Стиль продиктован тем самым Витьком, нынешним пенсионером, майором милиции в отставке. Все это имело место быть, а в органах работают и работаЛИ не только оборотни и негодяи, но и настоящие человеки. Еле уговорила его хоть что-то рассказать о своей службе. Условие было поставлено: кратко и без реверансов. Так что...
Она была выше, сильнее и старше нас. На полгода. А казалось, на целую жизнь.
Вера…
Белокурые волосы, голубые глаза. Девочка-женщина, хозяйка, рукодельница. Во втором классе она умела все: побелить стены, сварить суп, выполоть грядки. Это Вера руководила нашими походами за вкуснейшим хлебом, который привозили из соседнего города в стоявший на окраине магазин. Она шла впереди, мы-за ней, таща за руку вездесущую маленькую, вечно ноющую Катюшку. А куда ее девать, не оставлять же на улице одну?
Дорога к магазину шла то вдоль, то поперек железнодорожных путей, и мы испуганно прижимались к кирпичному забору, ограждавшему знаменитый на весь союз комбикормовый завод, когда очередная «кукушка»-маленький тепловозик протаскивал вагоны к станции..
Многоэтажные корпуса этого гиганта были видны издалека. Он был закуплен в США в 1936 году и тогда же построен. В конце тридцатых на заводе прогремел взрыв. Действовала грамотная, знакомая с технологическим процессом, группа «вредителей»: взрыв прозвучал во время пересменки, когда первая смена еще не ушла, а вторая уже была на заводе.
Комбикорм-это измельченные до состояния пыли компоненты, необходимые для выкорма животных. Он был везде: на одежде, на всех поверхностях и, самое страшное, в воздухе. Именно последнее обстоятельство и привело к столь многочисленным жертвам теракта: люди заживо сгорали в бушующем огне! Ведь горел сам воздух!
Пламя было видно на многие километры, и мама рассказывала, что люди из окрестных хуторов бежали на подмогу с ведрами и лопатами. Такое было время, чужого горя не было, горело ОБЩЕЕ добро. Для расследования трагедии прилетал Микоян.
Погибших было почти 200 человек, их с почестями похоронили на городском кладбище, воздвигли большой памятник с мемориальной доской, на которой были указаны фамилии тех, кто не выжил в том страшном пекле, и мама после посещения могил родственников всегда подводила меня к этому памятнику, хоть и было это не по пути. Она долго стояла у братской могилы и молчала, а я прыгала по высоким ступеням памятника и не понимала, почему у нее такое же печальное лицо, как и у могил близких.
Около магазина всегда была очередь из ожидающих приезда хлебовозки. Очередь состояла из старых и малых, а кто еще будет в рабочее время часами стоять у магазина? Конечно, нам было скучно, мы развлекались, как могли, и очень удивлялись, что взрослые могут так долго и неподвижно стоять, если можно попрыгать, поиграть в «классики» , в «Я садовником родился» или в прятки. Самые зоркие следили за дорогой и при приближении машины давали отмашку рукой: «Едет!». Очередь змеей заползала в магазин, и через некоторое время мы становились обладателями «круглого» хлеба. Он пах горячей печью, растительным маслом, а каким был вкусным! Особенно корочка… И мы в душе завидовали продавцам, ведь у них были целые горы этого вкуснейшего хлеба и они, конечно же, могли отщипывать корочку от каждой булки! Счастливые...… Случалось, что деньги были у кого-то одного и только на одну буханку, которую, кстати, и нужно было принести домой к ужину, и мы старались равномерно отщипывать края, чтобы эти мышиные дыры не сразу бросались в глаза. Когда денег было достаточно, каждый имел в распоряжении целую буханку. Корочка хрустела на зубах, и мы блаженствовали! Домой хлеб доставлялся изрядно обгрызанным, а иногда и полностью «лысым». Родители вертели в руках объеденный мякиш, вздыхали и подавали на стол хлеб, какой есть.
Вера знала, где, что и когда поспевает. Она приходила с бидончиком в руках и сообщала, что на Московской созрела тютина. «Не тютина, а шелковица,»- автоматически поправляла я ее. Но окружающим было не до языковых тонкостей: народ разбегался по домам за бидончиками. Основной принцип Верки звучал приблизительно так: «С пустыми руками в дом не возвращаются». В бидончиках мы приносили домой собранные ягоды, которые не поместились в наших животах. Мы шли на улицу Московскую, знаменитую тем, что она по обе стороны дороги была засажена тутовыми деревьями разных сортов. Ягоды были черные, красные, розовые и белые, созревали в разное время, и в эту пору мы всегда были сыты и перемазаны их соком. Это Верка научила нас стирать следы сока зелеными, незрелыми, ягодами и привязывать бидончик к «поясу» ( не было у нас тогда талии!), чтобы без труда залезть на дерево и рвать ягоды обеими руками.
Она обычно опаздывала к началу наших вечерних игр, и мы гурьбой бежали к ее дому: ну позарез нужен еще один человек! Она всегда была занята: поливала огород, подметала дорожки во дворе и около, носила воду. Подпрыгивая от нетерпения, мы спрашивали: «Долго еще ждать?» И Вера степенно отвечала: «Помидоры дополивать осталось». Никогда не бросала хозяйственных дел на полпути. «Вы пока тоже у двора дорожки подметите,»-предлагала она, и мы мчались домой, хватали на глазах оторопевших родителей веники и метлы и мели, вздымая пыль. Особенно преуспевал в этом юркий Вовка, превращаясь к неудовольствию соседок в маленький торнадо. Собравшиеся посудачить кумушки плевались, утирали запыленные лица и расходились со словами: «Водой хоть бы землю побрызгал! Все ж пыли поменьше!» Какая вода, чем больше пыли, тем лучше, считал Вовка и утраивал старания.
Это Вера была нашим беспроигрышным аргументом в спорах с ребятами с соседних улиц. Исчерпав все возможные доводы, мы спрашивали у самого бойкого: «А у тебя какой размер ноги?» На полученный ответ мы выталкивали вперед Верку, она снимала башмак и противник был разбит на голову! Там стояла цифра 35, предмет нашей гордости. Ну-ка, у кого в шесть лет был 35 размер обуви? Вот то-то!
Позднее она организовывала походы в пункт приема стеклотары. Ранним утром под моими окнами был слышен ее зов, она стояла у калитки с детской коляской, в которой были аккуратно сложены чисто вымытые бутылки. «У тебя ванночка есть?»-деловито спрашивала Вера.
У нас была железная детская ванночка, которую мама летом выставляла на солнце. Вода в ней быстро нагревалась, и я с удовольствием плескалась в теплой воде. Этакая разновидность теперешнего бассейна. «Есть,-отвечала я.-А зачем?» «Бутылки будем мыть,»-заявляла Верка и взмахивала рукой.
Как из-под земли вырастали владельцы грязных бутылок: Вовка и Катюшка. Вера следила за помывочным процессом, а в особо сложных случаях бралась за дело сама. С вымытыми бутылками мы направлялись к пункту приема стеклотары. Разговор с приемщицей Вера брала на себя, а отвергнутые бутылки забирала домой, чтобы попытаться сдать их другой приемщице на следующий день. После всех этих мытарств наступал самый приятный момент: раздача слонов, то бишь денег, и мы становились сказочно богаты. И здесь Вера вновь брала бразды в свои руки. Разгула страстей она не позволяла и разрешала съесть только по одной порции мороженого, а потом мы всем табором шли в самое злачное место детей нашего города: «Культмаг» - магазин, где на полках лежали вожделенные мячи всех размеров, скакалки, куклы, а вдоль стены стояли блестящие велосипеды и даже мотоциклы. В этом магазине восхитительно пахло новенькой резиной, машинным маслом, бензином, бумагой… Каждого из нас Вера спрашивала, чего он жаждет сейчас более всего, потом считала деньги и, если средств хватало, покупала желаемое. Мы были скромны в запросах и совершенно счастливы от обладания любой мелочью, не говоря уже о новеньком резиновом мячике! После этого мы возвращались домой и катили в коляске ворчливую Катюшку, всегда недовольную покупкой.
Однажды летом после того, как Вера переделала массу взрослых дел, мы присели отдохнуть. Было очень жарко. И скучно. Что делают от скуки дети и взрослые? И те, и другие делают глупости. Читать Вера не любила, никаких интересных телепрограмм не было… Мы уже намазали руки кремом Вериной мамы, примерили ее же выходные туфли на каблуках и перешли к коробочке с косметикой.
Там лежала губная помада. «Фимическая,-сказала Вера.-Проявляющая». «Не Фимическая, а Химическая,-поправила я ее.-Не проявляющая, а проявляющаяСЯ.» «Да я же так и говорю-Фимическая,»-удивилась Вера. «Ну, да Бог с ней, пусть будет Фимическая, были же калбуки вместо каблуков, колидор вместо коридора,»-подумала я, и мы приступили к делу. Губы были подкрашены, но цвет оставался еле заметным.
«А мамка еще и щеки красит,»-подсказала Вера. Сказано-сделано. Щеки были накрашены, и через короткое время мы могли любоваться собой в зеркале. Две на глазах похорошевшие девочки с розовыми губами и нежным румянцем на щеках. Да уж, эти взрослые понимают толк в красоте!
И я представила, как иду по улице с накрашенными губами и щеками в таких же, как у Веркиной мамы, туфлях на каблуках, и самый вредный мальчик на свете, живший в соседнем переулке, который при встрече всегда цедил: «А, это ты, Малллина», привнося в это слово бесконечное количество букв «Л», замирает, ослепленный моей неотразимостью, а я вскользь говорю ему: «А, это ты, Лллллеша» и ухожу вдаль, стуча каблучками, а он смотрит, смотрит, смотрит мне вслед… Приблизительно так…
Стало опять скучно… И тут наш взгляд упал на пачку папирос «Беломор», опрометчиво оставленную Вериным папой. «А давай закурим,»-предложила она. Как хорошая девочка я должна была возмутиться и отказаться, но Вера произнесла фразу, которая повергла меня в размышления. «Ты знаешь, почему взрослые курят?»-спросила она меня. «Нет,»-ответила я. Моя мама часто ругала отца за курение, поэтому я и считала, что курить нехорошо. А уж почему-нехорошо, и кому нехорошо, я еще разобраться не успела... «Взрослые курят, потому что дым СЛАДКИЙ! Папка сказал,»-пояснила Вера. «Вон оно что!»-ахнула я. Я-то знала пристрастие своего отца к сладкому. Купив конфет, он с порога кричал маме: «Спрячь их подальше, а то съем!»
Мама всегда удивлялась этой его несдержанности, но конфеты прятала, потому что прецеденты были. Вот теперь все стало на свои места. Мой сладкоежка-папа курит, потому что дым-СЛАДКИЙ!!!
«А насколько сладкий?»-решила на всякий случай уточнить я. «Как мед!-пояснила Верка.-Папка сказал.»
И все же курить было неприлично, особенно девочкам. Тем более-хорошим.
«А мы и не будем курить,- сказала Вера. - Мы только попробуем!»
Чтобы никто нас не заметил, мы залезли на старую вишню перед ее двором, чиркнули спичкой и задымили. Дым не был сладким, он был едким и противным. «Это сначала,-говорила опытная Верка.-Вот сейчас как разгорится, так сразу сладким и станет!» Мы старательно дули в мундштук папиросы, дым клубился, но продолжал быть горьким и есть глаза.
«Это, наверное, папироса сырая попалась,-сообразила Верка.-Папа иногда ругается, когда папиросы под дождь попадут. Давай другие попробуем.»
Голова кружилась, и сладкого, как мед, дыма уже не хотелось, но бросать эксперимент на полпути мы не могли. Должны же мы докопаться до истины и понять: почему все-таки курят взрослые?! О том, что можно добровольно вдыхать эту вонючую гадость, не могло быть и речи, ясное дело, ну не глупцы же они. Тем более, что Вера поклялась «честным октябренским», что видела, как курит … приемщица бутылок! Женщина!!!
Дым ДОЛЖЕН быть сладким! Тогда все станет на свои места…
Может, мы что-то делаем не так? Мы взяли еще по папиросе …
На дереве сидели не девочки Вера и Наташа. Нет! Две Склодовские-Кури кюрили, т.е наоборот: две Склодовские-Кюри курили, а, точнее, дули в мундштуки изо всех сил, как в саксофон. Да, тяжела и терниста дорога познания! Никакого здоровья не хватит…
Внизу послышался шум. Веркина соседка баба Лена кричала кому-то: «А я говорю-пожар, дым вон идет. Жара несусветная, сейчас ветерок дунет-все сгорим!» Мы с Веркой стали озираться, но густая листва не давала разглядеть интересную картину тушения пожара. Мы решили слезть с дерева и принять участие в общем деле. Считанные доли секунды-и мы на земле! Спасатели Малибу отдыхают! Ну, где пожар? Куда бежать? Две будущие пионерки-тимуровки готовы … это самое… внести посильный вклад…
Уж лучше бы мы сидели на ветке до морковкиного заговения!
У Веркиного дома стояла толпа соседок с ведрами, метлами и вилами. Мы предстали не в лучшем виде: взъерошенные и пропахшие папиросным дымом…
Баба Лена принюхалась и тут же вытянула у Верки из кармана пачку папирос. Толпа ахнула! Вот так девочки! Так это они столько дыма напустили? И куда только родители смотрят, мы в их годы эвон где были, работали в поле, не до папирос было. Да за такие поступки в старые-то времена родители бы уже сто раз выпороли, неделю бы сесть не смогли! Да еще и губы накрасили!
Я взглянула на Верку и обомлела: передо мною стояла девочка с пунцовыми губами и такого же цвета щеками. Округлившиеся Веркины глаза, обращенные в мою сторону, не предвещали ничего хорошего, и я… поняла, что выгляжу ТАК ЖЕ… Там, на дереве, в густой тени вишневых листьев, мы не могли рассмотреть произошедшей с нами метаморфозы! Проявляющаяся помада проявилась, как ей и полагалось…
Баба Лена вытащила носовой платок и принялась оттирать губную помаду с Веркиной щеки, но «фимическая» ОТЕЧЕСТВЕННАЯ помада стояла насмерть, и только усугубляла наше падение в пропасть порока. Оправдываться было бесполезно, мы что-то лепетали о сладком дыме, но взрослые были разъярены нашим безнравственным поведением.
Виноваты, да еще и огрызаются! Да не огрызаемся мы…
Так они еще и оговариваются! Да не оговариваемся мы…
А вот мы в их годы… за сохой, батюшка сказал-как топором отрубил, бегом исполнять, мухи едят, а ты-по борозде, как потопаешь, так и полопаешь, известное дело… А одеты как были, а обуты! Только в морозы - одни сапоги на пятерых, а все остальное время-босиком… Эх, распустили! Еще и губы накрасили. Вот что из таких вырастет? Ни голода, ни холода, как сыр в масле! Сейчас бы их хворостиной отхлестать, да по рукам, да по губам, чтобы неповадно было! А эта, учительницина дочка, вот тебе и учителя, чужих учат, а до своих руки не доходят!
Спасло нас отсутствие дома родителей, а то рассвирепевшие бабули показали бы и им кузькину мать! И были бы мы биты, к гадалке не ходи!
В седьмом классе во время игры в баскетбол от сильного толчка я упала и ударилась локтем о пол. От боли потемнело в глазах. Разогнуть руку я не могла, и Вера одевала меня, терпеливо пережидая приступы боли, а потом отправилась сопровождать в районную больницу. Врач с выразительной фамилией Дурбанов без лишних слов резко распрямил мою согнутую руку, и я хлопнулась на пол. Пришла в себя от запаха нашатырного спирта и сильной, затмевающей весь мир, боли в руке.
Недобрый доктор выписывал направление в рентгенкабинет. Упомянутый кабинет, по задумке садиста, находился на другом этаже в противоположной стороне здания поликлиники, Вера вела меня по лестницам и переходам, и мне казалось, что им не будет конца и края. Наконец мы нашли нужный кабинет, долго ждали рентгенолога в темном коридоре. Он пристально всмотрелся в мое лицо и удивленно произнес: «А ты что тут делаешь, Наташа?» Это был муж маминой коллеги, у которого неделю назад делала снимки своей сломанной ноги моя мамочка. Наташа не могла адекватно отвечать, ей было больно. ОЧЕНЬ.
Он дал мне обезболивающую таблетку, сделал снимок, и мы отправились в обратный путь. Доктор Смерть не нашел ничего страшного, кроме ушиба, и отправил меня домой.
Дома действие таблетки прекратилось, и я, что называется, полезла на стену. Я не находила себе места от боли, а мама в это время лежала в соседней комнате в гипсе с поломанной ногой. Этакая смесь лазарета и сумасшедшего дома. Помочь было некому.
Дверь открылась и на пороге возникла Вера. Она пришла навестить подругу, «проведать», как говорят у нас на Кубани!
Была зима, уже темнело, и мама попросила ее сопроводить меня к моему деду, рядом с которым жил знаменитый костоправ. Возвращаться в кабинет хирурга, который отныне ассоциировался у меня с пытошной, я отказалась наотрез.
Сначала мы ехали на автобусе, потом долго шли пешком, я плакала, а Вера успокаивала, как могла. От боли мне становилось то жарко, то холодно, и Вера терпеливо надевала на меня сброшенную шапочку или, наоборот, прикладывала к лицу снег. Она довела меня до дома деда, передала с рук на руки и, отказавшись остаться, отправилась в обратный путь. Одна. Ночью. Через весь город. Потому что родители будут волноваться, если она не придет.
Костоправ жил неподалеку. Нас с дедушкой впустили сразу, как будто ждали. В чисто выбеленной комнате почти не было мебели, высокая пожилая женщина в черном поставила посреди комнаты табурет, велела сесть. В комнату вошел костоправ: дедушка Кривошеенко, однофамилец и сосед моего деда. Он был высоким, широкоплечим, в белой рубахе навыпуск. Подойдя ко мне, дедушка Кривошеенко попытался взять меня за руку. Я сжалась, ожидая боли.
«Я не буду руку дергать, унучечка,-совсем как мой дедушка сказал он и погладил меня по голове.-Я только ее потрогаю.» Он прикоснулся ко мне своими большими теплыми и мягкими руками и началось волшебство: БОЛЬ ОТСТУПАЛА! Он очень медленно распрямил руку и стал ее потихонечку ощупывать и поворачивать.
Дедушка Кривошеенко рассказывал мне, как в молодости работал грузчиком в астраханском порту, какие тяжелые мешки таскал на спине, как однажды, потеряв равновесие и не выдержав непосильной нагрузки, рухнул на причал с большой высоты его напарник-мальчишка, как неожиданно он, тогда и не дедушка вовсе, а еще совсем молодой парень, «увидел», что именно у пострадавшего повреждено и смог «собрать косточки» правильно. Что напарник тот жив и сейчас и иногда приезжает к нему в гости. А писем не пишет, потому что они оба-неграмотные. Он рассказывал то ли о своем, то ли о чьем-то сыне, который не вернулся с войны, и что мать не снимает траура по сию пору…
Он говорил, а я почти засыпала. Мне казалось, что это не дедушка, а большой пушистый кот мягко прикасается к моей наболевшей руке своей теплой лапой и тихо мурлычет, успокаивая и убаюкивая. Наконец он обратился к деду: «Ну, все, Лукьянович, забирай унучечку. Был у нее вывих и накол косточки. Две недели руку не сгибать!» Дедушка благодарил его, пытался заплатить деньги, но тот отказался наотрез.
Мы пришли к деду, и меня уложили спать за печкой, в самое теплое место. Несколько раз за ночь я просыпалась, не от боли, нет, наверное, от переживаний, и каждый раз видела устремленные на меня глаза деда, сидящего рядом с кроватью, и столько в них было любви и сострадания: «Что, унучечка, водички? Больно? Подушечку поправить?» Он не прилег этой ночью, оберегая мой сон. И я засыпала каждый раз счастливая, что боли нет, и от ощущения, что я не одна в этой ночи. Только спустя годы начинаешь осознавать, что это-величайшее счастье и есть, когда кто-то не может уснуть, если плохо тебе, и плачет от твоей боли. Я уверена, что многие люди и выздоравливают не столько от медикаментов, сколько от большой любви и участия их близких, от их кропотливого труда и долготерпения. Это называется «выхаживать».
Утром я проснулась от тихого разговора за стеной. Дедушка вошел в комнату, помог мне подняться, и повел меня в кухню. За столом с пирожком в руке сидела Вера. Я была очень удивлена: такая рань, другой конец города и, потом, а как же школа? … «Я же тебя сюда привела,-пояснила подружка.-Значит, и забрать должна тоже я.» И мы отправились в обратный путь.
Мир сверкал и улыбался, и Вера указывала на ямки в сугробах, откуда она брала снег для меня. Как много их было, этих ямок… А потом она две недели таскала мой портфель и в школу, и в школе, и из школы. Потому что дедушка Кривошеенко запретил мне носить тяжести.
Мудрая Верунька рано и неудачно вышла замуж. Я еще получала романтические записки от ровесников и решала, какую из областей науки, культуры или искусства осчастливить своим выбором, а Вера строила свой дом. Тяжело, по шажочку, по крошке собирая деньги, делая все возможные строительные дела сама. Она штукатурила, красила, таскала кирпичи. Строила долго. Построила. Потом родила сына. Потом умер муж.
По приезде в отпуск я узнала от мамы, что Вера заходила к нам и хотела меня видеть. Вечером того же дня подруга детства вошла в мой двор. Мы не виделись лет десять. Сколько было радости, воспоминаний, мы были молоды, родители и друзья живы и здоровы, о чем же печалиться! Позже к разговору присоединилась мама, и на ее вопрос: «Как дела?» Вера неожиданно разрыдалась.
Оказалось, что она не так давно «сошлась» с мужчиной. Поначалу, как водится, все было хорошо, а потом этот человек стал обижать сына, а следом - и Веру. Только тогда Вера узнала, что он-бывший заключенный. Спасая сына, Вера ушла от него. Но этот мерзавец не хотел оставаться один, он уже привык к налаженному быту и заботе, и преследовал Веру, всячески ей досаждая и угрожая. Вдобавок ко всему он забрал документы, ее и сына, и Вера не могла решить многие вопросы по этой причине. Она обратилась в милицию, но помощи не получила. Теперь подруга пришла просить меня походатайствовать за нее перед нашим общим одноклассником, служившим в милиции. Я, конечно, согласилась. И наутро мы отправились в здание, где были сосредоточены силы, призванные ЗАЩИЩАТЬ. Нас направили к нужному кабинету.
Дверь кабинета распахнулась, и нам навстречу вылетел мужичонка. Он потирал шею и беспрестанно кланялся. В дверном проеме, почти полностью заполнив его собой, появился Санечка-наш одноклассник. «Еще раз жену тронешь-оторву голову,»-невыразительно сказал он коротышке, но тот сразу проникся и , горячо заверив: «Николаич, ни в жисть!», прихрамывая, унесся по коридору. Мы поняли, что пришли по адресу. «Вы ко мне?»-сухо поинтересовался одноклассник. «К Вам!»-кивнули мы и прошли в кабинет. Только в кабинете он рассмотрел, кто сидит по другую сторону стола. «Девчонки!-обрадованно раскинул он руки.-Вот здорово, что зашли, а то целый день то курица пропала, то велосипед украли, то муж жену побил, то ларек ограбили. Кровь, грязь… Верите, первые полгода работы подолгу в ванне вечером лежал, руки со стиральным порошком мыл. Все казалось, что не отмоюсь». Почти час мы провели в кабинете, вспоминая уже втроем школьные годы, хохотали и шутили. Иногда в дверь заглядывали сотрудники милиции с озабоченными лицами. «Чего это они?»-спросили мы. «Да смеемся, здесь это редко бывает,»-пояснил Саша. И правда, милиция и больница-это объекты, куда люди приходят не с радостью, а с болью и проблемами, и кому как не представителям этих двух профессий не знать, как зыбка и уязвима наша жизнь.
«Ну, а теперь рассказывайте: зачем пришли?-вдруг серьезно спросил нас Саша.-Обидел кто?» Мы переглянулись : «И как догадался?» и изложили суть проблемы.
Санечка надел форменную фуражку и волшебным образом превратился в старшего лейтенанта милиции, он посадил нас в свою раздолбанную машину и поехал к дому Вериного сожителя. Через минуту тот вынес все, что требовалось, с трудом, по причине редкого употребления, выговаривая слова «извините», «пожалуйста» и «спасибо», и стоял по стойке «Смирно» до полного исчезновения автомобиля за поворотом.
На следующий день Вера пришла благодарить меня за участие, но я, наверное, была рада больше нее возможности помочь. Мы обнялись и долго молчали. Друг детства-это зачастую больше, чем родственник. Какие уж тут слова…
А незадолго до своего сорокалетия на автобусной остановке у нагруженной авоськами Веруньки остановилось сердце. Большое и доброе.
просто Верунькино сердце принадлежало не ей одной((( на всех работало.... мало таких людей, очень мало.
Не соглашусь с вами, Мне 44 года и на моем жизненом пути, хороших людей наааамного больше встречалось, то есть практически только хорошие люди и встречались. Рассказ мне понравился, очень. Спасибо ТС.
В тот день все складывалось как нельзя лучше. Я дослушала лекцию по физике, что было для меня большой редкостью. Не потому, что я была злостной нарушительницей дисциплины или не любила этот предмет. Нет!
Моя институтская подруга Натка часто приглашала меня к себе домой на выходные. Чтобы успеть на электричку, нужно было уйти с последнего часа лекции по физике. Мы предусмотрительно усаживались на вершине амфитеатра первой физической, приоткрывали дверь и в назначенное время бесшумно просачивались из аудитории.
Почему бы не покинуть аудиторию во время перерыва? Ну, во-первых, узрев поредевшие ряды слушателей, преподаватель мог сделать перекличку, и списки прогульщиков передали бы в деканат, а во-вторых, это ведь гораздо интереснее: стремительно и бесшумно исчезнуть из аудитории именно в тот краткий миг, когда преподаватель поворачивался к аудитории спиной!...
Нам, желторотым первокурсникам, казалось, что лектор не заметит нашего исчезновения, мы упивались своей находчивостью и ловкостью, начисто забыв, что все преподаватели-в прошлом студенты, и наши наивные «хитрости» со «шпорами», враньем о причине опоздания, увиливанием от лекций для них ясны и понятны. Ведь они в свое время тоже не были паиньками.
Лекция была последней в пятницу, но, несмотря на это, аудитория была всегда полна. Большинство присутствующих были девушки, иногда даже не с нашего потока. Это объяснялось не эпидемической вспышкой любви к физике, все было гораздо проще.
Лекции читал господин Кирпиченков.
Черные кудри до плеч, смуглая кожа, синие глаза, джинсовый костюм, ковбойские туфли на высоких каблуках… Нет, в богатейшем русском языке не хватает слов и красок, чтобы описать его сногсшибательную внешность. Человек с кинематографическими данными-и преподаватель физики с неприемлемой фамилией Кирпиченков! Он весь состоял из противоречий, был недоступен и загадочен, как северное сияние, которое можно только наблюдать! И восхищаться!....
Если бы хваленый Ричард Гир, а вместе с ним и секс-символ всех времен и народов Антонио Бандерас увидели бы, КАКИЕ преподаватели читают физику в затерянном на русских просторах институте, они бы, зарыдав и посыпав голову пеплом, утопились бы в первом попавшемся Миссисипе.
Господин Кирпиченков увлеченно раскрывал ту или иную тему, выводил нужную формулу, победоносно оборачивался в зал со словами: «А сейчас мы получим эту же формулу, но уже в интегральном виде!», и в помещении раздавался характерный звук: это с хрустальным и фарфоровым звоном разбивались под его взглядом девичьи сердца, а шторы на окнах трепетали от единого: «Ах!...».
Полагаю, господин преподаватель и не догадывался, что мало кто из девушек воспринимал то, о чем он говорил. Его просто слушали и созерцали. Он с равным успехом вместо лекции по своему предмету мог диктовать таблицу умножения или говорить по-китайски, девушки, сведя глаза к переносице, послушно писали бы под его диктовку любую абракадабру. Справедливости ради должна отметить, что он вел себя достойно, чарами своими не пользовался, был сух и корректен на экзаменах, что, кстати, только подливало масла в огонь.
Так вот. В ту пятницу другая подруга-ростовчанка Галина пригласила меня в гости к своей новочеркасской родне, пообещав интересное общение и много вкусных вещей. Погода была великолепной, и мы достаточно быстро преодолели пешком неблизкий путь до улицы Аксайской, что рядом с железнодорожным вокзалом. Мы вошли в просторный двор, в котором находилось несколько маленьких домишек, в Ростовской области называемых «флигелями», и один большой дом с широкой лестницей, ведущей на второй этаж.
Подруга начала экскурсию. За невысоким заборчиком был в разгаре банный день: толстая мама тщательно драила своих славных карапузов, попеременно то окуная их в воду, то извлекая обратно. Критически осматривая свое очередное мокрое дитя, она либо заново погружала его в купель, либо отставляла в сторону для просушки. Купание проходило в абсолютной тишине, дети не визжали, не брызгались водой, а обреченно ждали своей очереди или покорно сохли на солнышке. Маме было не до разговоров, детей было много, а день клонился к вечеру. Было непривычно тихо для подобной процедуры, может, потому, что и мама, и детки были нутриями. Я видела этих зверьков впервые в жизни.
Мама строго покосилась в нашу сторону, но не прервала купания, она продолжала тщательно тереть спинки малышей своими изящными ручками. Отойти не было сил. Наконец, последний ребенок был вымыт, и мама столь же старательно принялась мыть … морковь и протягивать ее деткам.
«Ну, и долго вы там стоять собираетесь?»-громким голосом сказал кто-то над нашими головами. Мы синхронно вздрогнули. Голос был из тех, о котором говорят, что от него «приседают кони». Принадлежал он, как ни странно, стоящей на лестнице маленькой кругленькой бабуле-бабушке моей подруги.
Нас пригласили в дом.
Я вошла в комнату и обомлела. На стенах висели фотопортреты родственников хозяйки, украшенные рушниками. В основном, это были офицеры-казаки с густыми чубами из-под заломленных фуражек, с завитыми усами, с саблями, медалями, крестами и прочими атрибутами далеких лет, стоявшие, сидевшие в креслах и на конях, застывшие в картинных позах. На улице было жарко, а в стерильно чистых комнатах стояла душистая прохлада. Казалось, что я попала в те времена, которые описывал в своих книгах любимый мною Михаил Шолохов. Еще минута, и в курень, мягко ступая в белых вязаных носках, войдет Гришка Мелехов или легкой тенью пронесется, поводя плечами, чернобровая красавица Дарья.
Мои грезы были прерваны трубным голосом хозяйки, пригласившей нас к столу. Самое время было вновь впасть в ступор, потому что на столе не было только птичьего молока. «Садитесь уже,»-сказала строгая хозяйка. Очень хотелось есть, но под ее пристальным взглядом кусок в горло не лез. «Бабуля,-давясь от смеха, сказала моя подруга, -да не смотри ты так на Наташу, здоровая она, здоровая». После этих слов аппетит и вовсе пропал. А подруга, смеясь, стала объяснять, что, по мнению бабули, здоровая девушка должна быть «справной», т.е. в теле, и весить хотя бы килограмм 70.
Бабуля продолжала критично осматривать меня. «Вот худая такая, так хоть бы косу не отрезала,-вздохнув, сказала она. –Поди, парни и внимания не обращают. А на что смотреть-то: худа, косы нет, брови-и то ниточкой. Я вон в годах, а брови каковы!» Брови и впрямь были замечательные: в палец шириной, и при седых волосах-черны, как уголь.
Похвалив брови, пообещав отпустить волосы до пола и не выщипывать свои брови никогда в жизни, я была прощена и принята в стан «своих».
«А теперь-паштет из гусиной печенки!»-провозгласила бабуля, а я едва поверила своим ушам. Как, разве такие блюда существуют на самом деле? Не на сказочном пиру их подают, а вот так, запросто, я сейчас попробую нечто необычное?!
Вкус был действительно невероятным: паштет бесследно растаял во рту. Бабуля, выслушав слова восхищения, стала, как и всякая умелая хозяйка, хаять свое блюдо, утверждая, что оно получилось невкусным, слегка то-ли подгорело, то-ли, наоборот, недопеклось. И вообще пересолено. Или недосолено... Как-то не удался паштет нынче, вот и все!
Виной этому были времена, в которые мы жили. По всему выходило, что в годы ее молодости вода в реках была чище и теплее, зимы - снежнее, гуси - значительно крупнее, куры несли яйца размером с мужской кулак, а быки были такого роста, что и рога не достать. Порядком объевшаяся подруга, почти засыпая, все же подтрунивала над ее воспоминаниями и просила показать, какого размера были куры, несущие ТАКИЕ яйца и не назывались ли они страусами, а быки-гиппопотамами, за что была отправлена в другую комнату, где благополучно и уснула. Меня тоже клонило ко сну, но рассказы бабули увлекли.
«Ты вот что сделай, -все еще озабоченная моей, по ее мнению, непрезентабельной внешностью, сказала она мне.-Поутру пеки себе шарлотку. Авось и поправишься.»
Стыдясь, я призналась, что не только не умею печь это чудо кулинарного искусства, но и не имею о нем понятия: не пробовала и даже не видела, на что оно похоже. Бабуля опешила: «Не знаешь, как шарлотку печь? Да как же ты замуж пойдешь, чем мужа кормить будешь?» И она, негодуя, стала рассказывать способы приготовления самых простых, на ее взгляд, блюд: фаршированных индеек, домашних колбас, кроликов под какими-то соусами, котлет с грибами внутри и пирогов с грибами, но уже снаружи.
Кулинарные секреты, поведанные мне, влетали в одно ухо и с космической скорость вылетали из другого.
О том ли мысли восемнадцатилетней девушки, гуманитария по складу ума, учащейся в техническом ВУЗе с численностью студентов в 22 тысячи, основную массу которых составляли юноши?!
Из обильной информации все же запомнилось, что миндаль нужно ОБЯЗАТЕЛЬНО поджаривать, а сахарная пудра получается нежнее, если сахар толочь в медной ступке.
Бабуля говорила, а руки ее ни на минуту не останавливались. Она что-то молола, толкла, терла, смешивала и раскладывала по блюдцам. Мне было скормлено громадное количество бутербродов: на батон, смазанный сливочным маслом, щедро укладывался творог, а сверху все поливалось вишневым вареньем.
За все время моего пребывания я выслушала много интересного: о приезде в Новочеркасск Николая Второго, о восстании 1962 года, о подземном ходе, ведущем из подвала Новочеркасского собора к церкви то ли в Мишкино, то ли в Малом Мишкино, по которому можно было проехать на экипаже, запряженном тройкой. На мой робкий вопрос, почему бы на тройке не поскакать поверху, а не под землей, она хмыкнула, мол, времена раньше были неспокойные, а люди куда умнее и предусмотрительнее нынешних, и если уж они построили такой подземный ход, то, видать, так и было нужно. Аргументы были бесспорны, и возражать я не стала.
В какой-то из моментов я обернулась и увидела женщину, стоящую у входа. Не было никакого сомнения: это - бабулина дочь, умница и красавица, точная ее копия, только несколько выше и крепче, с такими же густыми и выразительными бровями. Из внешности особенно запомнились белые крупные бусы, которые в нарушение законов физики не висели на шее, а лежали горизонтально, своим видом опровергая закон всемирного тяготения. «Вот и дочь моя,-залюбовалась бабуля.-Хороша, правда?» Я не посмела не согласиться. Все в ее внешности соответствовало бабулиным канонам: вес явно за 90 килограммов, брови, повторюсь, невыщипаны, только косы не было, что и являлось, по мнению бабули, причиной затяжного незамужества ее дочери. Дочь послушно смела со стола все, что ей было предложено, и подозрительно быстро покинула столовую.
Я опять осталась наедине с хозяйкой. Конечно, я уже догадалась, что бабуля давно утомила все свое семейство воспоминаниями, и я стала объектом ее словоохотливости, но мне было очень интересно слушать все эти рассказы о временах давно ушедших, которые для этой женщины назывались просто «вчера».
«Вот и я была так же хороша,-продолжала бабуля.- От парней проходу не было. Бывало, прийду на игрища, а парни так и вьются, один, этот, Мишка, на тУбаретку влезет и давай о революции болтать. А мы, не будь дураки, тУбарет-то и выбьем, нам танцевать да петь охота, а не о революции какой-то слушать». «А кто он был, Мишка этот?»-поинтересовалась я. «Да как же, видела ты его, вон памятник ему на «Кругу» стоит, Мишке-то,»- сказала бабуля. «А фамилия его как?»-слегка оторопев от догадки, спросила я. «Да Кривошлыков,- как о чем-то обыденном, сказала бабуля. –Маленький был такой, дробненький. Убили его в Гражданскую».
Кривошлыков… Герой Гражданской войны, казненный белоказаками 11 мая 1918 года вместе с Федором Подтелковым. Им установлен памятник на «Кругу» - площади на северном въезде в Новочеркасск. Они вместе погибли, и памятник запечатлел их рядом, плечом к плечу: невысокий Кривошлыков и крепкий Подтелков… Руководители Донской республики. Была и такая.
Странное чувство нереальности происходящего охватило меня. Передо мной была женщина, жившая в те годы, о которых я могла только прочесть в учебнике истории или литературном произведении; строгие и лихие люди с пожелтевших фотографий были ее родственниками, а человек-памятник жил рядом с ней и приставал к сверстникам с разговорами о светлом будущем, в котором ему была уготована ранняя смерть.
А бабуля продолжала наше путешествие в ее далекую юность. «Вот однажды мы с подругой у нашей станичной ведьмы украли книгу колдовскую и решили сами с нечистым встретиться. Надо ночью у реки продать черного котенка тому, кто за ним придет. Сможешь продать-станешь ведьмой, не сможешь-ударит нечистый тебя и будешь всю жизнь с печатью на лбу ходить, а то и рассудка лишишься. Мы пошли к реке. А темно как было, а страшно! Сидим в кустах вдвоем, боимся, вдруг как загремит все вокруг, кусты затрещали, и на поляну выходит не зверь, не человек, а не пойми что. Мохнат, черен весь, рычит и к нам идет. Испугались мы с подружкой, да в реку и сиганули, переплыли на другой берег, в стог забились, так до утра и просидели, все дрожали, испугались очень. Домой пришли, когда солнце вон где стояло, а вечером все над нами потешались, это ведь ребята наши нас пугали, шубы навыворот надели, да и бегали по берегу. »
Далее последовали рассказы о ведьмах и их проделках: о превращении их то в свиней, то в кошек, то в собак, об отрубленных лапах, наутро обернувшихся руками, о молоке, украденном колдуньями у коров, о домовых, заплетающих в косу гривы лошадей и прочем. По всему выходило, что ведьм в те времена было великое множество, складывалось впечатление, что побольше, чем обычных людей.
«А вот как различить, ведьма перед тобой или кошка?»-спрашивала меня бабуля и сама же отвечала: «В глаза кошке (собаке, свинье) посмотри безотрывно, если она глаза не отведет-точно ведьма!»
Я от души посмеялась и, обремененная обильным ужином и приобретенными знаниями, стала собираться домой. К удивлению обнаружила, что за окном глубокая ночь. Бабуля проводила меня к калитке и спросила, где я живу. Услышав адрес, бухнула: «А местечко-то препоганенькое, ведьминское местечко-то. Там с бугра девки в речку сигали, топились, одним словом.» Стало как-то неуютно, ехать в темную неизвестность расхотелось, и я поинтересовалась, с чего это девки с бугра прыгать вздумали, если учесть, что люди в те времена были значительно умнее, нежели мы. «От любви неразделенной, от печали, да мало ли еще отчего,»-грустно ответила бабуля, и мы расстались.
Освещенность улиц в Новочеркасске в те времена по местным традициям оставляла желать лучшего, стало совсем жутковатенько, и я ускорила шаги в сторону вокзала. По пути мне попадалось множество кошек, только вот притормаживать для установления их принадлежности к ведьминскому племени желания у меня как-то не было. Я успела на последний автобус и в одиночестве доехала до Круга.
Автобус ушел, а я осталась на площади. Чувство тревоги меня не покидало, я обернулась и посмотрела на памятник, черные фигуры которого мрачно вырисовывались на звездном небе, в этот миг раздался душераздирающий кошачий вопль, и... я понеслась под гору. Вся ирония и здравый смысл растаяли, как снег. Мне было СТРАШНО.
Если бы кенийского бегуна обрядили в босоножки на каблуках в 15 см, он бы ни в жизнь не обогнал меня в тот вечер. Побив все возможные рекорды с трепещущим сердцем я примчалась к дому, где снимала квартиру, и, не в силах тратить время на отпирание замков ворот и дверей, влезла в окно своей комнаты, где мирно посапывала моя подружка, видя десятый сон.
Кстати, тоже необъяснимая особенность, присущая домам в Ростовской области: дом выходит окнами на улицу, а в продолжение его фронтальной стены возводится мощный и высокий забор с железными воротами и замками. Вероятно, предполагается, что недоброжелатель предпочтет возиться с запорами, а не разобьет окно.
Я долго вертелась в кровати, а в голове кружился коктейль из отрубленных лап, черных котов и говорящих свиней в вывернутых шубах.
Наутро было солнце, легкий туман. Я спросила у квартирной хозяйки Федоровны, часто ли бывали случаи падения людей с кручи, она удивилась и сказала, что таких происшествий на ее памяти не было.
Я подошла к обрыву и от души порадовалась, что нынешние «девки» "поглупели" до такой степени, что уже не бросаются добровольно с кручи в воду, а решают свои душевные проблемы другим, более цивилизованным, путем.
В память же от этого дня у меня осталась привычка пристально всматриваться в глаза кошек, что, надеюсь, вызывает у них лишь легкое удивление.
Я дослушала лекцию по физике, что было для меня большой редкостью. Не потому, что я была злостной нарушительницей дисциплины или не любила этот предмет. Нет! почему?
Злобная тетька мстительно сощурила глаза: «Как можно! Вот так взять и похоронить человека! И не просто человека, а общественного деятеля! И не просто общественного деятеля, а руководителя страны! И не просто страны!...» Она задохнулась от собственной патетики и глотнула воздуха. «Это же, это же политическая близорукость!»-выпалила она в пространство кабинета, и комиссия, несколько минут назад дружелюбно настроенная, сдулась и поникла.
«Все.-поняла я.-Никуда я не поеду. Ни в какую заграницу.»
Тетка с самого начала была против меня. С первой минуты. Может, потому что у меня было прекрасное настроение. Может, потому что с симпатией смотрели в мою сторону остальные члены комиссии, сплошь мужчины.. Может, потому что я была молода.. Может, потому что после пары смешных простых вопросов, набивших им оскомину, члены комиссии почти единогласно закивали на предложение седого ветерана: «А чего ее гонять, она сама-секретарь комсомольский. На хорошем счету и партийная организация их предприятия. Отпустим человека! Тем более - с работы она...»
Может, все это вместе вывело из равновесия моложавую, в общем-то, женщину. Не знаю.
Но женщина на глазах превратилась в тетку и ринулась в бой.
«Как это: «отпустим?» А если они поедут в капстрану, и она окажется неготовой к борьбе?» -взвизгнула тетка.
Аргумент, однако!
И уставшие от «чисток» мужчины склонили головы...
Тетка вершила бал.
Но я стойко держалась. «Чего мне бояться?!»-вертелась в голове крамольная фраза. Меня пытались исключить из комсомола в институте, я многократно проходила комиссии при вступлении в партию, да и работа в действующих электроустановках - это тоже, знаете ли, не фунт изюму. Жизнь учила меня держать удар. Хорошие учителя встречались. Опытные...
Тетка свирепела. Я не ломалась и в расставленные ею силки не попадалась.
«А что произошло во Вьетнаме? Сегодня!»-почти потеряв надежду на успех задала она очередной каверзный вопрос.
Утром радио с максимально убранным звуком прошелестело: «Ханой в трауре. Приспущены флаги...» Дальше я не дослушала: надо было успеть к автобусу. На работу.
Что может произойти в далекой стране, если она в трауре? Ясно: почил в бозе кто-то из руководителей государства. Давненько я не интересовалась Вьетнамом! Кто там на верхушке власти? Дедушка Хо? Товарищ Хо Ши Мин, иными словами.
Быстро выстроив логическую цепочку, я доверчиво донесла свои рассуждения до комиссии: « Кажется, умер Хо Ши Мин?..»
И тетка победно взорвалась: « Кажется?! Как можно вот так огульно, не будучи уверенной...»
Наш комсомольский куратор опустила голову, и я поняла: битва проиграна. Я никуда не поеду.
А ведь еще вчера она, милый комсомольский инструктор, поставила меня в известность, что я буду руководителем группы секретарей нижневартовских первичек, награжденных за примерную работу поездкой за кордон: я старше и опытнее многих зеленых секретарей, я-замужем, у меня уже двое деток. Не останусь во враждебном лагере, в случае чего... Да! Ну, и организация на хорошем счету..
«Что же случилось во Вьетнаме?»- окончательно политически расковавшись, наивно поинтересовалась я у почтенной комиссии и по устремленным в пол и стороны взглядам поняла: никто ничего не знает! Как и я!
Знала только тетка! И она ответила, как положено: «Здесь вопросы задаем МЫ!»
Я шла домой с опущенной головой. Боевой конь пал на самых подступах к крепости. Я тащилась по мертвому широкому полю, волоча за собой порубленные доспехи, а предводитель вражеского войска исступленно улюлюкала с башни невзятой мною крепостной стены....
Мне было грустно, что битва проиграна, но душу грела мысль, что товарищ Хо Ши Мин жив. Многие лета верному борцу с американской военщиной!
С Вьетнамом у меня давняя дружеская связь.
Она возникла неожиданно, когда на каникулах после окончания восьмого класса меня вдруг вызвали в Дом пионеров. С чего бы? Я уже давно комсомолка, но запыхавшееся дитя пионерского возраста в ободранных сандалиях и мокрым чубом, посланное за мною по страшной жаре, ждало. Надо идти. Я напоила гонца водичкой из-под крана, умыла и вытерла носовым платком его замурзюканную физиономию и пошла, палимая солнцем, к знакомому кирпичному сооружению в центре города.
Пионерское дитя тащилось следом, шаркало сандалиями и непрерывно ныло: "Мне жарко! Газировки хочу! Или мороженого! Я за тобой по солнцу бегал. Ну, купи мороженого!..."
Я наскребла необходимые 19 копеек, купила заветный вафельный стаканчик, протянула его мальчишке, и тот волшебным образом растаял в пространстве быстрее, чем замороженное сладкое чудо в его горячих ладошках, переходящее в естественное при такой жаре агрегатное состояние.
"Дом пионеров". Я любила бывать в этом приземистом здании, протоптала к нему свою тропу, потому как там же размещалась и детская библиотека - приют неприкаянных детских душ, где с нами возились женщины с мизерной зарплатой и добрым сердцем.
Волшебницы моего детства в стоптанных туфлях и дешевой паровой завивкой!...
Под их руководством мы выпускали газеты и несколько раз выступали по радио, где читали стихи к той или иной дате: «Своей юности не пожалев, Ради наших счастливых рассветов, Под березы легли, не успев Получить комсомольских билетов...».
В библиотеке царили лучшие ароматы моего детства: запах книг и прохлады помещения с большими окнами, а на столах стояли букеты цветов по сезону, сорванных в палисадниках тех же библиотекарей. Именно здесь я с удивлением узнала, что во французском языке ударение ставится на последнем слоге. Об этом за столиком напротив поведал другу постриженный налысо и загоревший дочерна взрослый босоногий пацан лет одиннадцати. Я услышала и приняла к сведению. Так странно: на последнем слоге! Выходит, по-французски мое имя звучит НаташА?! И я веселилась, произнося шепотом имена друзей на французский манер: как смешно! Придумают же люди!
Шелест страниц, тихие споры, которые выносились на улицу и превращались в баталии. И не только словесные.
В Доме пионеров меня ждало письмо. Из самого Вьетнама!
Как попал адрес девочки из маленького кубанского райцентра в дальние дали-не знаю. Скорее всего, этому способствовала Тамара Андреевна, мой учитель немецкого. Как бы то ни было, а письмо, адресованное именно мне, имело вполне реальный вид и придавливало своим весом стол в кабинете директора Дома пионеров. Чудеса!!!!
По вытянутым лицам женщин я поняла, что они не знают, как поступить с письмом: отдать мне или попридержать. Сложность состояла в том, что директора не было, и ответственность возлагалась на них, рядовых бойцов пионерского фронта. А отвечать за неправильное решение очень не хотелось!
После некоторых препираний "отдать-не отдать" письмо мне все же вручили.
Я вышла на улицу, присела на лавочку в тени старых тополей, огляделась вокруг: никого!
И поднесла письмо к лицу...
Мне показалось, что от него исходит непривычный аромат. Немудрено: оно из далекой страны, такой далекой, что поверить в ее существование было трудно. На географической карте-пожалуйста: вот она, а в реальности...
Марки с конверта были кем-то аккуратно содраны, письмо распечатано. Я достала содержимое. Два листочка на тонюсенькой бумаге. Летящий изящный почерк. Буковки с точечками и крышечками над ними. На русском-только две фразы: «Здравствуй, Наташа!», « До свидания, Наташа.» И еще подпись: «Твоя подруга Нгуен Ким Лиен».
«Вот тебе и клюква!»-говорил в подобных ситуациях мой верный друг детства Михаил Зощенко. Да-да, тот самый, писатель! Автор рассказов о Миньке и Леле. Которые тоже-мои друзья.
«Чего делать-то?-задумалась я. –Как прочесть незнакомые письмена?»
Взгляд уперся в вывеску «Дом пионеров». Решение пришло сразу: кто меня вызвал, тот пусть и разбирается! И я зашагала к находившейся неподалеку почте.
«Редакция газеты «Пионерская правда», -написала я на конверте. А помимо тоненьких листочков с изящными незнакомыми буквами я вложила свое послание на телеграфном бланке: мол, переведите и пришлите мне обратно, будьте так добреньки. Чтобы я могла понять, услышать слова неизвестной мне девочки из города Ханой.
Какие были времена! Не прошло и месяца, как на мое имя прилетел конверт с переводом и извинениями за задержку: владеющий языком сотрудник в отъезде, так что пришлось обращаться сначала в МГУ, а потом в посольство Вьетнама.
Я через слово пробежала по строкам сопроводительного письма из «Пионерской правды» на красочном фирменном бланке, которое начиналось словами: «Дорогой юный друг!», и взяла в руки переведенное письмо от девочка из Вьетнама, страны, залитой кровью и напалмом, борющейся за независимость с мощным всемогущим врагом – великой Америкой.
Не могу передать трепет, испытанный мною, когда я читала слова, дошедшие ко мне за тысячи километров, написанные при свече, в пещерах, где девочка укрывалась во время авиабомбежек.
Я внимательно осмотрела тоненькие листочки с темными каплями стеарина свечей.
Господи, я могу спокойно идти в любую выбранную мною сторону, а моя ровесница, живущая на берегу Тихого океана, в это же самое время может погибнуть, не будучи ни в чем виноватой.
Я долго сочиняла ответ. Меня многое интересовало: живут ли у них дома слоны, помогают ли по хозяйству обезьяны, из чего сделаны те самые шляпы, которые носят вьетнамцы, как растут бананы, каков из себя этот далекий и неведомый город Ханой. Я не знала, что существует политическая цензура и писала письмо, как своей подруге, уехавшей в другой город. О книгах, которые читаю, о своих мечтах...
Засим я пошла по накатанной дорожке и отправила в «Пионерскую правду» для перевода на вьетнамский уже свое послание. Очевидно, сотрудник вернулся из дальних стран, и ответ пришел очень быстро. Я отнесла на почту письмо, состоявшее из оригинала и перевода, собственноручно наклеила множество марок и, вздохнув, отдала конверт за стойку.
«Лети с приветом, вернись с ответом!»- было написано на смешных открытках с голубками, которые в большом количестве имелись у моей подруги Верки. Где она их только брала?
"Вернись с ответом!»-искренне желала я. Если вернется, значит, Нгуен Ким Лиен жива.
У меня было много друзей по переписке из Германии, Чехии, Югославии. Я была президентом школьного клуба интернациональной дружбы и помогала своей учительнице немецкого языка Тамаре Андреевне оформлять музей клуба, проводить вечера встреч с гражданами других стран и в поддержку государств, борющихся за свою независимость..
Много писем приходило ко мне из-за границы. Их писали Керстин из Дрездена, Олаф из Берлина, Астрид из Пархима. Они присылали цветные лаковые открытки и свои фото, столь же красочные. Нарядные заграничные дети. Мне было интересно переписываться, удручало лишь низкое качество советских открыток и мое патологическое безденежье. Я не смогла ответить достойно на дорогой подарок из Чехии: девочка прислала мне маленькую гуттаперчевую куколку в национальном наряде.
Куколка была умопомрачительно шикарно одета: несколько пышных юбок, белоснежная кофточка с широкими кружевными рукавами, вышитая жилетка и ЧЕРНЫЕ ЛАКИРОВАННЫЕ!!! башмачки на ножках...
Совершенно обалдевшая от такой красоты... я прервала переписку.
Я не могла купить что-то подобное в ответ.
В письме чешская девочка черным по белому написала: «Я дарю тебе куклу, а ты вышли мне такую же в вашем национальном наряде.» И я, изучавшая немецкий, замолчала по-английски.
Во-первых, таких куколок в моей стране не существовало, во-вторых-у меня банально не было золотых дукатов в мешке, притороченном к дорожному седлу. Появившиеся там редкие "десюлики" молниеносно выметались горячим самумом моих желаний...
Это ведь очень непросто бывает: объяснить простые вещи...
Письма тем друзьям я отправляла, спокойно ожидая ответа, подбегала к почтовому ящику, радуясь новому толстенькому конверту: пришел ответ! И неслась за словарем: читать и отвечать!
Письмо от Нгуен я ждала долго.
Теперь я ощутила, что такое письмо с войны.
Не дождалась.
Повторно писать не стала. Потому что надежда на то, что затерялось ОДНО письмо существует: порвалось во время сортировки, выпало из рук нерадивого грузчика, вырвало ветром и унесло прямо в Тихий океан из сумки вьетнамского смуглого почтальона... А вот если не будет ответа на второе, то...
И я больше не писала писем девочке с красивым почерком и мелодичным именем Нгуен Ким Лиен.
Так случилось, что спустя почти сорок лет я оказалась в самолете, летящем во Вьетнам. В тот самый, который в годы моей юности был только на карте. Собрались мы быстро, настолько стремительно, что я не успела порыться в Инете как следует, и получить нужную мне информацию.
Самолет был забит до отказа. Было много вьетнамцев.
Ни один не уступил нам своего места, чтобы мы с мужем могли лететь рядом. «Я, конечно, попрошу, но результат будет отрицательным,»-уверенно сказал стюард. И оказался прав. Более десяти часов я летела по соседству с маленькой худенькой девушкой. Быстро наступила ночь, самолет не был оснащен телевизорами, умолк, наконец, пьяный молодой русский мужчина из соседнего ряда, и я задремала.
Глубокой ночью я проснулась и посмотрела в иллюминатор. Соседка крепко спала, свернувшись на сидении, укрытая пледом, и не мешала мне смотреть в ночь. Неожиданно внизу мелькнули огни. Они были очень яркими и расположены в определенном порядке. Я нависла над соседкой, сидящей у иллюминатора, чтобы получше рассмотреть источник света. Странное ощущение возникло: эти огни мне что-то напоминали... Но что? Самолет сделал небольшой поворот, и стала видна яркая длинная дорожка, уходившая далеко-далеко. Ровно - поворот, ровно - поворот...
Да ведь это КИТАЙСКАЯ СТЕНА!!! Та самая: ВЕЛИКАЯ!
Я растолкала мужа, сидевшего через проход, он взглянул в окно и кивнул головой: да уж, впечатляюще!
Спали соседи, а я все вертелась, сдерживая желание крикнуть: «Смотрите! Внизу китайская стена! Одно из немногих сооружений, возведенных человеком, которое, говорят, видно из космоса!»
Стена закончилась, а мой восторг-нет. Какой труд, сколько сил, судеб, изломанных, как и эта стена, построенная ценой жизни одних, чтобы сохранить жизни других. Вот так часто происходит: чтобы жили следующие поколения, нужно погибнуть предыдущим. Неужели эта несправедливость будет продолжаться вечно?
Для разговора на эту тему срочно требовался собеседник. Я обвела взглядом салон самолета. В обозримом приближении бодрствующих не было. Погрустив, я уснула.
Толчок в плечо разбудил меня. Соседка трясла меня за руку, щебетала что-то и указывала в иллюминатор.
Спасибо, девочка! Такой рассвет бывает раз в жизни, и я его увидела. Девушка, правда, указывала вниз, где отражали небо зеркальные поля рисовых чеков и темнели пчелиные соты приближающегося города.
«Сайгон!»-ткнула девушка в сторону города с тухнувшими огнями.
Город просыпался.
Город Хо Ши Мин. По-старому – Сайгон.
Вьетнам! Он существует! Вот он, под крылом!
«Вот тебе и клюква!»-сказал бы мой друг детства, мальчик Минька, который рос-рос и вырос в любимого моего писателя Михаила Зощенко. Интересно, а он бывал во Вьетнаме? Или Вьетнам назывался тогда по-другому?
Как мало я знаю о стране, в которую лечу, вернее, почти прилетела.. Это большое неуважение: приходить в гости к людям, не удосужившись узнать об их привычках и интересах, не говоря уже о стране. Маленькой, но гордой, населенной смелыми людьми, боровшимися за независимость своей страны долгие годы то с французами, то с китайцами, то с американцами. Кажется, я уже говорила об этом?!
«Янки, гоу хоум!»-кричали американским солдатам на всех материках люди с разным цветом кожи и толщиной кошелька. Даже в самой Америке. Они кричали, а эти боролись. Позорная война, впрочем, как и всякая война, где людей лишают жизни.
И мы, школьники, тоже писали куда-то письма, и искренне, как могут только дети, сочувствовали своим сверстникам из далекой страны, которая для нас существовала лишь на карте...
На улице было не особенно жарко, встречающий, раскланявшись, загрузил нас в микроавтобус, и мы поехали по Вьетнаму.
Хо Ши Мин... Бывший Сайгон...
Хотелось выйти и осмотреться, но дорога до отеля была неблизкой, и я таращилась из окна автобуса, отмечая невероятную смесь стеклянных башен, малоэтажных узеньких сооружений, как будто сдавленных с боков по причине ограниченности места, там и сям мелькали большие и опять же маленькие храмы разных вероисповеданий с католическими крестами, китайскими огнедышащими змеями. По тротуарам бежали и шли дети в нарядах Санта-Клауса: приближалось католическое Рождество. Рождество, ассоциирующееся у меня с густым снегопадом, свечами, украшенными елями, здесь, в жарком климате, выглядело несколько комично.
Поражало громадное количество мотороллеров. Их были тьмы и тьмы.. Это уже не Зощенко...
Сыновья сообщили: авто напрокат здесь брать нельзя - никто не придерживается особых правил. И это было чистой правдой: несколько километров перед нами в крайнем левом ряду невозмутимо дыркал на своем видавшем виды мото-драндулете вьетнамец в пробковом шлеме, абсолютно не реагируя на звуки нашего водителя.
Один сигналит и едет, другой просто едет. Оба абсолютно невозмутимы, не высовываются в окна, не машут руками и не орут оскорбительных слов. Ехать надо всем, и каждый старается сделать это для себя комфортным образом.
Почти все прохожие и абсолютно все водители были в повязках на лице. Ну, водители-понятно: чтобы уберечься от выхлопных газов, а прохожие? Причем, повязки были как из обычных носовых платков, так и кокетливые, белоснежные с оборочками, в горошек и в модную барбарисовскую клетку. Мало того, почти все, не смотря на жару, одеты таким образом, чтобы тело было максимально закрыто. Странно...
Мы переезжаем широкую, сплошь в кораблях и лодках, реку.
И вновь-городские кварталы. Мы едем, окруженные морем мотороллеров, на которых редко кто едет в одиночку. Зачастую эти двухколесные труженики везут целые семьи, где между родителями сидят или стоят для экономии места дети разных возрастов. Несмотря на скученность движения никто ни с кем не ругается и не сталкивается. Мало того. У многих водителей в руках телефоны, по которым они увлеченно переговариваются, ведя стальной рукой своего железного коня. Наверное, чтобы так ездить, нужно родиться вьетнамцем.
С плакатов на нас смотрит прошлая социалистическая жизнь, где в едином порыве поднятыми вверх руками розовощекие крупные и полнотелые граждане страны приветствуют вождя, гостей и друг друга. Таких крепких вьетнамцев мне не пришлось увидеть. Окружающие невысоки и хрупки. На растяжках и фонарных столбах лица Санты перемежаются с золотыми серпами, молотами и звездами на алом фоне.
Страна, увлеченная большим коммунистическим другом, продолжает принятую политику с некоторыми мудрыми исключениями и нововведениями. Социализм с вьетнамским лицом. В глубине сердца царапается неприятное чувство: мы будто обманули доверчивого ребенка. Позвали за собой, суля кисельные реки и молочные берега, а потом бросили малое дитя в темном лесу с саблезубыми тиграми.
Наша страна изменила название, политику, принципы, кинула тиграм кусок мяса и оставила ребенка в одиночестве. Ребенок оказался не по годам мудрым и трудолюбивым. Он быстро научился играть в игру, в которой и овцы должны быть целы, и волки-сыты. Или кто там у них...
Страна развивается и растет. Прекрасные здания, чистые улицы, дорогие собственные дома с изумительной красоты металлическими оградами и картинами на фасадах. Правда, совсем рядом стоят старенькие домишки, окруженные неубранным мусором, но начало положено.
Мы приехали в свою «деревню», которая оказалась ухоженным поселком из двухэтажных бетонно-стеклянных зданий, выстроенных по проекту австралийского архитектора, на идеально чистых улицах. У каждого коттеджа был свой бассейн, а совсем недалеко шумело серое зимнее море с теплой водой и множеством ракушек в зоне прибоя.
Вьетнамское солнце быстро изменило цвет нашей кожи, а загадку масок и длинных одежд местного населения помог разгадать управляющий нашего поселка-болгарин по происхождению и патриот Вьетнама по душе.
Оказывается, смуглый цвет кожи считается признаком низкого происхождения. Мол, в поле работаю, вот и загорел. Потому кутают свое лицо стар и млад, а салоны неплохо зарабатывают, отбеливая лица продвинутых офисных работников и элиты.
В краткие минуты отдыха от отдыха я носилась в Инете с целью наверстать упущенное и узнать о Вьетнаме побольше. С трепетом и горечью я читала о "тропе Хо Ши Мина", о страшных невосполнимых потерях, о горе этих хрупких и несгибаемых людей.
Мне очень хотелось найти ту девочку, что написала мне письмо в далекий и могущественный тогда Советский Союз, но многие НО выросли непреодолимой стеной.
Выяснилось, что фамилию Нгуен носит больше половины вьетнамцев, место нашего обитания слишком далеко от Сайгона, и навести справки о человеке с такой распространенной фамилией не представляется возможным. Адреса ее я, конечно, не помнила.
Глотая информацию я едва не поперхнулась.
Оказалось, что радость моя по поводу здравствующего тогда, в далеком уже 1986 году, дедушки Хо была напрасной. Хо Ши Мин скончался задолго до моего идеологического поражения партийной теткой. Первое имя дедушки Хо - Нгуен Шинь Кунг, второе — Нгуен Тат Тхань. Тоже-Нгуен... Хо Ши Мин - третье. Он умер в 1969 году, на 80-м году жизни.
По ком же скорбел Вьетнам в 1986 году?
И я набрала в поисковике два слова «Вьетнам и 1986». Ларчик открылся легко и без скрипа.
В 1986 году ушел из жизни не менее известный вьетнамский политический деятель, личность, конкурировавшая по популярности с самим Хо Ши Мином. Человек, проигнорировавший последний завет своего руководители: кремировать его, поместить прах в три керамические урны и захоронить в каждой части страны — на севере, юге и в центре, где Хо Ши Мин родился. Тело Хо Ши Мина было забальзамировано и находится в мавзолее Ханоя на площади Бадинь.
10 июля 1986 года страна приспустила знамена и объявила траур по товарищу Ле Зуану, генеральному секретарю ЦК Компартии Вьетнама.
Отголосок этой печали долетел в далекий нефтяной край и позволил любознательной тетке лишить меня поездки за границу моей великой Родины в другую страну, которую моя великая Родина тоже бросила в том самом страшном лесу с саблезубыми тиграми.
Мои более удачливые и крепче подкованные коллеги по цеху - секретари нижневартовских комсомольских первичек слетали на Кубу, о чем я узнала тоже спустя много лет.
Кстати, на Кубе у меня тоже есть знакомый кубинец...
Да это и неважно.. Каждый увидит то, что захочет . Пожалуй вот эта фотография как нельзя лучше выразит мои впечатления от этого города, в который влюбилась с первого взгляда.. Спасибо за рассказ))
Мы только-только разыгрались в «выбивного»! Игра такая. Два стоящих напротив друг друга игрока бросают мяч, стараясь попасть в тех, кто бегает между ними. Попали-игрок из игры выбывает. А уж если мяч пойман, то можно выбывшего вернуть.
Ольке здорово: она высокая, ноги длинные, да и руки… тоже… Хорошо ей мяч ловить, легко! Так что обычно та команда, в которой играет она, одерживает победу. Вся штука в том, что игроков должно быть определенное количество, минимум – четверо. Сами считайте: двое-выбивают, двое бегают. Попробуй, собери столько народу: Верка со своими грядками не расстанется, с Вовкой ссоримся постоянно, Катюшку мама на улицу не пускает, а уж Ольку в игроки заполучить-просто счастье. Собрались только, а тут - 6аба Поля со своим: «Оля, Олюшка!...»
Услышав ласковый зов, Олька замирает на месте. Будто заколдованная. И смотрит на бабу Полю, как кролик на удава. С ужасом и ожиданием расправы. Мы тоже затихаем. Олькина бабушка строгая. Она образцовая хозяйка, все у нее на месте, все прибрано, даже перед двором никто не смеет семечки на землю лузгать, пришедшие «посидеть» кумушки складывают семечную шелуху в кульки или карманы.
Игра останавливается. Мы смотрим на бабу Полю. Рука у нее заведена за спину. Так она носит воду: одной рукой придерживает коромысло, а другая рука-за спиной. Помогает сохранять равновесие. Но здесь ситуация другая. Мы все знаем, что сейчас будет. Там, в руке, спрятанной за спиной, зажата хворостина. И ласковый голос не предвещает ничего хорошего. Олька оббегает бабу Полю, стараясь держаться от нее подальше. Но баба Поля успевает сделать то, что по ее мнению должно внушить Ольке, что опаздывать к назначенному времени нехорошо.
На улице ранний вечер, но Ольке уже положено быть дома. Она почти бежит, но и баба Поля ускоряет шаги и стегает ее хворостиной по спине и рукам всю дорогу. Олька не плачет и не кричит. Она пытается отвести удар и прикрывается ладонями. Плохо получается. «Бабушка, не надо, не надо!»-тихо говорит она бабе Поле, но хворостина все свистит и свистит, рассекая воздух.
Меня хворостиной никогда не хлестали, поэтому я решила попробовать насколько это больно. Я выломала гибкую вишневую веточку и ударила себя по руке так, как делала это баба Поля: слегка размахнувшись. Хлестко и звонко. Хорошо, что никого рядом не было, потому что я взвыла от боли, а слезы буквально выпрыгнули из глаз! На руке вздулась красная полоса. Больно-то как! И ведь это вишневая веточка, да еще и с листьями, а Ольке достается ивовой гладкой и длинной хворостиной. За что?...
Олька скрывается за калиткой. Мы молчим. Дальше играется плохо. Вот что сейчас происходит там, за высоким зеленым олькиным забором? Вдали от посторонних глаз? Играть неохота. Я от одного удара вскрикнула, а Ольку хворостиной охаживали всю дорогу… Как же можно терпеть такую боль? И за что? За что? Можно бесконечно задаваться этими вопросами, только ответа пока нет. И спросить не у кого.
Олька живет у бабы Поли, но отдельно от бабушкиной семьи в «хатке»-маленьком домике, в котором есть все необходимое. Она сама топит себе печь, сама стирает одежду, носит воду. Здорово, когда ты-полная хозяйка целого домика. Пусть даже и такого крохотного.
У меня есть только своя комнатка, и я немного завидую Ольке…
Хотя, как посмотреть. Однажды ночью разразилась гроза, ветер свистел, молния сверкала, гром грохотал так, что звенели стекла. Я очень испугалась спросонья, голос мой пропал, и я почти прошептала: «Мама! Папа! » И они сразу же прибежали мне на помощь! Я могу сделать это в любую минуту: позвать маму. Или папу. И они опять прибегут.
А Олька одна в домике. Попробуй, докричись.
Тем более, что ее папы и мамы рядом нет. Они давно живут врозь: папа на Украине, мама-в городе со смешным названием «Находка», где работает поварихой на большом рыболовецком траулере и чаще бывает в море, чем на суше.
М-дааа.. Мне почему-то уже не хочется индивидуальной «хатки», в которой одиноко и холодно. Даже если там вовсю топится печка, чистенькая и аккуратная… Как и все в их дворе.
У Ольки тяжелый характер. Все так считают. Олька не выносит несправедливости и говорит в лицо людям то, что думает о них . Даже взрослым. Даже учителям.
Она демонстративно выходила из класса, когда в дверях появлялся физик. Тот поставил ей заниженную оценку. Очевидно заниженную. Не за знания, а за поведение. И Олька возмутилась и забастовала. Классный руководитель беседовал и завуча вызывали.
«Нет»,-говорила Олька. И вновь выходила из класса.
Если учесть, что все происходило в семидесятые, то поступок этот был смелым до безумия. Могли и из школы исключить… Возможно, именно поэтому несколько лет спустя Ольку не взяли обратно в нашу школу в девятый класс, когда она бросила торговый техникум. И моя мама помогла ей устроиться в другую школу.
Да и спорщица Олька была та еще. Где-то классе в третьем-четвертом мы поспорили с ней на важную и животрепещущую тему: кто важнее-Сталин или Ленин. Кто был за кого в том споре-не помню. Но разругались мы с ней не на шутку. И не разговаривали долго. Помирились, конечно, жили ведь через три дома.
Однажды мы возвращались с занятий. Олька, и так не особо разговорчивая, за всю дорогу не проронила ни слова. До дома осталось с сотню метров, когда Олька остановилась и, уставившись в землю, спросила: «А ты тайны хранить умеешь?» «Конечно»,-не задумываясь ответила я. «Я сейчас тебе один секрет скажу, а ты его никому-никому не говори »,-сказала она, не поднимая глаз. Что за секрет такой? Что за тайна может быть у Ольки? Интересное дело!...
Я ее помню, сколько и себя. Вредину и неукротимую спорщицу, плохо выговаривающую букву «р». Лучшего математика класса. Когда она была чем-то озабочена, то смешно шмыгала носом. Например, когда решала трудную задачу. Я ведь о ней знаю все-все. В том числе и ее необъяснимую тягу к сказкам. Каких только сказок у нее не было: мордовских, нанайских, японских… И мне их регулярно подсовывала. Особенно запомнились молдавские сказки с национальным героем Ионом, обутым в обувь со странным названием «постолы» и выращивающим загадочный «папушой». В самом конце выяснилось, что папушой ни что иное, как кукуруза. Ерунда какая-то!
Я читала все это через силу, а Олька спрашивала с дискретностью в пять минут: «Ну? Интересно? Не то, что фантастика твоя»… «Да уж..-говорила я совершенно искренне. - С фантастикой точно не сравнить!»
Странно так: взрослая девочка, а сказками зачитывается. Там ведь все одно и то же: сел Иван-царевич на коня и поскакал царевну спасать. Ну, не Иван, а, допустим, Иштван или Жан, и не царевну, а принцессу, суть-то от этого не меняется! Потом они все поженятся, и будет пир на весь мир. По усам текло, а в рот не попадало. Все предсказуемо. Скукота!
Олька молчала и рисовала на земле узоры носком туфли. Я ждала.
«А у меня мама сгорела»,-тихо произнесла Олька.
«Как это: сгорела?..»-прошептала я.
«Да так… Корабль вернулся из плаванья, команда сошла на берег, они вдвоем с другой поварихой стали на кухне убираться, устали, уснули, пожар возник и они обе сгорели»-спокойно объяснила мне Олька.
Она немного помолчала и добавила: «Они не полностью сгорели. Обгорели. Узнать можно было. А сначала задохнулись в дыму. Так что больно им не было.» От этих жутких уточнений голова моя пошла кругом. Не стало тети Вали, самой красивой из всей семьи, где три брата и четыре сестры. Такая улыбчивая, высокая, нарядная… Была.
«Ну что: пошли? Ты чего стоишь?»-спросила Олька у меня. И мы пошли дальше.
«Что же мне делать?-думала я.- Как себя вести?»
Если бы Олька заплакала, я бы стала ее утешать, но она спокойно идет, таща в руке портфель и шмыгая носом… Вон видны аккуратные заплатки на локтях рукавов школьной формы, они всегда коротки Ольке, эти рукава. Она самая последняя из нас сняла нарукавники, черные сатиновые, как у счетоводов из старых кинофильмов.
Что нужно говорить в подобном случае? Я ищу нужные слова, но подходящих просто не знаю. Я ведь еще не теряла близких… Мои размышления не завершились у Олькиной калитки. «Пока»,-сказала мне подруга. И пошла к своей хатке. Теперь маму уже точно не позовешь. Вернее, позвать можно, только вот не дозовешься. Даже если очень громко кричать. И телеграмму не пошлешь. Письма не напишешь. Не пожалуешься и не похвастаешь, не поделишься секретами, не спросишь совета.
Я пришла домой и села за стол. Я не могла решать примеры, вникнуть в суть заданного материала.
Как же теперь Ольке жить? Она всегда так ждала маму из поездок. Прошлый раз ее мама привезла из Японии красивую птичку, которая прилеплялась прозрачной липучкой к зеркалу. В клювике яркой птички были зажаты шелковые тесемочки, которые заканчивались бордовыми атласными вишенками. Ни у кого не было такой птички, такой игрушечной посудки и мебели: шкафчика, столика и стульчиков-предметов нашей зависти. Мы не могли вдоволь наиграться этими сокровищами, ведь их не разрешалось выносить за пределы двора, а во двор баба Поля пускала нас редко..
С трудом выполнив задание я залезла на абрикосу. Так у нас на Кубани называют абрикос. Потому что вишня-она, яблоня-она, айва-она, следовательно, и абрикоса-тоже она. Логично ведь? На этом дереве была очень удобная развилка, почти кресло, и там я проводила много времени: прохладно, всех видишь, а тебя-никто, меньше отвлекают. Можно поразмышлять, почитать книгу, помечтать… Тем более - легко достать оранжевый нежный плод. Только руку протяни. Вкусная абрикоса, почти персик…
Я вертела полученную информацию и так, и эдак, искала нужные слова и никак не могла их найти…
Спать я легла рано, а утром мама подняла меня «для разговора». Слова, произнесенные ею, ошеломили меня: «У Оли погибла мама, ты должна помочь ей пережить эту потерю.» «Олина бабушка сообщила,-сказала мама.- Все соседи в курсе.»
Очень может быть, что баба Поля поделилась горем, но Олька–то этого не знает! И она решит, что это я всем рассказала доверенный мне секрет. Как же я ей в глаза смотреть буду?
Болтунов и разглашателей чужих тайн у нас называли шершавым словом «сексот». Что сие слово обозначало, мы не знали, но услышать это в свой адрес считалось позором. Я готова была не пойти в школу, чтобы не объясняться с подругой. И Катюшка узнает, что я сексотка, и Вовка, и Вера… Как стыдно!
Мне не пришлось оправдываться перед Олькой, горечь потери затмила все частности, но царапина в моей душе осталась. Я все порывалась объясниться с подругой, мол, честно хранила твой секрет, Оля, но так и не смогла заговорить на эту тему. Как будто оправдываюсь, хоть и не виновата вовсе…
Мы росли-росли и выросли. По окончании школы баба Поля сказала Ольке: «Я тебя до семнадцати лет дотянула, теперь пусть о тебе заботится другая бабушка. Ее очередь.» Олькины вещи собрали, посадили девочку на поезд и отправили на Украину. Как посылку. Получите и распишитесь. Другая бабушка, папина мама, оказалась добрым человеком и помогала Ольке, чем могла. Приехавшей как-то в гости внучке баба Поля подарила на прощание пол-литровую баночку варенья. А чего еще? И так столько лет поила-кормила, от себя отрывала.
Олька приехала на мою свадьбу. Одна из всех друзей детства. И привезла белые гвоздики. С ними я и пошла на регистрацию. «Мне надо быть твоей свидетельницей», -как что-то жизненно необходимое попросила она у меня накануне. «Говорят, если будешь свидетельницей, то скоро и сама замуж выйдешь», - объяснила Олька. И я попросила прощения у своей институтской подружки Натки, которая уже готовилась к почетной обязанности подружки невесты.
Оля была яркой девочкой. С правильными чертами лица, высокая, тоненькая и изящная. Но почему-то мальчики непростительно мало обращали на нее внимание. Мне это было не понятно. Такая красивая…
Как-то однажды в седьмом классе, когда я вела умопомрачительную переписку с мальчиком на год старше, Олька робко попросила у меня разрешения прочесть очередной адресованный мне опус. Великолепные слова писал тот мальчик: «А я одной тобой любуюсь, и сама не знаешь ты, что красотой затмишь любую королеву красоты..» Я, удрученная своей непрезентабельной внешностью, с удивлением читала эти строки. Иногда поглядывая в зеркало. Где он увидел королеву красоты? И не знала, что это слова из песни. Все равно-красиво!
«Читай», -протянула я листочек в клеточку Ольке. Она бережно разгладила бумажку на парте и затихла, внимательно поглощая текст. Как будто читала условие трудной задачи. Ища оригинальное решение или заветную формулу. Формулу любви.
«Почему кому-то ТАКОЕ пишут, а мне-нет?»-спросила она меня. Я опять не нашлась, что ответить. Пробормотала что-то типа: «Напишут, обязательно напишут…»
Дорогой ты мой математик… Нет никаких формул, поверь! Хотя, ты уже и сама это знаешь…
Олька не вышла замуж. Она родила сына, получила высшее образование, но работала воспитателем в детском саду: к сыночке поближе. Сыночка вырос и уехал, а Олька осталась одна. На Украине. Нищей, разграбленной, заброшенной стране. Отгороженная от меня границей. Вот с этой стороны - Великороссия, а с этой - Малороссия. Интересно, если самовольно пересечь эту границу, стрелять будут? И кто? И в кого? Свои в своих?
С работой ничего не получалось, и Олька устроилась экспедитором. Я приехала к ней, спустя почти тридцать лет после моей свадьбы. «Как ты, Олька?»-задала я идиотский вопрос. «Нормально»-получила я соответствующий ответ. И мы просидели почти всю ночь, тихонько вещая друг другу о своей жизни, пытаясь впихнуть почти тридцать лет в несколько часов.
«Тяжело живу,»-просто сказала мне подруга и расстегнула халат, собираясь переодеться ко сну. «Олька, что за синяки у тебя?»- ахнула я. Ее плечо и бедро были покрыты кровоподтеками разного цвета: бордового, синего, желтого. Старые и свежие.
«Ничего удивительного, я же товар не только по описи принимаю, я его еще и разгружаю,- так же спокойно объяснила мне подружка. -Я ведь не просто экспедитор, а еще и грузчик». Олькин хозяин экономил на грузчиках, поэтому женщины разгружали товар сами. Товар-это коробки с сигаретами. Самые тяжелые-с «Мarlboro».
У Ольки есть отдушина, т.е. место, где отдыхает ее душа. Это дача. Там нет сорняков и кривых дорожек. Все ровненько, чистенько и узнаваемо ухожено. На входе приветливо шелестит листьями калина и цепляется за одежду виноград «Алешенькин». Все цветет, плодоносит и благоухает. Хозяйка и чистюля.
«Оль,-спрашиваю я, зная как нелегко приволочь за город эти железные и деревянные прутья, -как же ты все это сюда доставила? Где взяла?» «А что где. Притаскиваю на себе.»
«Так купи велосипед!»- советую я.
«А ты не помнишь разве, что я на велосипеде ездить не умею?»
Младший сын Олькиной бабушки, спортивный юноша, был ненамного старше нас, и велосипедов у него было два: обычный и гоночный, рогатый, с узкими шинами. Только младший дядька не позволял Ольке к ним приближаться.
«Оля, так давай я тебя научу, -расстроено предлагаю я. -Научу, и будешь свои грузы на велосипеде возить.»
«Нет,-говорит Олька. -У меня ведь сердечная недостаточность, задыхаться буду. Я так, пешочком, привыкла уже.»
Пора уезжать. Я не могу задерживаться надолго. Два неполных дня пролетают мигом.
Мне пора, Оля. И она произносит спокойно: «Что делать, я все время одна. Почти привыкла.» «Я привыкла быть одна. Я всю жизнь одна,.» - говорит Олька и шмыгает носом. Она никогда не плачет. Не умеет. Так же, как и ездить на велике.
Я в дороге. Опять четыре часа минимум потеряны на таможне. Лучше бы я потратила их на общение с подругой.
Какие они разные мои подруги. Интересно было бы собрать их за одним столом! Что бы из этого получилось? Среди моих подруг откровенная зануда, неутомимая болтушка, молчунья, из которой слова не вытянуть, одинокие и замужние, многодетные мамы и бездетные дамы.
Полагаю, что веселого застолья бы не получилось: обязательно кто-то с кем-то поссорился, а Олька в конце вечера поставила бы жирную точку, Уж она-то бы точно не смолчала, а раздала бы сестрам по серьгам.
«Ты же знаешь мой характер,» -сказала она мне на прощальные мои пожелания держать себя в руках. Конечно, знаю, подруга. Себя не переделаешь. Да и не надо. Я ведь приехала к тебе издалека, к такой, какая ты есть. И была. Неуступчивой, принципиальной, прямой, как шлагбаум. Я люблю тебя такой, какая ты есть. И переживаю все твои невзгоды.
Еще эта ее сердечная недостаточность… Сердечная недостаточность… Я не медик, но в Олькином случае способна установить причину ее заболевания. Олькина сердечная недостаточность – следствие недостаточной сердечности по отношению к ней с самого детства. Недолюбленная, недожаленная.
Детство-это время, когда человек заряжается добротой и любовью, как батарейка, на всю жизнь. Недозарядили девочку. Она же отдавала больше, чем позволял полученный заряд.
Я набираю Олькин номер. «Ты чего деньги тратишь? Недавно ведь расстались!»- ворчит она, стараясь скрыть радость.
Голос из моего детства. Девочка из моего детства. Олька шмыгает носом. Сейчас что-нибудь выдаст. Шмыганье носом-не признак подступающих слез. Для Ольки. Она ведь не умеет плакать. В отличие от меня.
Поэтому каждый делает то, что может: Олька шмыгает носом, а у меня текут слезы.
«Ревешь,»-спрашивает-утверждает она. И как только догадалась, я ведь прикрыла микрофон рукой. «А то я тебя не знаю,»-говорит Олька, превратившаяся за время почти 30-летней разлуки из двадцатилетней девушки во взрослую женщину. Чувствует. Своим сердцем.
«Пока,»- говорю я очередные идиотские слова. «Пока, Малинка!»- отвечает мне Олька. Надо же, Малинка! Как в далеком детстве, где за это прозвище я так жестоко карала.
«Знаешь что…»-начинаю я и слышу в ответ: «Знаю, не любишь, когда дЛазнятся, не буду больше… МАЛИНКА!»
Смешок, и Олька отключается. Маленькая упрямая вредина, живущая в крохотной беленькой хатке, плохо выговаривающая букву «р».
Сие написано задолго до Майдана. В самом страшном сне я не могла представить, что между Украиной и Россией разверзнется пропасть, и подруга увидит, как будут бомбить город за рекой... Это сообщение отредактировал ZM87 - 25 фев 2017 в 03:44
Благодарю покорно, что читаете о Сидоровне. А она говорила, что никому это не нужно - ее тяжкое детство, горькая юность и бесконечный изнуряющий труд. И сейчас, такая слабенькая, а трудится, радуется внукам и правнукам и не ропщет. Такое вот удивительное стойкое поколение. Почти ушедшее. С фото пока не получается.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com