— Мишин, стоять! Я на пороге кабинета истории, рюкзак оттягивает правое плечо. — Почему без сменной обуви? — Истеричка закидывает ногу на ногу, она сидит лицом ко мне, желтый свитер задрался на пузе. Видно, что ее джинсы расстегнуты и подпоясаны резинкой. Она этого не замечает, а зря. Я бы на ее месте пореже гавкал на учеников и почаще смотрел на себя. — Это сменная. — Неужели? А я видела, как ты в этих кроссовках по улице шел. Или у тебя две пары одинаковых? Конечно, у меня одна пара. А еще я зимой хожу в школу без куртки, чтобы можно было слинять в любое время, а не ждать, пока Клавдия Семеновна откроет гардероб. — Мишин, куда это ты направился? — На свое место, Светлана Александровна. — А ты спросил, можно ли войти? — Можно войти, Светлана Александровна? — Нельзя, Мишин. Нельзя. — Училка лыбится. — Твое место у дверей, Мишин. Потому что в МОЙ класс нельзя влезать без сменной обуви. Эти идиоты за последними партами начинают ржать. Первые парты занимают отличницы, они лучше воспитаны — прикрывают рот ладошкой. У Катьки Сусловой от смеха трясется бантик на затылке. Уродский бантик. Истеричка пишет что-то в журнале, командует: — Откройте тетради. Идет по рядам, смотрит, кто выписал даты. Она еще заставляет класть в учебник какие-то дурацкие закладки, как будто я не могу посмотреть по оглавлению. На этих закладках тоже нужно писать даты и какую-то другую херню, как будто у меня ранний склероз. Я весь этот вонючий учебник прочитал с первого по пятое сентября, и учебник по литературе — тоже. — А Мишин считает, что ему тетрадку показывать не обязательно? — Она щурит
Крупный черный самец гориллы недовольно покосился на нимбоносного старца, но, все-таки, подошел.
- Эх, Адам, Адам… - укорил его старик дребезжащим голосом, - я ведь, между прочим, чтоб ты знал, человека создавал. А что получилось? Обезьяна какая-то!
- У-у! – ударил себя кулаком в грудь самец.
- Что «у-у»? Ну, забыл я по старости речью тебя снабдить - так что из того? Сам бы уже давно говорить научился, если бы головой больше работал, а не тем, что Ева твоя любит. Это дело, я тебе скажу, на развитие мозгов мало влияет! Ты бы попробовал создать что-нибудь, орудия труда изобрести какие-никакие. А ты все по деревьям на пару с дамой своей лазаешь. Так животными и останетесь до гроба… Эх, забыл – я же вам сдуру бессмертие дал… но ничего – это поправимо.
- У-у! – не согласился Адам и повернул голову в сторону своей подруги, скромно сдиравшей кору с яблоневого дерева.
- Вот, вот! – перехватил его взгляд старик, - и Ева твоя… тоже мне – женщина! Яблоки целыми днями лопать, хвостом за ветку зацепившись, – это пожалуйста! А убрать мусор за собой – ни в какую! Я, между прочим, никаких домработниц и уборщиков с садовниками не создавал. Да и не собираюсь, - сами справляться должны. Нет, хвост я ей точно ликвидирую! И нечего мне клыки показывать! Смеется он мне, ишь!.. Ума не приложу – что мне с вами делать? Ты сам-то что думаешь?
- У-у! – гордо ответил Адам и гулко ударил себя кулаком в грудь.
- Ну да, мог и не спрашивать. У тебя на все один ответ: «У-у». Так всю жизнь и будешь у-укать. Может, мне вас с зазнобой твоей на запчасти разобрать, а? Чтоб п
На сцене районного драматического театра шел кастинг молодых актеров.
Петр Ильич Захаров, главный режиссер театра, любил смелые эксперименты. Это был крупный мужчина пятидесяти пяти лет с большими залысинами и небольшим пузом. Нос с крупными ноздрями и пенсне придавали Захарову сходство со Станиславским. Пенсне Захаров спиздил в костюмерной одного из московских театров, откуда его некогда выперли за регулярные выходы на сцену в нетрезвом виде. Петр Ильич был знаком с театральными знаменитостями и вхож во все кабинеты районного уровня. Пользуясь громким именем своего однофамильца, он сумел выбить зарплату для артистов и кое-какие преференции для себя: казенная пятикомнатная квартира, домик в пригороде и многое другое. Руководство ценило Захарова.
На этот раз главный замахнулся поставить "Ромео и Джульетту". Он хотел заткнуть за пояс самого Дзефирелли. Чтоб Джульетте - с виду четырнадцать лет, но чтоб это была огонь девка, а не хуета с дымом, Ромео - шестнадцать, но уже знаток женской манды.
- А то выйдет старый хуй, а с ним седая пизда про ромашки и бабочек сюсюкать. А где в двадцать первом веке в цивилизованном мире целку найдешь в четырнадцать? Надо такое захерачить, чтобы Шекспир в гробу перевернулся! - дал Захаров установку труппе.
Как человек творческий, Петр Ильич любил эпатировать коллег и знакомых крепким словцом. Приблизить, так сказать, искусство к массам.
И вот третий день в театре отбирали претендентов среди студентов медицинского училища, строительного и экономического колледжей.
С актрисами дела пошли терпимо: выбрали двух смазливых медичек, и те ждали Ромео и своего звездного часа.
yaplakal.com