ЯПовцы, помогите советом.

Уважаемые ЯПовцы, мне нужен совет от людей, могущих оценить мою ситуацию непредвзято.
Я вкратце расскажу ниже, что да как, но прошу меня за корявость изложения простить: я женщина деревенская, школу не закончила. Хотя читаю много. Но не суть. Поехали.

Так уж в моей жизни вышло, что родилась и выросла я в деревне.
Распад Союза больно по ней ударил. Описывать эту боль можно долго, красноречивей будет лишь одна цифра: 12 тысяч населения в 1992 году, и 1500 в прошлом. Это официально, но по факту много людей предпочитают числиться как проживающими в нашей деревне, чтобы сохранять льготы Крайнего Севера, но фактически пребывают в Иркутске. Деревня умрет, это уже очевидно.
Самое мое яркое воспоминание о 90-х годах - это забой колхозного стада, из-за невозможности закупить корма. Триста коровушек были забиты в течение недели – запах крови носился по улицам, перемешанный с речным воздухом, рев все понявших животных, и скулежка собак, уползших в свои будки. Смерть собирала свою жатву, и было ощущение, что она – физическая личность, деловито сновавшая на ферме.
Сама ферма потом будет разобрана местным людом на материалы, на ее месте сейчас лишь стульчики, на коих покоилось здание.

Но я отвлеклась – нескольких коров моя матушка тупо забрала у забойщиков, молча заходя в загон, и гоня прутом их в наш дом. Животные эти потом сильно нам помогли во время того голода. Голод настоящий, это не оборот речи. Правда, тех кормилиц приходилось форменно сторожить во время пасьбы: соседи не упускали момента, если что, забить животное на мясо. Лихое время из многих человечность вымыло, как река вымывает плодоносный ил. Хотя, с другой стороны, читать пришлось много, ибо пасла я их долго. Про обучение в школе уже и речи не могло идти, прокормиться бы, а книги наполняли ум знаниями лучше школьных учителей.

Мой отец не выдержал нагрузки тех лет, и, оформив развод, оставил мою матушку и меня без своего плеча. Взрослеть пришлось быстро, хотя вроде и детства-то не предвиделось изначально, и выбираться из той бескормицы нам пришлось вдвоем. Первый моим самостоятельным шагом был вырос конопли: я засеяла почти десять соток из наших тридцати на продажу. К счастью моему, с таким обьемом мучиться не пришлось – иркутские бандиты купили все те мешки молча.
Ну как молча … СКС, нацеленный в яйца того бандита по кличке Гога, катающийся от боли в раненую ногу его «адъютант», собирающаяся вокруг незнакомых машин толпа односельчан, что услышали выстрел, разговор с неким Пашей Киселем, тот ржал в трубку …

Деньги, а это немалая сумма, пошли на строительство дома. Строила я его сама, хотя это и не женское дело. Лиственный брус утянуть я не могла, посему фундамент и первые венцы мне клали, а вот сосна – милое дело, для русской крестьянки ноша посильная.
Также я отмудохала отапливаемую теплицу, занявшую с сотку земли.

Время шло – Господь словно увидел нашу семью. Моровая язва обходила наше стадо, как из ниоткуда появлялись возможности приобрести технику или какие материалы, и в даже самый засушливый сезон я утягивала из Тунгуски достаточное количество рыбы.
Да-да, ЯПовцы, я еще была вынуждена рыбачить: копченая рыба под поддельными сертификатами неплохо шла в город в разные пивные бары, и заказы на нее были огромные – ее коптила моя мама, осина же и ольха нами заказывалась ЗИЛами.
Рыбачить, кстати, несложно – достаточно на реку выплывать без водки. Перед рыбалкой попросить у Господа даровать, а после – поклонившись реке, поблагодарить ее воды за щедрость.
После можно выслушивать мужицкие пересуды о том, что только у этой ведьмы в сети попадается рыба, что здесь не водится.

Короче: типично русское трудолюбие, любовь к Господу, и уважение к земле-Матери даровало ту жизнь, какой достойно любое Божие творение. Я живу может, и не богато, но сытно, и безмятежно, свободная от кредитов, и вдали от людей. Удалось даже открыть махонький магазинчик, где продаются сделанными моими руками пельмени, голубцы, самогонка, овощи, молоко, сыр, масло, сметана и т.д., и т.п. Даже хлеб. Итог по мне:
- я единственная в деревне, у кого есть молочные стада, коровье и козье.
- я единственная в деревне, кто обрабатывает землю;
- я единственная в деревне, кто держит птицу и поросят.
- я единственная женщина в деревне, что своими руками застрелила волка. Его клыки, как талисман, я ношу на шее, очень этим гордясь.

Все оставшиеся мои односельчане предпочитают либо ездить по вахтам и тратить заработанное на продукты, либо подаваться в город, где прозябают от одного займа до другого. Либо бичуют.

Жизнь изменилась, когда подошло новое испытание: наш священник, действуя парламентером, попросил меня принять моего отца в мой дом. Напирал на отцовство.
Странное дело – мой отец, никогда не принимавший участие в моей жизни, состарившись, вспомнил про меня, лишь когда пенсии не стало хватать на еду и дрова.
Причем обращался он ко мне, дочери, обойдя в этом вопросе свою бывшую жену, т.е. мою маму.
Я улыбнулась, вспомнив, как он в подпитии вспоминал службу в Афганистане, и рассуждения о «трудностях, достойных лишь настоящих мужиков», к которым он себя причислял.
Слабое существо – бросить сначала одну женщину, потом другую, быть брошенным уже самому, и в итоге скрестись в дверь как вымокший кот …
Одного, убоявшись гнева Господа, не решилась идти против посланного мне испытания, и холодно согласилась принять отца, сразу сказав, что выше работника в моем хозяйстве он не поднимется никогда. Если его это устраивает, то завтра пусть берет прут, и ведет стадо на пасьбу.
Того это не устроило, однако со временем в дом моих работников он все же переехал. Как говорится, курица не птица, голод – не тетка, пенсия – не деньги.
Отношения были таковы:
Я никогда не называла его отцом или папой.
Никогда не разрешала заходить в свой дом или сидеть с нами за одним столом.
Обращение строго на «вы».
Голос в разговорах никогда не повышала.

Работником он оказался так себе, рукава были спущены всегда.

Вот с этого все и началось. Мои работники – северокорейцы, привезенные с города. Двое мужчин, одна женщина. Работаю я вместе с ними наравне. Дочь одного из этих мужчин, я, не желая видеть батрачкой, побоями обучила русскому языку, и с грехом пополам затолкала в институт иностранных языков в Иркутск. Ее отец стал преданней собаки и что-то вроде бригадира.
Так вот – я глазом не успела моргнуть, как мой отец возомнил себя их начальником, они сами узнали много русских слов, как «узкоглазые», «бес нерусский», и т.д.
Отношения с ними дали трещину – те прекрасно видели, что мои слова на отца особого влияния не оказывают, а стоять рядом с ним круглые сутки я не могу. Вытолкала я его в пастухи. Итог: свою скотину я видела вразброд по всей деревне, погибла часть коз, задранных бродячими собаками.
Видя все это, я погнала его на охоту, четко означая, что и сколько он должен добыть, ибо:
медвежья шкура стоит около 50 тысяч,
волчьи по тысяче,
а соболиные шкурки доходят до 5 тысяч за штуку.
Итог: резкое несоответствие между добычей и израсходованными патронами. А я их покупала за свои деньги, равно как и прочее снаряжение. Медведя он застрелил, шкуру снял, но тушу бросил в лесу, придумав отмазку, что она были поражена червями. Хотя мясо он должен был привезти сразу, ибо у меня подвязка с одним из ресторанов города, где подают пельмени с соответствующим мясом. Почему он солгал, я поняла сразу, выяснив, что убил он не медведя, а медведицу.
Я, конечно, сразу напекла хлебов, и унесла их в лес вместе с медом, прося прощения за этот грех, но терпение иссякло окончательно, и от хозяйства я стала держать подальше.
А именно – только на уборке, листву там подмести, снег отбросить.

С января и по сей день – обнимашки с бутылкой.
Терпение иссякло вчера – я услышала дикий рев, выхожу, ко мне навстречу – одна из моих озорных козочек, визжит от боли, челюсти перекошены. Отец стоит с арматурой. Я Персика догнала, утешила, морду осматрива-ю, на ней свежая ссадина. В общем, ей навернули этой самой арматурой, размеры ссадины с ней совпали. Отец говорил, что мол, случайно ей влепил – та перепрыгнула забор, и начала есть выставленную на закалку рассаду. Тот, мол, это увидел, бросил, попал случайно.


В общем, ЯПовцы, я рассказала все. Мне нужен совет – я хочу прогнать его окончательно. Как вы думаете – если я отвезу его обратно к тому дому, где он эти годы жил, будет ли это понято людьми?