившись о прибрежный песок, окатив морской водой густые всходы ковыля, начинавшиеся за песчаной кромкой.

Три десятка странных воинов оказались на берегу, как только волна отступила. Их чудные доспехи, похожие на крупную рыбью чешую, ярко сверкали на солнце, отражаясь от капель воды.

– В бурту! – скомандовал их предводитель – бородатый здоровяк, с крупным мечом за спиной. Он дал отмашку, и тридцать три воина Великого Мараджавата сделав свои первые шаги по родной земле, чётким строем в едином шаге направились вглубь материка.

Позднее, явление тридцати трёх воинов из пены морской ознаменовали высшим проявлением воли богов, как итог великой победы над тёмными воителями каращеями.

Те, кто был свидетелями этого зрелища лично, особенно сирхи – раз за разом приукрашивали то, что видели на самом деле, и событие обрастало всё новыми и новыми красочными подробностями. Сказ о тридцати трёх воинах богов, спустившихся в море на небесной колеснице, довольно быстро разлетелся по всем уголкам Мидеи-Земли.

***

Когда Качудай отыскал Маргаса, тот поведал, как сразу же после исчезновения пирамиды, они бросились следом, но птица, словно не понимала их намерений, кружа в пределах Ареи. Они попытались лететь на Урай, и сделали всё, как объяснял до этого Зор, но тоже все попытки были тщетны. Какое-то время пришлось дрейфовать между арейскими лунами, глядя, как румды уже без опаски начали спускаться на родную землю. А затем птица вдруг ожила и полетела. Она не реагировала ни на какие команды, пока не оказалась у Мидеи. Не то по привычке, не то ещё по какому странному умыслу, но и в этот раз птица потерпела крушение, как и в прежние. Хотя может уже вошла во вкус и ей так нравилось? Ущерба, во всяком случае, такие падения ей вовсе не причиняли никакого, как и тем, кого она несла в чреве своём.

Пока воины Мараджавата вели свой священный бой во вселенной, на Мидее прошли годы. Пять лет длилась кровопролитная война, крепко объединившая гарийцев с сирхами. Каращеи появлялись непонятно откуда и буквально вырезали целые селения, затем снова исчезали. Драться с ними научились только к концу второй зимы, и постепенно тесня, уже грамотно истребляли, а к пятому лету войны наконец-то одолели окончательно. Серые воины все реже приходили с набегами, вскоре и вовсе исчезнув.

На родной земле Маргас и тридцать три его воина так и остались вместе. Они ходили дозорами по далёким странам и разрешали междуусобные распри, особо ретивых призывая к жёсткому ответу. Иные и вовсе сами просили этих справедливых бойцов, как мир творящих, не видя другого выхода. Поначалу некоторые даже пробовали осадить столь малый отряд, но воинам Мараджавата не было равных. Преисполненные силы первородной, они рвали в клочья целые армии глупых кровожадных правителей диких земель. Слава о богах-воинах разнеслась по земле, и мало кто желал стать их врагом, предпочитая внять миру, предав забвению кровавые намерения.

Раз в три луны бойцы возвращались к подножию гарийского хребта, разбивали стан у золотой пирамиды, и отдавали молчаливую дань Зору. Каждый из них мысленно общался с Великим Урусом, изменившим однажды их жизни навсегда, явив мироздание совершенно в других красках, разрушив границы личных условностей, подарив право вышнего пути, которое никто не смел теперь предать.

***

Почти сразу же по возвращению, Качудай отправился в большое путешествие по миру, в поисках великих врачевателей и мудрецов, ища способ, как исцелить Зора и поднять его из предмерья, но так и не найдя внятного ответа, решил вернуться в Сарихафат, в котором не был уж много лет.

– Эй, брат черут! – Качудай остановился.

На невысоком вороном, лёгкой трусцой по пустынной степной дороге, лавировавшей между холмами, ехал навстречу седой сирх.

– Ты ли это, Качудай?! – спрыгнул с коня и крепко обнял его незнакомец.

– Я, видимо… – удивлённо ответил степняк, пытаясь припомнить былые встречи.

– Ай, рад тебя в здравии зреть, Качудай! – расплылся в улыбке незнакомец, – Ну, не вспомнил? Это же я – Радгас! Вместе бились у врат тёмных перед тем, как вы ушли в чертог тот проклятый!

– Точно! – улыбнулся в ответ Качудай, так и не вспомнив его, – И я рад, Радгас, что в здравии ты крепком!

– Рад за тебя, Качудай! В Сарихафате уж ладные былины про тебя складывают!

– Какие? – не понял тот.

– Нда-а… Как вы с Урусом Великим врагов Гаруды Большекрылого по всей мере нашей били! А скажи, храбрый Качудай, как стан твой чудный? Небось в цвете весеннем весь уж? – хлопнул его по плечу Радгас, широко улыбаясь.

Качудай не понял этой злобной шутки, ведь все знали, что стан его погиб давным-давно. В другое время он схватился бы за мечи, чтобы проучить острослова, но сдержался. Он вообще поклялся больше за оружие не браться без особой нужды, да и вообще оно его давно стало тяготить. Скорее таскал по привычке, каждое утро открывая глаза, моля богов, чтобы и в этот новый день оно осталось нетронутым.

– Ты, прости, Радгас, спешу я шибко, – натянуто улыбнулся Качудай.

– Будешь проходить мимо «змеиных гребней», что аккурат перед Сарихафатом, заходи обязательно! Там стан мой. Чапат-шарам такой отведаешь, коего никогда в жизни не пробовал! – Радгас еще раз крепко обнял его, запрыгнул на лошадку и неторопливой трусцой отправился дальше, напоследок ещё что-то выкрикивая, непременно приглашая в гости.

Качудай ускорил шаг, чтобы скорее избавиться от этого знакомства, а в груди предательски защемило. Как смел этот Радгас над ним потешаться? Зачем?

– Прости, Урус-Зор! – остановился степняк, подняв голову к небу, – Сирхи злобой открытой как жили, так и живут, прости…



Придя в Сарихафат, Качудай посетил главную храмовую площадь. Был у жрецов и на всякий случай интересовался, не ведают ли они об исцелении, так необходимом его другу, но никто ничего не знал. А вот про стан его почти каждый, кто встречался и заводил разговор, не упускал возможности пошутить.

Качудай не понимал этих насмешек и это жутко его расстраивало.

Одним тихим вечером он вдруг понял, что ничего больше не держит его здесь и решил покинуть Сарихафат навсегда, отправившись в Гарию. Качудай рвался туда давно, но боялся. Быть может, там кто-нибудь укажет ему нужные ответы? А быть может они придут к нему сами, как пришла когда-то новая жизнь? Степняк давно порывался отправиться в заветные предгорья, но каждый раз откладывал это путешествие, понимая, что жутко боится. Он боялся тех мест, боялся той памяти – боялся встречи с собой прежним, когда-то оставшимся там навсегда. Но и здесь его больше ничего не держало.

Как-то ранним утром, он собрал свои нехитрые вещи и вышел за ворота Сарихафата.

– В стан торопишься, добрый Качудай? – Поприветствовал его очередной знакомец, который был куфиром одного из крупнейших станов, – И я бы торопился! Быстрой дороги тебе, Качудай! – выкрикнул он вдогонку, и это стало последней каплей, когда решение определилось мгновенно.



Дорога была долгой. Качудай шёл пешком и всегда старался скрыться из виду, когда встречал кого-либо на пути. Он шёл часто ночами, днём отсыпаясь в укромных ложбинах. Он мог бы седлать хорошего коня в Сарихафате, но хотел идти именно пешком. Так он погружался в воспоминания, когда в те памятные скитания с Зором, молодой гариец многое рассказывал, а степняк с упоением слушал. Память – всё, что осталось у него, и чем он дорожил сейчас больше всего на свете, бережно оберегая её, стараясь не забыть ничего, ни одного жеста или слова, сказанного в тех многодневных переходах.

В одно раннее предрассветное утро, поднимавшимся позади него солнцем впереди высветилась длинная высокая гряда. Качудай волновался. С каждым новым шагом, приближавшим его к заветным краям, сердце его начинало отбивать волнительную дробь, повергая все тело в мелкую дрожь. Всё чаще разум начинала давить противная тоска. Степняк не понимал – как теперь жить дальше? Он не умел жить этой жизнью, а как начать нужную – не знал, отчего часто погружался в сильное уныние, но всегда одергивал себя, зная, что Зор эту его слабость никогда бы не одобрил.

Вскоре Качудай вышел к долине, где на весенних пастбищах паслись табуны лошадей. Проходя мимо них, к нему вдруг выскочил вороной жеребец.

– Абардыш! – расплылся в улыбке степняк, расставив руки в стороны, – Когда-то его верный конь подбежал к своему прежнему хозяину, приветливо кивая головой. Они узнали друг друга, хотя и каждый из них был уже другим.

– Эх, Абардыш… – погладил его Качудай по лоснящейся шее, – Ты уж зла не держи на меня!

Степняк смотрел в его большие черные глаза и никак не понимал, как он мог истязать это красивое животное. Ведь он его совершенно не жалел, загоняя иной раз до пены. Ему было стыдно сейчас по-настоящему.

– Красавец! – шептал степняк. Он хлопнул его по крупу и отправился дальше, а Абардыш шёл рядом, иногда опережая, поворачивая большую длинную голову, заглядывая в глаза человеку.

– Теперь и у меня ноги сильные! – похвалился человек, зашагав ещё быстрее.

Небольшая река резко поворачивала, излучиной упираясь в невысокое ровное плато, испещрённое множеством мелких рощиц и одной крупной вдалеке. Качудай помнил их ещё со времён своих набегов. Здесь он когда-то впервые столкнулся с Зором.

Он забрался на невысокий обрыв, зажмурился, потянул носом воздух, улыбнулся и тут же встрепенулся, открыл глаза, озираясь по сторонам. По округе разносился слабый запах дыма и хлеба.

Впереди вдалеке зеленела цветущая огромная роща, из глубины которой виднелась тонкая струйка дыма, то устремляясь в небо, то струясь в стороны.

Качудай ускорил шаг. Он не понимал, кто бы мог поселиться в столь странном месте? Сирхи точно не стали бы, если только кто-то из гарийцев? Да и то вряд ли.

Качудай ступал по мягкому ковру молодой травы, а сердце его отчего-то начинало нервно стучать в груди. Каждый шаг, приближавший его к этой странной роще, усиливал ритм и без того разбушевавшегося сердца, что даже голова слегка кружилась от странного волнения.

Он подошёл к широкому проходу меж стройных рядов молодых дубов, ведущему в центр рощи. Ноги не слушались. Степняк силился, но никак не мог сделать шаг за границу зеленеющего круга. Ноги тряслись, как у юнца перед первым боем, а скулы предательски сводило, что приходилось крепко сжимать зубы. Он не понимал, что происходит, но чётко ощущал некую странную чистоту места – его неподдельную святость, и вдруг понял, что просто не имеет права нарушать эту чистоту своим образом, сплошь утопленным в чужой крови.

Непомерное чувство раскаяния перед всем миром, перед всеми теми, у кого он отнял жизни, накрыло вдруг сознание тяжёлым грузом, который с каждым мгновением креп и множился, норовя раздавить строптивый разум.

Он расстегнул оружейную сбрую, и вместе с мечами отбросил её в сторону.

– Вот и всё…, – охрипшим голосом прошептал степняк себе под нос, поднялся и зашагал по зеленеющей аллее, впервые в своей жизни оставшись без оружия, нисколько об этом не сожалея.

Он делал несколько шагов, останавливался и с замиранием сердца вслушивался в шелест молодых листьев, в попытке понять их шёпот, и казалось – понимал.

Огромный шатёр стоял в центре просторной поляны, окружённой цветущей растительностью. Он был покрыт белоснежными, сверкающими на солнце материями, с вышитыми замысловатыми узорами, сюжетами. Таких шатров Качудай не припоминал даже у верховных правителей Сарихафата. Он вертел головой вокруг, улыбался и впервые чувствовал себя беззаботно. Странное ощущение легкости мягким теплом обволакивало разум, гоня скорбные мысли прочь.

– Мир стану твоему, мой милый Качудай! – у входа в шатёр стояла Ирелия, держа перед собой ароматный хлеб, – Я очень старалась и сберегла твой очаг, добрый воин!

– Наш очаг… – трясущимися губами еле выговорил Качудай, подошёл, упал на колени перед ней, крепко обняв, а из глаз его покатились слёзы…

Долгий переход от Вишьи до истоков безымянных мелководных рек на север отнял много сил и времени. Осенняя прохлада множилась с каждым днём, а кое-где на пологих склонах гор уже лежал первый снег.

Седой сгорбленный старик, опираясь на длинный посох, обогнул последнюю встречную сопку, выйдя наконец-то к вожделенной цели. Он остановился, перёвёл дыхание, достал из-за пазухи золотую бляху, вскинул её в воздух, как она тут же раскрылась красивым веером, поделившись на множество частей. Касание, другое, и серая невзрачная, покрывшаяся снежной шапкой гора, напоминающая пирамиду, медленно стала меняться, раздвигая две своих грани в стороны, являя тёмный проход.

Старик уверенно шагнул внутрь, прошёл к центру сумеречного чертога.

– Мир покою твоему, дорогой Урус-Зор! – присел он рядом на один из пластов куба, в центре которого стоял саркофаг, высвечиваемый прорвавшимся снаружи дневным светом.

Легкий ветер навевал о былом, скорбно бередя память. Качудай пальцами слегка касался холодного побелевшего камня, крепко до скрежета сжимая зубы, сдерживая влагу, стремящуюся из уставших глаз.

– Прости, Урус-Зор, я не смог её найти, – еле выговорил он неудобные слова, которых боялся всю свою жизнь, – В том позор мой! Но ты не думай – пока дышу, буду искать, а коль за меру уйду, так я детям наказ оставил, они не отступятся, они обязательно найдут!

Качудай замолчал, прикрыл глаза и стал погружаться в память – далёкую, дорогую, болючую, но яркую родную. Он в который раз проносил в своих воспоминаниях те недолгие времена, когда они шли с Зором по Великому Пути и в очередной раз пытался понять – где они свернули не туда? А может, и не сворачивали? Может это и была истина? Может они не дошли и путь продолжается?

– Прости ещё один раз, Урус-Зор, но это последняя наша встреча. Я стар уже и очень слаб. Вот к тебе чуть добрёл, – усмехнулся Качудай, – Я так и не смог отыскать ответ, как тебя вытащить из этого предмерья. Чувствую, что за меру уйду вскоре, и вот пришёл проститься. Может, даже и зиму эту не переживу уже. Знаешь, Урус-Зор, я безмерно благодарен тебе, за то, что ты однажды изменил мою жизнь навсегда, одарив правом вышнего пути, на который взял с собой, не побрезговав. Никто бы не взял, а ты взял! Ты не мог иначе, я теперь это точно знаю! Я многое понял и стыжусь порой себя прежнего, хотя и понимаю, что глупо… ты бы точно так сказал. Сыновей вот трое у меня и две дочери, – улыбнулся он, глядя на заиндевевший холодный мрамор, – Внуков уж и не счесть. А стан мой красив, огромен и каждый в том стане гость дорогой. Каждый там – человек! Жаль только, что тебя там нет, Урус-Зор… жаль. Я прожил долгую счастливую жизнь благодаря тебе, благодаря твоей великой жертве, и я никогда этого не забуду! Моя скорбь о тебе велика, как велико мироздание наше! Я буду стараться помнить тебя всегда, даже тогда, когда Гаруда призовёт. Я не знаю, есть ли там память, но я сохраню её о тебе вопреки всему! И если Большекрылый справедлив, он дозволит мне её сберечь, не смотря ни на что. Прощай и прости!

Качудай подошёл к выходу, куб загудел, пласты сложились, скрыв мраморный ларец в своей толще.

– Прощай, Урус-Зор! Ты самый яркий свет из всех! – выкрикнул степняк и, не оборачиваясь, поспешил прочь.

Эпилог

Шаг, другой, третий. Тёмный проём заискрился серебром. Гариец шагнул за его границу, растворившись в пыльном облаке неизвестности.

Боль прекратилась. Мысли успокоились. Непроглядная тьма, царившая вокруг, медленно рассеивалась, разлетаясь в стороны какой-то угольной пылью, которые вспыхивали множеством искр, проявляя все краски мира.

Великолепная, даже какая-то фантастическая осень царила вокруг.

Зор стоял на самом пике огромной вершины, возвышавшейся над холмистой долиной. Той самой вершины, где в его редких снах росло дерево, осыпая склоны волшебной листвой. Теперь дерева не было, и листвы на склонах тоже. Всё тот же остров парил неподалёку напротив. Водопады разливались в кристально чистую водную гладь у подножия. Дубравные рощи шумели приятным слуху шелестом – их пышные раскидистые кроны сверкали, переливаясь разными оттенками золота, и это была осень – это был закат перед перерождением. Зор вслушивался в тот шелест листьев, и его разум замирал. Он чувствовал грядущее великое изменение, отчего на душе было легко. Ощущение безграничной свободы, новых горизонтов, новой жизни погружало сознание в блаженство, как вдруг Зор вспомнил, кто он есть сейчас…

– Грань всегда мучительна, но её нужно лишь принять, как данность и это пройдёт.

Зор повернул голову. Рядом сидел знакомый стальной гигант, скрестив ноги меж собой. Зор последовал его примеру и присел тоже. Он не испытывал никакого удивления, будто так и должно было быть. Пришло странное понимание того, что он всё это знал, а сейчас всего лишь вспоминает, и ничего в том удивительного нет.

– Ты и есть тот самый адивий… – усмехнулся гариец, констатировав факт, не удивившись ему нисколько, – Ты адивий, Гаруда, кто ты ещё? Один из древних устроителей?

– Вы наделили меня множеством имён, привязав к ситуациям суетного сущего, и я буду тем, кто вам нужен в данный миг. Я обязательно буду! В том или ином проявлении, но услышу братьев и сестер своих младших, не обделив никого – по силам его ношей в помощь одарив, чтобы поступь крепла, да разум ясным становился, – тихим бархатистым невероятно успокаивающим голосом говорил крылатый друг.

– Странно всё это, – Зор прикрыл глаза, вдохнув полной грудью.

– Что странным тебе видится?

– Ты говоришь, что в помощь приходишь, но посылаешь воинов своих смерть и боль сеять…

– Ты так и не понял, – снисходительно улыбнулся стальной гигант, – Не я их вам посылал, а ты этого сам желал, энергию великую того желания в мир выпустив. Ведь вспомни – ты желал исправить сирхов, найти все те ответы, что разум будоражили, вернуть искру людям... И это твоё желание было настолько огромным, что никто не мог остаться безучастным. Все братья твои узрели тот великий порыв, что ты создал и сообща отправились тебе на помощь, жертвуя своими жизнями, ради того светлого, чего ты так хотел не для себя, а для других!

– О каких братьях ты толкуешь?

– О тех, которых ты убил, Зор! Всех, тех, кто осмелился встать на твоём пути! Они, как только разузнали о твоём замысле, были так восхищены тем великим порывом, чистым бескорыстным желанием, которое пронизывало мироздание ярким светом, что никто не мог оставаться в стороне. Они знали, что ты отнимешь их жизни, но несмотря ни на что опустошили свои миры ради тебя, чтобы ты смог найти те важные ответы. Они все до единого желали тебе яркого чистого пути, который приведет к истине! Пути, на который ты выведешь многих других, понимаешь? Они в жертву положили свои жизни для тебя, потому как ты им дорог по-настоящему!

– О ком ты говоришь? Каращеи мои братья?!

– Мы все братья, Зор! Всё – есть свет! И ты, и я, все мы являемся порождением света. Мы, по сути – свет, но лишь в разных его проявлениях. И из грубого тёмного, невольно стремимся к изначальному высшему тонкому – к единству! Часто неосознанно, неумело, но все идём к одному.

– Но почему так? Почему болью, смертью?

– Мне сложно объяснить, чтобы ты верно понял. Боль – это сила, сжигающая все маски в человеке, которые он волей своего бытия надевает одну за другой, подменяя цели настоящие, не помня в итоге, кто он есть на самом деле. Боль и все её проявления – это высший огонь, способный сжечь те фальшивые маски. Только пройдя через боль, для каждого свою – человек осознаёт для себя новые тропинки, выводящие к истине, сбрасывая всё то ненужное, фальшивое, открывая путь к ярким звёздам, убирая призмы, преломляющие наше сияние, давая шанс простить себя, простить других, приблизиться к единству. Ты так сильно желал, чтобы сирхи прониклись добром, засияли искрами своими, что даже не заметил, как это уже произошло. Свершилось давным-давно. Не со всеми и не так, как хотел бы этого ты, но старания твои все же увенчались успехом – они отодвинули Мидею от гибели, хотя и не спасли её полностью, а это время даст возможность другим пройти по Великому Пути, ещё не принявшим рождение в том искуплении.

– Но ведь можно было как-то иначе, не так… они бы поняли!

– Нет, Зор! Прежде, чем что-то пожелать, важно понимать следствие своего желания – к чему приведёт действие, мысль? Ты искренне желал добра людям, мечтал, чтобы каждый воспылал ярким светом, но ты ведь прекрасно понимал, что это невозможно – они другие, ты другой, вы разные. И все равно пытался. Чтобы изменить суть человека – нужно его убить! Убить в нём то зерно, из которого он взращен, чтобы могло прорости новое. Всё закономерно в мироздании, всё гармонично. Есть сила, которая неподвластна нам, которая является фундаментальной энергией любого проявления творения. Мы её часть, но она довлеет над каждым.

– Что за сила такая?

– Абсолютная справедливость! Сила, которая создана нами же, которая делает жизнь свободной, но в итоге призывает к ответу за содеянное – это и является абсолютной свободой. Сила, без которой невозможна жизнь в принципе, иначе произойдёт хаос, где справедливости уже не место и жизнь тогда иссякнет, исчезнет всё!

– Но почему гибнут те, кто не заслужил этого?

– Не всегда то, что ты считаешь плохим или хорошим, является этим на самом деле. Если что-то происходит, оно обязательно является порождением справедливости. Ты смотришь на мир сквозь собственную призму, которая преломляет, искажает твой взор, давая узреть то, что способен воспринять лишь ты и не более. Не существует добра или зла, это лишь порождение ваших умов, как мерило граней, которые вы выстраиваете сами на пути к целям, выискивая в одних – утешение, в других – радость, в третьих – скорбь и много ещё разного, но всё вместе будет опытом. По сути – всё в мире является ложью для каждого, ибо понимание одного и того же у множества – разное, и где же правда? У кого она? А нет её ни у кого, потому, как истина – это единство всего, но смотрим мы на мир частицами, не ощущая себя единым целым. Истина – это понимание всего, как единого целого. Всё! Но я понимаю твои сомнения. Это не просто…

– Хм… – Зор задумался, уперев кулак в подбородок, – В том самом откровении Еганики на Тулее, последним воплощением после мудреца было воплощение в единство. Вот значит, в чём была суть! – Зор покачал головой, вновь усмехнулся. – Я растворился во всём, а всё во мне. «Я» перестал быть, я стал всем одновременно, но этот опыт мне отчего-то чужд и понять я его не в силах.

– Пытлив твой разум, Зор, – широко улыбнулся наставник.

– Но почему так вышло, что нашу землю укрывали от каращеев всегда? Ведь они стремились на Мидею, а Тулейцы с Урайцами скрывали те проходы ценою жизней своих, охраняя нас?! Где та правда или ложь?

– Вот это и является очередной призмой! – в восклицательном жесте поднял гигант указующий перст вверх.

– Прости, если я много спрашиваю, но мне действительно сложно это всё понять. Где суть? Правда?

– Никто не скрывал Мидею. Скрывали другие земли от вас, – удрученно с сожалением ответил друг.

– Как это?! – удивлённо вскинул брови Зор.

– Вот так, – гигант сделал медленный глубокий вдох, посмотрев в ясное ночное небо, – Когда-то, вне времени и пространства были обустроены колыбели жизней на кругах новых: Урай, Арея, Тулея, да и множество других. И вот однажды, у самой крайней круговерти объявилась жизнь чужеродная, не из вашей меры. Те создания были иными. У них была своя суть, и они уничтожали семя ваше, не оставляя шансов. Великим советом земель круга общего было решено Мидею сделать гардом на пути тех существ. И вот со всех Рас отобрали воинов по роду, отправив на эту землю всех самых достойных, в ком дух бойцов довлел. Земля эта крепостью являлась приграничной. Воины оказались столь сильны, что истребили пришлых очень быстро и легко. Пути все закрыты были, а Мидея ещё многие тысячелетия Ра Великого оставалась гардом тем приграничным и воины на ней обустроились уж навсегда. Но, знаешь ли?! Однажды встав на путь бойца, уж сложно быть им перестать. Нрав мидейцев требовал войны, и некоторые из вас прельстившись силой, пошли войной на другие земли. Тех земель уже нет давно, они погибли и больше не возродятся. Тогда другие из вас, самые мудрые решили уничтожить всё, что связывало Мидею с остальным соцветием, разрушив все пути. Вы не успокоились и пошли войной друг на друга. Мощь ваша стала слабеть по воле вашей же, чтобы совсем не выродиться. И вот спустя сотни тысячелетий вы, раздираемые распрями, бредёте во мраке вечности, давно уж позабыв род свой изначальный. Кто-то больше, кто-то меньше, но все в одной связке.

– Я сейчас понимаю, что знал об этом всегда, – усмехнулся Зор досадно, – Не мыслями, не образами, а неким чувством. Я почти понимаю, но всегда мешает некая странная преграда, не давая схватить ту нить, чтобы распутать.

– Всё встанет на свои места за твоей мерой.

– Что это за чудное место? – обвёл Зор взглядом окрестности, – Я его видел в своих снах, и тебя там видел.

– Я помню, – улыбнулся собеседник, – Это твой внутренний мир и он созрел, чтобы ты преступил грань своей меры.

– Ответь, где моя женщина, она погибла? Неужели и она понесла расплату?

– Ты сам её укрыл, не помнишь только. И лишь тебе ведомо – для чего ты это сделал…

– А что будет дальше?

– А это уже неведомо никому. Дальше высшая ступень твоего пути.

– Что же с землями нашими будет?

– Никто не знает, Зор. Никто!

– Я бы многое ещё хотел спросить, но разум мой путается в волнении, что не подобрать слов.

– Всему своё время.

– А с мидейцами, урайцами, с румдами что будет?! Почему ты лишил румд своей земли? Я бы хотел им всем помочь. Скажи, как мне это сделать?

– Никак. Твоя жизнь подошла к великому перерождению и её нужно завершить. Ты сам должен её завершить, чтобы уйти дальше. Ты сделал всё, что мог и даже больше. Чтобы кому-то помочь, нужно память сохранить и жизнь оставить прежней, без развития. Это великая жертва, Зор, и она по-настоящему может сгубить тебя! А румды сами себя лишили земли, просто давно позабыли об этом.

– Но ты не понимаешь! – воскликнул Зор, – Они же все были со мной до конца! Мидейцы не все ведь услышали! Румды, урайцы, другие – они как же? Как мне это сделать, скажи?!

– Упрям твой нрав, – усмехнулся гигант, – Твоё право велико и даже я не в силах тебе препятствовать. Ты сам уже всё сделал в этот миг, искренне пожелав того. Братья твои услышали тебя, и уже спешат на помощь! – крылатый друг поднялся, по-отечески улыбнулся, заглянул в глаза Зору, и вдруг стремительно взмыл в небо, – Ты самый яркий свет из всех! – выкрикнул он напоследок, вспыхнув белоснежной звездой в осеннем небосводе.

Зор вдруг ощутил сильный приступ удушья. Он чувствовал, что задыхается. В груди сдавило, появился неприятный зуд во всём теле, перед глазами поплыло, как он внезапно очутился в толще воды. Темнота и вода… темнота и вода.

Рывок.

Свет ударил в глаза…




Зор взмахнул руками, поднялся, сел и сделал глубокий громкий сиплый вдох, шальным взглядом охватывая окрестности перед собой. Он сидел в арейском ларце, а рядом, уткнувшись лицом в землю, корчился в конвульсиях человек. Зор спрыгнул на землю, перевернул незнакомца, заглянул в широко открытые глаза, взирающие перед собой стекленеющим взглядом.

– Э нет, Качудай! Ты уж в который раз меру преступаешь, а я всё еще прежнюю живу! – воскликнул Зор, и мысленно стал погружаться в меркнущее сознание друга, вытаскивая его из лап смерти.

– У нас много дел! – улыбнулся гариец, видя, как друг оживился взглядом, размеренно задышав.

Конец.