Камуфлет

Небольшое предисловие.
Текст был написан в рамках одного из литературных конкурсов ЯПа, и пролог его, написанный другим автором, представляет из себя задание, согласно которому нужно его продолжить, превратив в полноценный рассказ. Итак:

Пролог.

Режиссёр с непонятной фамилией и более-менее понятной национальной ориентацией, имеющий убедительную репутацию театрального гения западной столицы, неподдельно страдал. Причина расстройства чувств Маэстро крылась в разочаровании. Завтра премьера его мистического мюзикла. Волнение, праздник, торжество гениальной музыки и вдохновенный труд актёров. Величие смыслов. Блестяще исполненное либретто (тут он мысленно раскланялся будущим дифирамбам и аплодисментам) не нарушало интриги. История сюжета уходила в глубь веков, не теряя актуальности и в нынешние странные времена... Но случился камуфлет!


Глава I. Накануне.

Петя жарко вещал, то и дело неловко всплескивая руками и выкатывая глаза, отчего лицо его обретало крайне милое и одновременно совершенно нелепое выражение:
- Нет, Филипп Иосифович, вы не осознаете по-настоящему этих жутких перспектив! Древо культуры гибнет! Симулякры подменяют смыслы! Имитация вместо озарения! Маркетинг побеждает творчество! Везде подмена подлинно живого рассудочными плодами психотехнологий!

Тут неподдельно взволнованный молодой человек порывисто, громко и изрядно хлебнул из бокала, чем вызвал едва уловимую нотку огорчения на лице мэтра. Кто же так пьет сей изысканный напиток!? Боже ты мой, насколько чужеродно сейчас выглядит этот птенец в атмосфере барокко, пронизывающей каждый кубический сантиметр пространства квартиры! Однако Филипп Иосифович сдержал свои чувства и, изящно интонировав голос, мягко изрек:
- Сколько раз уже хоронили высокое искусство, Петя. Но оно выдержит любые штормы. Ибо оно – квинтэссенция европейской культуры. Нет, конечно, Москва может пасть под натиском нового варварства, но Петербург… О, Петербург, Петя, это особый коленкор, это твердая поступь традиции, озаренной блеском новаторства, это …

Петя бесцеремонно оборвал пассаж великого режиссера, вызвав у того приступ нарастающей досады:
- Но нынешний век уготовил еще большую напасть! Нейросети! Вы не представляете, до чего дошло – они уже имитируют людей по изображениям, и не только фотографии, но даже их голоса! И даже анимируют образы! Скоро вы не сможете узнать, кто же с вами по видеосвязи общается – человек или его симуляция! Вы не сможете понять, кого вы видите в видеоролике, и чьи слова произносятся голосом казалось бы хорошо вам известного человека! А еще немного времени – и вместо актеров и певцов на сцене будут выступать голограммы! И писать им песни и пьесы тоже будут нейросети! И…

Тут Филипп Иосифович не сдержался, и повысив голос, оборвал зарвавшегося юнца:
- Послушайте меня, Петр. Никогда никакой нейросети не обмануть искушенного зрителя. Искушенный, поистине высококультурный зритель и читатель всегда отличит подделку от оригинала, и никогда, слышите, Петр, никогда не согласится на суррогат. И хватит об этом.

Тут мэтр сменил тон и, ухватив начинающего журналиста за край рукава, заботливо осведомился:
- Как же вы, Петя, дорогой мой, все в пуловере то, вам же определенно жарко. Вот, смотрите, как раскраснелись. А я ведь вам сразу предлагал…
Тут Петр вперился в циферблат строгих, работы Льва Нечаева, настенных часов, с массивным бронзовым маятником, в лакированном корпусе из орехового дерева, и охнул.
- Извините, Иосиф Филл… Филипп Иосифович, вот сейчас нужно очень спешно вас покинуть. Нет-нет, я вот же вас сразу, на пороге и предупредил, что… Филипп Иосифович, пожалуйста, мы о… о вашем произведении поговорим в другой раз, непременно, а сегодня я уже должен спешно мчаться, простите меня, простите.

Закрыв за гостем дверь, раздосадованный донельзя Филипп Иосифович вернулся к гордости своей коллекции – столику на трех бронзовых гнутых ножках, работы XVIII века, издалека крайне напоминавшеиу столик из экспозиции Эрмитажа, снял пробку с горлышка, нежно ухватил за бока коллекционное Les Forts de Latour, 2016 года урожая, поднял бутылочку с нежного льна салфетки, аккуратно расстеленной на малахитовой столешнице, на уровень груди и, наклонил ее так, чтобы горлышко едва-едва касалось края бокала, тонкой равномерной струйкой наполнил на весу сосуд из богемского стекла.

Вернув бутылку на салфетку и водрузив пробку на место, режиссер сделал маленький, аккуратный глоток, немного посмаковав восхитительную жидкость во рту, чтобы ощутить сладостное напряжение вкусовых пупырышков языка. По правде сказать, пусть и не самое выдающееся вино, разумеется, но, однако, более чем convenable.

Хотя его гость и такое оказался не в состоянии оценить по достоинству. Как же он его поглощал! Как какое-то пойло. Увы, всему их надо учить, иначе до самой старости эти молодые искусствоведы не обретут способность различать меж собой вкус какого-нибудь вульгарного крымского с позволения сказать вина и изумительнейшего Шато Марго двадцатилетней выдержки, напоенного чистым воздухом Бордо, изготовленного из прекраснейшего винограда сорта «совиньон блан». Кстати, слава Богу, что передумал угощать именно им.

Неспешно наслаждаясь вином, Филипп раздумывал, дать ли этому неблагодарному юноше второй шанс, или же ему не место среди тех, кто наполняет благородным содержанием журнальные колонки о культуре? Вот в чем вопрос. Пусть он сгинет в пучине криминальных заметок или новостей коммунального хозяйства северной столицы, или же будет изгнан обратно в свою мещанскую Москву?

Знаменитый режиссер обладал немалой властью над культурным пространством Санкт-Петербурга, и одним мановением руки, выражавшемся буквально в двух фразах в телефонном разговоре с немаловажной персоной, мог низвести любого молодого актера или начинающего журналиста до роли того, кто вечно обивает пороги петербургского культурного кластера, но так и остается здесь никем. Культура – это не абстрактная конструкция, это и люди, образующие сплетением своих душ ее остов и фибры, и не каждый может быть допущен к священнодействию.

Маэстро считал такое положение дел чрезвычайно справедливым. В конце концов, он в свое время пожертвовал семейным счастьем, разведясь с супругой ради того, чтобы целиком и полностью отдать себя исполнению долга перед искусством. Но исправно продолжал содержать ее вместе с двумя детьми - девочкой, родившейся в их браке, и усыновленным мальчиком. Когда-то, сразу после его развода, некто попытались распространить о маэстро чрезвычайно грязные слухи, совершенно в ином ключе интерпретируя причины развода, но эта гнусная попытка была решительно пресечена, и с тех пор никто не смел публично озвучивать разные мерзопакостные сплетни. Так что кто как не он, мог еще определять пригодность неофитов, призванных нести факел высокой культуры, к этой сакральной миссии?



Глава II. Пузатые купола.

Филипп Иосифович и сам находился в глубочайшем недоумении, как же это он согласился на эту невероятную авантюру. Ведь у него же завтра вечером премьера!
А меж тем скоростной поезд с соколиным названием мчал маэстро сквозь однообразные пейзажи среднерусской полосы, отороченные пасмурным небом. Мчал к городу, достойному в представлениях мэтра лишь холодного пренебрежения. Маэстро с застывшим лицом оцепенело уставился в окно, охваченный студеным кипением крайне неуютного состояния.
Из прострации его вывел звук сообщения в ватсапе. Петя. В сообщении - телефон встречающего в Москве, и указание места, где он будет ждать на вокзале. Дорогой ты мой Петя, что бы я без тебя делал. Вот ведь как важно не рубить с плеча и не спешить с оргвыводами. Следует извлекать из людей ровно ту меру пользы, которую они способны принести. А Петины знакомства в среде московской богемы, которую Маэстро, надо признаться, чурался, могли оказаться источником важной информации. Вот как сейчас.
Перелистывая сообщения, адресованные ему Петей, он снова бросил взгляд на фото афиши, на видеоролик с выступлением одной московской бездарности, шарлатана от сцены, стяжавшего репутацию инновационного режиссера вопреки всяким разумным основаниям.

И душа его вновь исполнилась священного гнева. Как этот мерзавец, этот стряпатель, этот фанфарон посмел украсть его идею!? И как он осмелился перенести свою премьеру днем ранее премьеры мюзикла самого Филиппа Иосифовича!? Ну ничего. Маэстро уже видел, как он с ледяным выражением лица после премьеры наотмашь избивает словами, произносимыми негромким, спокойным тоном, этого выскочку, комментируя ситуацию с плагиатом в целом, и каждый промах постановки и исполнения, в частности.
Особое негодование вызывал тот факт, что этот прохиндей ухитрился протолкнуть свою опереттку на сцену Большого Театра. Где это слыхано – чтобы водевильчик, и в Большом Театре!? Как? Невероятно, как низко пала московская сцена!

Нет, когда Маэстро демонстрирует свою блистательную, невероятно смелую по замыслу постановку в Мариинке – это, разумеется, дань уважения и признание незыблемого авторитета Мастера. Кто бы еще мог решиться поставить произведение, сотканное из волшебной мистики и фатализма Метерлинка и экзистенциализма и тихизма Стоппарда, сведя противоположности в совершенный парадокс, перемолов сухие строки пьес в сверкающий слогом монумент либретто, и безупречным строем блистательной партитуры. Да, мюзикл. Но необыкновенный. Грандиозностью замысла и тонкостью воплощения способный заткнуть за пояс немалое число авторитетных постановок опер. Открывающий новую страницу в оперном искусстве.

А этот то пигмей с именем, произнесение которого в истинных театральных кругах равносильно осквернению, куда? И главное, с чем?
Филипп снова ткнул в фото, немедленно распухшее во всю ширину экрана. Без сомнения, на фотографии афиша на стене Большого Театра. Название произведения, имя негодяя, и ниже - вот эта строка преткновения. «По мотивам пьес Метерлинка и Стоппарда». Как он посмел украсть его замысел, на что он рассчитывал? Кто ему помог? Мало того, что он все опошлит и низведет к жутчайшей банальности, он еще и бросит тень на великого Маэстро! В этом весь смысл его авантюры?

Лихорадка отпустила мэтра только лишь в квартире в доме по адресу Большая Бронная, 34. Немногословный Станислав, приходившийся, кажется, каким-то дальним родственником Пете, закатил чемодан в прихожую, вытянул из внутреннего кармана куртки билет на премьеру и, вручая его, коротко напомнил о времени, когда он заедет за Филиппом Иосифовичем. Не оборонив более ни слова, Станислав покинул квартиру, прикрыв за собой дверь.
Странный тип с тяжелым лицом и безразличным взглядом. Такой может оказаться кем угодно – от слесаря до санитара клиники для душевнобольных, или же вовсе закоренелым бесчувственным душегубом.

Буквально несколько часов идея инкогнито посетить эту с позволения сказать премьеру, произведя фурор лишь по окончании перфоманса, так эмоционально и убедительно высказанная Петей, казалась Филиппу Иосифовичу столь блестящей и необыкновенно привлекательной. Настолько, что он немедля воспламенился, и пылая справедливым негодованием, принялся собираться в путь. Благо что Петя ухитрился позаботиться и билетах на Сапсан до Москвы, и на Ночной Экспресс обратно, и о трансферах меж вокзалами и квартирами. Идею забронировать номер в московской гостинице он отверг, предложив соблазнительный вариант пребывания в квартире в доме напротив Патриарших Прудов, которая временно пустовала и в которую Петя благодаря своим московским связям мог обеспечить доступ. Петя проявил максимум заботы и терпения, помогая Маэстро собираться в дорогу.

А сборы были непростыми. Маэстро долго и мучительно подбирал гардероб и аксессуары в поездку. Ему приходилось решать сложнейшую задачу. Выглядеть эффектно, но при том неброско. Так, чтобы ни у кого не зародилось даже тени подозрения, что Маэстро уделил подготовке к участию в мероприятии хоть сколь-нибудь особенное внимание. Поэтому Patek Philippe были возвращены обратно в коробку, а запястье мэтра охватил браслет сдержанных Piaget Dancer Vintage, а поверх костюма надето скромное темно-синее пальто классического кроя от Burberry.
В тот момент Филипп Иосифович чувствовал себя во всеоружии, готовым к встрече с городом сотен пузатых куполов, неуместной архитектурной эклектики, театральной бездарности, ордынского наследия, мешанины топонимов и путаницы путей.


Глава III. Блуждания во тьме.

Вытянув вперед руки и растопырив пальцы, маэстро мелкими шажками пробирался сквозь кусты. Зрение отказывалось отличать предметы от теней, ими отбрасываемых. По этой причине минутой ранее Филипп Иосифович пребольно шандарахнулся лбом о наклонный ствол дерева. Впрочем, минутой ли? В спутанном сознании маэстро мучительно формировалась мысль о том, что время течет как-то не так.

Наконец, мэтр выбрался на ровное место, и тут до него дошло, что ему отчаянно хочется сделать пи-пи. Он продвинулся еще на несколько шажков и уперся в тыл какого-то памятника. Распахнув полы пальто и расстегнув ширинку, Филипп Иосифович со сладострастным стоном принялся изливаться на темный гранит постамента, машинально отметив, что один из рукавов пальто изрядно надорван. Пытаясь разглядеть масштаб бедствия, он выпустил из руки полу, и она запахнулась. Звонкое журчанье сменилось глухим, едва слышным стуком струи о плотную ткань. Филипп Иосифович поспешил вновь отдернуть полу, да так, что последние капли струи оросили рукав. В голове внезапно полыхнуло:
Regnava nel silenzio
alta la notte e bruna...
colpìa la fonte un pallido
raggio di tetra luna...
quando un sommesso gemito
fra l'aure udir si fè
ed ecco su quel margin, ah!
l'ombra mostrarsi a me...Ah!
Неуверенной походкой маэстро обошел памятник и, задрав голову, взглянул статуе в лицо. Затем перевел взгляд на фасад основания, где было выбито имя.
- И ты, Блок!
Будь проклята эта Москва! Лоб саднило.
Однако то, что пространственно-временной континуум возвращает себе непрерывность, пусть и несколько синкопически-диссонантную, рождало в душе Маэстро надежду, что все возвращается на круги своя, и даже вызывало проблеск робкой радости.

Присев на лавку слева от памятника, он принялся восстанавливать в памяти последовательность событий, заодно оценивая масштабы ущерба. Одежда и обувь были испачканы, рукав пальто продран, пола сыра. Утеряны кашне, телефон, часы, ручка – Caran d’Ache, заправленная, разумеется, чернилами Diamine, портмоне с обратным билетом, наличностью и карточками, и паспорт. В карманах чудом остались лишь простенький малоформатный блокнот, с обыкновенным неброским серебряным тиснением на обложке и страницами бумаги ручной выделки, и пластиковый флакон с таблетками, кои он уже опасался употребить, хотя нужда была чрезвычайно велика. К приобретениям относилось лишь видавшее виды кепи, которое он обнаружил у подножья лавки, наступив на него. Ах, а ведь стоило только прислушаться к голосу интуиции днем…

… Днем, устраиваясь в квартире, Филипп Иосифович вдруг почувствовал себя крайне неуютно. Словно холодный спазм охватил брюшину. То ли оттого, что интерьер квартиры – весьма пристойной, с высокими потолками, - излучал холодность, а обстановка была на удивление скупой и разрозненной. То ли от вида из окна: пейзаж, сложенный из прямоугольника пруда, окаймленного аллеями и окруженного стенами зданий, под косой ретушью дождика показался бесформенным и на редкость унылым. А может быть, по иной, неизвестной пока причине. Но итогом было смутное беспокойство и отчетливое неудовольствие. Странно, но хмурая погода в Петербурге, которой город славился, на него никогда таких настроений не навевала. Впрочем, путей отступлениями от замысла Маэстро не видел.

Некоторое время Филипп Иосифович пребывал в тягостных раздумьях: стоит ли выйти и пообедать в ближайшем заведении, которое покажется достойным или хотя бы сносным, или же заказать еду на дом, воспользовавшись услугами консьержа. Наконец, сочтя разумным оставаться как можно дольше вне поля зрения публики, он сделал звонок. А перед приемом пищи употребил свою волшебную пилюльку, так благотворно влияющую на настроение. Вытряхивая из пластикового флакона таблетку, мэтр обнаружил, что она – предпоследняя. Так, а куда он засунул новый флакон, за которым специально возвращался в квартиру Петя? Да вот же он. Пожалуй, нужно с собой на всякий случай взять и его.
Ощутив прилив гармонии и умиротворенной бодрости, оставшуюся часть времени Маэстро потратил на бесконечные звонки, изводя помрежиссера, руководителя постановочной части, дирижера и даже главного костюмера, пытаясь по телефону управлять буквально каждым их шагом.

Наконец, наступил решительный момент. Тщательно оглядев в последний раз свое отражение в зеркале и не найдя изъянов, Маэстро проверил содержимое карманов, и, наконец, шагнул за порог. Станислав ждал его в парадном, болтая о чем-то с консьержем. При появлении Филиппа Иосифовича он тут же умолк. Впрочем, стоило Маэстро поравняться со Станиславом, как тот отрывисто прогнусавил:
- Вы, это, ключ, пожалуйста, консьержу оставьте… тут такие правила для квартирантов… когда вернетесь за вещами, он вам выдаст.

Маэстро удивленно пожал плечами, но ключ передал. Сидя на заднем кресле скромной Камри, Филипп Иосифович молча разглядывал сквозь дверное стекло Москву. Меж тем авто, следуя неспешному потоку, преодолело участок Тверской до Бульварного кольца, свернуло у сквера, из глубин которого выглядывало довольно уродливое, на вкус Маэстро, здание кинотеатра «Россия», на Страстной бульвар, там промариновалось в облаке выхлопных газов собратьев по пробке, почти ползком прокрадываясь к Петровке, куда уже резво нырнуло и бодро зашуршало шинами мимо пролетавших за стёклами Высоко-Петровского монастыря, бывших усадеб Кирьякова и Губина, мимо усадьбы Воронцовых. устья Столешникова переулка с часовенкой сбоку, мимо Петровского пассажа и Дома Депре, мимо седловины Кузнецкого моста и здания ЦУМа, и вот – поравнялось с боковым фасадом Большого Театра. Неприятный Станислав напутствовал Филиппа Иосифовича, прежде чем тот покинул салон:
- Я тут, это, отъеду по делам. Вы, это, не беспокойтесь, я вернусь как раз перед концом.
- Я могу задержаться. – заметил Маэстро.
- Это ничего, я подожду. Вы, это, как выйдете – звякните, я вас подберу.
Филипп Иосифович мысленно возмутился: «Я тебе что, щенок какой-то, что ты меня подбирать будешь?», но внешне никак это не выразил, лишь кивнул в ответ.
Прежде чем двинуться к входу в Большой Театр, Маэстро закинул в рот таблеточку, аккуратно выбросил опустевшую пластиковую упаковку в ближайшую урну, заодно ощупав в кармане новый, не начатый еще флакон.

Невзирая на то, что сумерки уже пали на город, подбирался он осторожно, опасаясь раннего опознавания своей персоны. Тревога его по этому поводу оказалась напрасной. С тенью затаенного огорчения он должен был отметить, что никто в этой Москве его не признает, и меры предосторожности несколько излишни.

Меж тем следовало поторопиться – представление должно было начаться с минуты на минуту. Филипп Иосифович не глядя протянул билет на входе, сам же всматриваясь в глубину холла. Он было уже сделал шаг, не дожидаясь возвращения билета в свои руки, как услышал удивлённый, пронизанный ноткой недоумения голос билетера: «Постойте… а вы на что идете? и куда? что это за билет?». Маэстро обернулся к билетеру – на лице женщины читалось негодование, все более отчетливо проступающее сквозь выражение озадаченности. Потрясая билетом, она вопрошала: «Что это такое, я вас спрашиваю, что вы мне суете?». Филипп Иосифович сдержанно, с достоинством произнес: «Это билет. На премьеру. В нем же написано».

- На какую премьеру?
Маэстро едва сдержал раздражение:
- На сегодняшнюю. Да что с вами такое?
- Нет сегодня никакой премьеры.
Тут пришла очередь озадачиться самому Маэстро.
- Как это нет? – тут он взглядом нашел афишу.- Вот, смотр…
И тут мэтр осекся. На афише внутри здания значилось «Джакомо Пуччиини. Тоска». И одной из дат был сегодняшний день.
- Как же так? Неужели отменили? А почему не предупредили?
- Извините! Репертуар утвердили перед началом сезона. И опера Пуччини на этот день была поставлена в расписании именно тогда. А билет ваш ненастоящий! Я сейчас охрану позову!
Филипп Иосифович пришел в полное и совершеннейшее смятение. Лицо его дрогнуло, теряя выражение благообразной величавости, а в ногах произошла шаткость. Раздираемый противоположными импульсами, он по инерции порывался двинуться дальше, в направлении гардероба, и одновременно метнуться прочь, из театра. В итоге он застыл на месте, дрожа всем телом и лишившись дара речи. Из этого паралича его вывел голос второго билетера, подошедшей на шум.
- А я вас узнала!
Конфуз. Скандал. Гибельная трагедия.
Тут маэстро буквально выкрикнул:
- Нет, вы ошиблись, это не я! – и бросился вон, едва не сбив с ног запаздывающую на оперное представление парочку.
Трудно сказать, явилось бы ему утешением в тот момент продолжение разговора между билетерами, если бы ему довелось его услышать.
- Да кто же это?
- Да это же новый запасной тенор, ты разве не узнала? Из Екатеринбурга на днях выписали. Какой же он чудной!

Меж тем Филипп Иосифович, отбегая от театра, поймал взглядом другую афишу, снаружи. Ту самую, что была на фотографии, присланной среди прочих материалов, Петей. Только на афише было вовсе не то объявление, что на фотографии. Отойдя к кустам, маэстро достал телефон и полез проверять в чате ватсапа. Чтобы обнаружить, что все Петины сообщения из чата исчезли.

Оторопело разглядывая экран, Маэстро пытался сообразить, что же делать дальше. Наконец, он набрал номер Станислава. Чтобы услышать в ответ «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Тот же самый ответ он услышал при попытке звонка Петру. Тут он обратил внимание на несколько фигур, появившихся на освещенном крыльце здания театра. Ему показалось, что на них форменная одежда. В голове полыхнуло: «это за мной». Маэстро, неуклюже, согнувшись в три погибели, принялся ретироваться, укрываясь за кустами от взглядов и света фонарей. Лишь удалившись к самому краю сквера, он позволил себе отдышаться. Едва попадая пальцами в виртуальные кнопки, он принялся вызывать такси.

…Грозно сверкающее мутно-оранжевым цветом, перекошенное небо изливало вниз яркие потоки темноты, а над головой нависла под невообразимым углом стена дома, утыканная балконами. Маэстро оглянулся, едва не потеряв при этом незначительном движении равновесия, и встретился взглядом с темным незнакомцем, чьи очи сверкали всеми огнями Святого Эльма. Филипп, содрогнувшись всем телом, отшатнулся к стене, вжимаясь. Темный незнакомец приближался, пожирая режиссера чудовищным взглядом. Маэстро закрыл глаза, но синеватые всполохи, что роняли светящиеся жгуты, вываленными языками вьющиеся из глазниц монстра, проникали сквозь сомкнутые веки.

Вдруг свечение ослабело. Открыв глаза, мэтр обнаружил, что темный незнакомец, миновав его, по ходульному, на длиннющих, едва гнущихся ногах, отмахивал дальше вдоль ущелья улицы. Зато через темную полосу дороги, расположившись у стены, опоясывающей зловещий замок, угрожающе таращащий зубцы башен, три фигуры тянули к нему густые, темные, шевелящиеся щупальца своих теней. Филипп Иосифович издал беззвучный стон и принялся, прильнув к шероховатой поверхности стены, перекатываться вдоль нее, прочь от этих чудовищ, пока на закатился в брешь проема между торцами соседствующих зданий. Там он отпрянул от холодного камня и, с трудом удерживания равновесие на мало того, что наклонной, так еще и качающейся под ногами темной поверхности, рванул сквозь пустошь двора. Буквально два шага – и земля вздыбилась, препятствуя бегству маэстро, совершила полный кульбит перед его глазами, а потом, притянув к себе, пребольно врезала по всему телу. Маэстро не без труда удалось освободиться из ее хватки, он совершил новую попытку убраться с этого проклятого места, но трюк повторился вновь. В этот раз мэтр успел заметить, как, прежде чему кувыркнуться, поверхность выбросила прямо под его ноги тонкий выступ, делая ему подножку.

Более Филипп не стал искушать судьбу и пополз, извиваясь всем телом, через вязкий мрак. Полз он бесконечно долго, так долго, что небо над головой миллионы раз сменило свой цвет, а галактики в глубине Вселенной – успели не единожды погибнуть и возродиться вновь. Он упорно полз через бесчисленные миры и нескончаемые измерения, и уже приметил тонкую полоску чистого белого цвета, сулящую освобождение. Но тут невесть откуда взявшаяся темная пропасть разверзлась у него над головой и тяжко пала всем своим антрацитно-черным весом на континуум, сминая его в сингулярность.

Глава IV. Воплощение самого большого страха?

… На задворках сознания маэстро брезжило прозрение насчет причин возникновения столь кошмарной ситуации, в которой он увяз, и виновников оного. Но сил напитывать гневом планы отмщения пока не находилось – ему приходилось тратить их все без остатка на борьбу с остаточными флуктуациями пространства и времени, и продумыванием плана вызволения из бедственного положения.
Что же делать? Он не понимал, где находится, и тем более – как выбраться к нужному дому. Он не знал, который сейчас час. Телефон пропал, а попытаться прибегнуть к помощи случайного прохожего, в таком-то виде – казалось ему просто невозможным. А тут еще эти аберрации зрительного восприятия, приступы головокружения и лакуны во временной последовательности событий. И сверх того ночной холод и боль – все тело болело, словно после избиения палками, и его сотрясала дрожь.

И тут Филипп Иосифович внезапно сообразил, где он находится! Памятник Блоку… Да это же Спиридоновка! А, пройдя по ней, можно выйти к Патриаршему переулку, то ли Большому, то ли Малому, а по нему - к пруду. А за прудом – дом, где он остановился. А в доме – его дорожный чемодан, где лежит немного наличности и еще одна банковская карта! Да, бумажную телефонную книжку он оставил дома, положившись на ту, что в телефоне. Но можно будет с помощью консьержа найти телефон Мариинки, а там уже через своего помощника получить необходимый минимум нужных номеров.
Обнадежённый своим открытием, он, нагнувшись, поднял с земли кепку, натянул ее на голову, свесив козырек до бровей, несмотря на крайнюю засаленность подкладки, задрал воротник пальто, поднялся с лавки и двинулся к тротуару. От острия стрелки, где сходятся Спиридоновка и Гранатный переулок, он повернул направо и зашагал вниз по улице, стараясь держаться затененных мест.

Историческая застройка – бывшие особняки вперемешку с доходными домами, - перемежалась с несуразными в этом окружении кирпичными дома советской постройки, для партийных чинов, там и сям торчащими среди строя старинных зданий.
Пройдя пару сотен метров, Филипп Иосифович почувствовал, как на него накатилось ощущение дежа-вю. Не такое, как от воспоминаний многолетней давности, когда он жил некоторое время в Москве, а по свежему, словно он тут уже проходил совсем-совсем недавно. Он принялся озираться. Вот справа – проход во двор. Во дворе - вкруг огороженные низким заборчиком, скудно освещенные газон и детская площадка. А вот слева – бывший особняк Зинаиды Морозовой, с эркером у левого края фасада и декоративной прямоугольной крепостной башней, с зубчатой оградой и округлыми башенками поверх - по правой его стороне. Странное, настойчивое ощущение, которое его память очевидными воспоминаниями подкрепить не могла, как не силился растормошить ее мэтр. И это вызвало приступ крайнего раздражения Маэстро. Он перестал оглядываться по сторонам и продолжил путь, обращая далее внимание лишь на таблички на стенах домов, чтобы не пропустить нужного переулка.

Тут тротуар вновь дрогнул под ногами, а до слуха Филиппа Иосифовича донесся неразборчивый шум, доносившийся словно через толщу воды. Он прислушался – но различить так и не смог, а потом шум стих. Нечто принялось происходить внутри самого Маэстро. Как будто кто-то чужой вдруг пробудился у него внутри и надсадно захрипел, да так, что мэтра пробил испуг. А потом этот некто, перестав хрипеть, голосом, страшно похожим на голос самого Маэстро, к совершеннейшему ужасу Филиппа Иосифовича, из глубин его чрева принялся весьма громко и донельзя фальшиво напевать:
Nighttime sharpens, heightens each sensation
Darkness stirs and wakes imagination
Silently the senses abandon their defences.

Маэстро, пораженный происходящим, пришел в совершеннейшее замешательство, да так, что едва не столкнулся вынырнувшим из-за поворота одиноким прохожим. Не будучи уверенным, что голос ему лишь прислышился, режиссер инстинктивно зажал рот рукой, заодно втянув из всех сил голову в плечи, и отшатнулся к стене. Прохожий, в свою очередь, с испуганным видом отпрыгнул от Маэстро, и, едва не перейдя на бег, поспешил удалиться. Потрясенный этой сценкой, мэтр и сам прибавил шаг, и едва не проскочив нужный поворот. Остановило его светящееся отражение в темном окне углового здания. Ярко-желтый квадрат с фигурными выступами посередине каждой стороны с красным загадочным узором в середине показался страшно знакомым, но вспомнить, где он видел такой, Маэстро снова не сумел. Подойдя поближе, он оглянулся, и обнаружил, что в поле зрения нет ни одной вывески, которая могла бы образовать этот отблеск. Он повернул голову обратно – отражение исчезло. Зато на глаза попалась табличка – «Улица Спиридоновка 30/1». Подчиняясь интуиции, Филипп Иосифович свернул в переулок, и обнаружил на следующем здании табличку с надписью «Большой Патриарший переулок, 3». А через несколько десятков шагов по этой же стороне - открылся Патриарший пруд.

Маэстро вывернул на аллейку вдоль берега пруда, что вела мимо каменного павильона, и неспешно двинулся в сторону здания за прудом. Нет, ему, разумеется, хотелось поскорее оказаться в квартире, чтобы заняться собой. Но променад он затягивал намеренно, пытаясь обдумать короткую речь, предназначенную консьержу. Надо отметить, что даже в юности ему не доводилось представать перед кем-либо в столь непрезентабельном, если не сказать в непотребном, виде. Особенно досадным было то обстоятельство, что необходимость как-то объясниться по данному поводу возникает в связи с такой крайне незначительной фигурой, как консьерж. Тут в голове всплыло бессмертное «же не манж па сис жур», чему Филипп Иосифович даже порадовался. Юмор и самоирония – признаки того, что к нему возвращается самоконтроль. По счастью, аллеи вокруг пруда были практически пустынны. Только правее, на противоположной стороне Малой Бронной, злачном ее отрезке, на тротуаре были заметны фигуры прохожих.
И тут его осенило – а ведь на связке с ключом от квартиры был и магнитный ключ от калитки в заборе, огораживающей двор! Как же ему попасть в квартиру номер 50? Пока он это обдумывал, ноги его уже принесли к решетке, загораживающей арку прохода во внутренний двор. А на ней он обнаружил домофон. Слава Богу!

Маэстро принялся жать на кнопки, пока не услышал немолодой женский голос, вопрошающий его насчет причины беспокойства. Филипп Иосифович, догадавшись, что, видимо, консьерж сменился, принялся объяснять в микрофон домофона, что ему нужно попасть в парадное, что он временный квартирант, и там для него на щите висит ключ в квартиру пятьдесят, и…
- Гражданин, вы с ума сошли? Нет здесь ключа!
- Ну как же? Молодой человек, что дежурил до вас…
- Гражданин, вы что, пьяны? До меня здесь дежурила Настасья Филипповна! Вы адресом не ошиблись?
- Подождите, мне Станислав сказал…
- Какой Станислав? Из какой квартиры?
- Ну, обыкновенный Станислав, на Хонде Камри. Но здесь он, кажется, не живет, он…
- Ну так идите к своему Станиславу, перестаньте трезвонить в фойе.
- Как вас зовут, простите? Не важно? Ну как же неважно… понимаете, у меня в квартире 50 остались вещи, я вам докажу, вы меня только пустите… нет, нет, я просто попал в беду, и мне просто необходимо попасть в квартиру, взять свои вещи, поверьте, я буду безмерно вам благодарен, не сомневайтесь… что? ничего у меня не заплетается, я просто утомлен… ну зачем же полицию, нет, не нужно, мне нужны мои вещи… нет, нет, было бы хорошо еще ванну принять и немного отдохнуть, но я не буду настаивать… нет, не отключайтесь! Пожалуйста, откройте, я вас очень прошу…
Маэстро беспомощно глядел прямо в глазок камеры умолкшего домофона. В голове царила пустота, а в душе – полное смятение чувств. Он ткнул еще раз в кнопку, а потом еще раз. Не дождавшись ответа, ухватился за решетку и попытался ее растрясти, затем, оставив эти бесплодные попытки, задрал голову вверх, оценивая, можно ли через нее перебраться, еще раз нажал на кнопку, затем снова ухватился за решетку, и тут-то был застигнут снопами света фар автомобиля, вынырнувшего из-за поворота с Ермолаевского переулка и остановившегося за его спиной.

Обернувшись, Филипп Иосифович обнаружил старого образца милицейский УАЗик, какие ему не доводилось встречать уже добрые лет двадцать. Неужели такие еще сохранились в Москве? Полицейский, словно выросший из асфальта за его спиной, как черт является из табакерки, небрежно козырнув, объявил:
- Лейтенант Александр Петров. Предъявите документы!
- Вы понимаете, похоже, документы у меня пропали, но в квартире…
- Так, проедемте в отделение.
- Ну зачем же в отделение. Я вам могу доказать…
- В отделение – для установления личности. Вы принимали алкоголь или наркотические вещества?
- Понимаете, товарищ Баширов, пардон, извините, оговорился… тут такая ситуация… Нет, конечно, осознанно я ничего такого не принимал, но я…
- Ладно, в отделении освидетельствуем, там и поймем. Что у вас за ситуация такая. Телефон, колюще-режущие предметы, огнестрельное оружие, взрывчатые вещества, наркотические вещества при себе имеются? Показывайте, что имеете при себе. Так, блокнот, какой-то препарат в пластиковом контейнере… Серега, звони консьержке, пусть понятой будут при изъятии, и еще кого-нибудь прихватит с собой.

… В тесном арестантском отделении УАЗика нещадно трясло. Маэстро пребывал в неудобной позе, с наручниками, застегнутыми на запястьях, зажатый в тесном пространстве заднего отделения полицейского автомобиля, между перегородкой в салон автомобиля, с небольшим решетчатым окошком, и вторым решетчатым окошком – на задней двери автомобиля. Там невозможно было даже ноги поставить нормально – под ними торчала запаска.
Маэстро снова и снова в приступе мазохизма прокручивал сцену задержания. Как из арки появилось несколько фигур, как полицейский показывал им контейнер, одновременно требуя мэтра подтвердить, что это тот самый флакон, что был извлечен из его кармана, как лейтенант тянул его за рукав, а Филипп Иосифович пытался вырвать руку из объятия полицейского, как на него с криком «сопротивление полиции» надевали наручники и заталкивали его в воронок. А помимо того, он снова и снова воспроизводил в памяти фразу, произнесенную из темноты арки каким-то молодым, похоже, мужчиной: «куда вы его? в Пресненское ОВД?», и все более проникался уверенностью, что голос этого человека невероятно походил на голос того консьержа, которого ему представил Станислав.
В отделении его провели мимо окошка дежурного, забранного прутьями, забросив тому лист протокола, через решетчатую дверь, а за ней завели в КПЗ, в свою очередь забранную решеткой. Одни решётки, одни сплошные решетки. Для человека, которому не доводилось ни разу в жизни быть задержанным полицейскими, и даже ни разу не выступать в качестве понятого, это было слишком.

Впрочем, Филипп Иосифович, не чувствуя за собой никакой вины, но испытывая лишь чувство нелепости и неестественности происходящего, да неудобства за свой вид, вскоре принялся обдумывать план действий. Первым делом нужно было позаботиться о связи, найти способ передать информацию в Петербург. Наверное, лучше всего связаться с Мариинкой, со своим помощником, а тот позаботиться о том, чтобы аккуратно известить персон, которые могут оказать помощь Маэстро в этой щекотливой ситуации. И непременно позаботиться, чтобы слух об этом происшествии не приобрел публичной огласки. Это могло быть самым страшным последствием из всех возможных.

Филипп Иосифович, торопясь не упустить минут наступившей ясности ума, принялся, что говорится, реколлектидь хиз майнд, все более проникаясь уверенностью, что произошедшее с ним явилось результатом злонамеренного заговора. Вспомнил, как в такси поторопился принять таблетку, хотя принял буквально пятнадцатью минутами ранее другую, и та не успела еще толком подействовать. Вспомнил, что руки тряслись так, что из флакона выпало на ладонь не одна, а две таблетки, но он не стал возвращать лишнюю обратно, а проглотил обе. Вспомнил, как машинально тогда отметил, что предохранительный пластиковый поясок на крышке флакона уже был сорван. Но замечание это проскользнуло лишь по краю сознания, охваченного спазмом ощущения трагичного камуфлета, случившегося в Большом Театре. Вспомнил, что вдобавок к адресу, забитому в приложении, зачем-то подсказал устно таксисту и номер подъезда, и даже номер квартиры. А вот момент, когда его начала накрывать тьма, он вспомнить не смог. Как и не мог понять, почему он тогда очутился в начале Спиридоновки, а не у дома 34 по Малой Бронной. Впрочем, это было не столь важно. Важно, что он вспомнил, кому принадлежит тот голос во дворе, что вопрошал полицейского чина о номере отделения, куда маэстро привезли.
Это был голос того молодого человека, которого мерзавец Станислав представил как консьержа. Картина заговора все более прояснялась. Оставалось прознать, кто же был инициатором. На ком это замыкалось – на тех персонажах, что выступили в этой сцене, или же за их спинами был некто еще, оставшийся за кулисами событий? Но он это непременно выяснит, и тогда держитесь!

От размышлений его оторвал звук громкого разговора у окошка дежурного. Мэтр вслушался:
- Чего там? Телевизионщики?
- Ага. Там от Москвы 24 маячат, еще кто-то, а РТР целую мобильную студию пригнали… говорят, у нас тут знаменитость поселилась.
- Кто? Этот нарик, что режиссером себя называл? Чего, и правда выходит, режиссер? Эй, слушай, а откуда они узнали? Ты телевизионщикам звонил? И мы не звонили!
Филипп Иосифович в приступе отчаяния комком вжался в покрытый облупившейся салатовой краской угол камеры и охватил голову руками.


Глава V. Камуфлет и его последствия.

Потоки соленой воды струились с эластичного костюма – Филипп Иосифович слишком резко поднялся из небольшого бассейна для флоатинга, размерами ненамного больше обычной ванны.
- Тише, не поскользнитесь! – предупредил Александр Борисович, гуру экзистенциальной терапии, - Полотенце вот здесь, все необходимое для омывания тела – в кабинке для душа. Оденетесь – подходите в гостиную.
… Разлив улун в простые, но изящные фарфоровые чашки, стоявшие на чабане посреди столика, Александр Борисович отставил округлый чайничек из набора для Гун Фу Ча в сторону и жестом предложил Филиппу Иосифовичу отведать напиток.
В свою очередь взяв чашу и отпив маленький глоток, он вежливым, но все же с интимной ноткой душевной близости, голосом, укоризненно осведомился:
- А что же вы, Маэстро, не указали мне на одно важное обстоятельство? Понятое дело, что мы задали исходный пункт, предпосылку тому, чтобы открыть напластование персональных страхов, привязанных к личине – публичной стороне личности. Тот мех, что наружу.

Тут он сделал новый глоточек, прежде чем продолжить:
- Но вот эти темные провалы, первый из которых еще в такси, между которыми происходили фантасмагоричные сцены – меня крайне обеспокоили. Вы что-то важное не упомянули. А ведь вам говорил – это не праздного любопытства ради. И что в итоге – вы провалились в темное пространство экзистенциальных страхов, не имея под рукой надлежащего символа в качестве спасательного круга. Мы не собирались нырять сейчас к этому уровню. Это был настоящий камуфлет! К нашему счастью, это окончилось достаточно благополучно, и вы там каким-то чудом не увязли. Так что это было? Я бы предположил бэд трип. Судя по некоторым оборотам истории, которая воспроизвелась в вашем воображении. Хоть вы и уверяли меня, что не употребляли и не употребляете галлюциногенов.
- Ну, я не придал сейчас значение. Хотя, конечно, тогда все выглядело иначе, но сколько уже лет с того момента прошло. Да, одна дурная шутка приятеля. В итоге - вэри, вэри бэд трип. С тех пор, конечно, бывшего приятеля. Ну и отец потом позаботился, чтобы я пару недель провел под наблюдением психиатра в одном довольно скучном заведении. Честно, я просто позабыл об этом. Вот совершенно. Ну и потом – вот та таблеточка, что вы мне дали перед этим путешествием…
- Филипп Иосифович, дорогой, это было обыкновенное плацебо! Обыкновенный символ.
Теперь пришла очередь Маэстро выразить укоризну:
- А я ведь поверил, шельмец вы эдакий! Тем более, когда после этого погружаешься в мир, который измышляет сам себя, да так, что тебя крутит и швыряет с размаху на гребенку обстоятельств.
- Маэстро, мы мудрее самих себя. Вот взять скажем то, что вы там напевали, в своем сне… Насчет фрагмента из «Лючии де Ламмемур» сейчас предположения высказывать не возьмусь, а вот насчет «Призрака Оперы»… подумайте, что там такого могло быть такого, что именно ее вспомнили, к тому же вот таким странным образом. Не приходит в голову догадок или ассоциаций?
- Честно говоря, пытаюсь сообразить, но… видимо, я не до конца понимаю ваш метод.
- Ну хорошо. Вспомним сюжет. Только – сюжет романа. Что там происходит вначале? Чем занимается труппа?
- Ну, они ставят оперу, кажется, «Фауст».
- Именно! Внутри одной невероятной истории – другая, на самом деле более экзистенциальная и еще более невероятная! И ваше наблюдающее «я» это обнаружило и подало вам об этом знак. Внутри вашего сна! Указывая на характер происходящего, а именно – что это постановка!

Александр Борисович, вскочив на ноги, принялся с торжествующий улыбкой на устах расхаживать по гостиной, вещая, словно пророк:
- Вот спрашивали меня, когда пытались передать свои ощущения – нужно добиваться как-можно более полной передачи ощущения, а я вам ответил – нет, не нужно. Описания достаточно. В нем есть необходимое – знаки, а суть… суть нами непостижима. Вы должны меня понимать: суть не в знаках – она за знаками. И частокол знаков насколько на нее указывает, настолько же ее от нас загораживает. Но дело в том, что мы не можем прикоснуться к самой сути, мы даже вынуждены именовать ее с помощью еще одного знака – слова «означаемое», чтобы обозначить хотя направление на нее, чтобы ввести в наш знаковый мир. Без знаков для нас нет сути, без названия предмета «стол» перед нами нет стола, а есть невесть что. Непонятное, бесполезное в своей неинтеллигибельности. Ибо не представлено в нашем мире своими свойствами, а что оно нам без наименований свойств? «Зачем тебе Гекуба»?

Тут гуру замер на месте, обернувшись в сторону Маэстро, но глядя сквозь него в вечность, задрал указательный палец руки вверх и особо торжественно изрек:
- Но это все мы говорим о своеобразной метафизической и лингвистической статике. Незыблемой установленности зафиксированных вещей. Другое дело – динамика. В сам момент первичного речевого акта, не столь важно, письменного ли, устного ли, когда происходит движение знаков языка, своеобразная стяжка между знаком и сутью, представленной в наше мире точкой «означаемого» на горизонте воспринимаемого нами, наливается упругостью движения, и это натяжение, ограниченное другими знаками контекста высказываемого, мы и можем ощутить, и почувствовать вес этой непостижимой сути, что тянется по этой подвижной, эластичной, легко смещаемой стяжке, которая с необыкновенной простотой может перескочить с одного знака на другой, представленный в качестве заместителя, своего рода синонима, но сам момент втягивания сути за собой дает нам вот то самое ощущение познавания… Это как вглядываться в темноте – прямой взгляд ничего не различит, все сольется, но периферийное зрение способно даже в кромешной тьме уловить движение. И…
Тут Александр Борисович осекся, поймав на себе холодный, изучающий взгляд Маэстро.
- Простите меня сердешно, уважаемый Филипп Иосифович. Грешен – увлёкся. А меж тем это время, которое мы должны целиком посвятить вам. Я готов взамен предоставить дополнительные пятнадцать минут… а, вы не можете? Ну что же, давайте за оставшееся время все-таки пройдемся по одному важному моменту.

Вернувшись за стол, он потянулся к чашке с остывшим уже чаем, пригубил ее, чтобы убедиться в том, отставил окончательно в сторону и, подбирая слова, осведомился:
- Вот мы с вами, создавая экспозицию, населили ее воображаемыми персонажами с придуманными именами, и город придумали. Но в итоге имя одного-единственного персонажа вы так ни разу и не произнесли, зато город превратили в Москву…
- Разве вам не доводилось от кого-либо слышать эту историю?
- Доводилось, Филипп Иосифович. Но я бы предпочел не опираться на слухи, а услышать вашу версию.
- Пожалуйте. История давняя, достаточно известная в наших узких театральных кругах. Один молодой человек, взбунтовавшись против диктата собственного отца, указывающего, как ему каждый шаг на общем, семейном по сути поприще, решил в знак протеста покинуть родной город и отправиться в восточную столицу страны. Более того, он выбрал для реализации своих планов работу на того человека, к которому его отец испытывал особо «теплые» чувства - именно так, в кавычках. Впрочем, это было меж ними взаимным. Тот человек в разговорах с молодым человеком высоко оценивал его способности и обещал всемерную поддержку становлению его таланта. Молодой человек фонтанировал идеями, и упорно работал над их воплощением, отказывая себе в сне и отдыхе.

Тут Маэстро прервал речь, принявшись разглядывать на стене большой лист, на котором был изображен желтый квадрат с четырьмя выступами – из середины каждой стороны, и сложным узором рубиновых пятен внутри - вокруг фиолетового круга посередине квадрата. Александр Борисович не торопи мэтра, продолжая молча демонстрировать, что он со всем вниманием готов к продолжению.
- На что рассчитывал молодой человек? Что ему обеспечат поддержку хотя бы для того, чтобы утереть нос его отцу. Но когда работа подошла к финалу – тот человек выбросил его как одноразовый использованный предмет. Это – вместо обещанного указания соавторства. Более того, тот человек немедля принялся распространять слухи о бездарности молодого человека и крайней неблагодарности с его стороны, указав их как причину отвержения. С добавлением в виде десерта: «яблоко от яблоньки недалеко падает». Как видите, он выбрал другой сценарий мести, который почему-то не пришел в голову молодому человеку. И пришлось амбициозному молодому человеку вернуться обратно, уже с подмоченной репутацией и страшной степенью разочарования и в окружающих людях, и в самом себе. Идти на поклон к отцу, а, как вы понимаете – это было мягко говоря непросто и не безболезненно. Кстати, молодой человек жил в Москве в комнате квартиры одного из домов, расположенных в окрестностях Патриарших прудов. У приятеля, который служил в Театре Сатиры. А потом, много позже, когда тот человек умер, жена его слезно просила уже немолодого молодого человека приехать на похороны. И он приехал. Слова дурного о покойном не сказал, только хорошее, но имени его ни разу не произнес, одни лишь эпитеты.

- Ладно, на сегодня, пожалуй, все. Мне пора собираться. Кстати – это ведь мое? – указывая на янтру на стене.
- Да, разумеется. Но пользоваться ей не следует. Я туда не включил кое-что, что помогло бы избежать камуфлета, поскольку вы меня не осведомили.
- Я заберу на память. – и направился к выходу.
Гуру, сняв лист со стены, проследовал за ним в прихожую.
- Кстати, Александр Борисович, вот тот странный звук, я тут подумал…
- Да, Филипп Иосифович, верно вы подумали. Нужно сделать настоящую депривационную камеру, с крышкой. Чтоб никакой звук снаружи не проникал.

Гуру терпеливо дождался, пока Филипп Иосифович обуется и накинет пальто, и протянул лист, глядя в глаза Маэстро с затаенным выражением.
Маэстро улыбнулся и достал из внутреннего кармана пачку купюр. Александр Борисович подхватил ее небрежным жестом и отнес к стоящему в глубине прихожей комоду, затем вернулся.
- Что, даже не пересчитали?
- Ну что вы, Филипп Иосифович! Главное в наших отношениях – доверие.
- А если я ошибусь?
- А вы не ошибайтесь, - с улыбкой парировал гуру.

Филипп Иосифович набрал телефон водителя и дал ему короткое указание. Выходя на улицу, ощупал сквозь подкладку внутреннего кармана пальто конверт с билетами на свою премьеру, которые так и не вручил Александру Борисовичу.
Усмехнувшись, он подумал, что не настолько уж и предусмотрителен носитель высоких истин, если ему не пришло в голову, что все его манипуляции прекрасно видны в зеркале на стене прихожей, даже когда он спиной к собеседнику. Если, конечно занять правильное место. А то, которое занял Маэстро, позволило ему наблюдать, как гуру, прежде положить пачку в ящик комода, на ходу ловко развернул купюры нешироким веером, пересчитывая, очевидно, корешки взглядом, и быстро сложил обратно отработанным жестом картежного шулера. Благо купюры были как на подбор свеженькие - хрусткие и твёрдые.

Выйдя сквозь решетчатые ворота внутреннего двора апартаментов, что за Московским вокзалом, он двинулся к проезжей части Миргородской улицы, оставляя за спиной полоску заката под выстланным серым войлоком туч небосводом.

Остановившись, он достал телефон. Надо сделать одно дельце, прежде чем сесть в автомобиль. С усмешкой подумал: «Вымышленные персонажи…. долго откладывал я эти дела. Но надо начинать. По порядку. И начнем мы с малого».
- Лёва, привет, как поживаешь? Да, и я, твоими молитвами, разумеется. Я вот о чем. Тот малой… я имею ввиду того молодого человека, Петра. Да, верно, Плотникова. Так ты хотел моей точки зрения? Тут все просто – уверен, что его следует перевести на передовой фронт журналистики – освещать новости ЖКХ. Да. А потом, если сам не сбежит, через пару-тройку месяцев выпнуть из редакции. С черной меткой. А что такое? Ты хотел моего мнения, так вот оно. Надеюсь, ты все верно поймешь… о, ценный сотрудник? Лёва, ты знаешь не хуже меня, что незаменимых нет. Есть легко заменимые и есть трудно заменимые. И есть мы с тобой – те, кто способен не позволить себя заменить. Ладно, пока… и не забудь о премьере, жду тебя непременно! И чтоб без камуфлетов, как штык!
Это сообщение отредактировал Horizen8 - 29 дек 2024 в 15:33