— Нет-нет-нет, старик, и не проси! — рыбка решительно замотала головой из стороны в сторону. — У магии тоже есть законы, и нарушать их нельзя: будет только хуже. Рыбак набычился и стоял на месте, комкая драную шапку. — Да пойми же, темнота, — умоляюще пробулькала рыбка, — нельзя столько магии так часто применять в одном и том же месте! Нарушается вселенское равновесие — сам видишь, что с погодой творится на этом участке берега. Ты своё положенное число попыток истратил, вот и разгребай теперь, что наворотил. Старик продолжал стоять и молчать вежливо, но очень красноречиво. — Ну хорошо, — сдалась рыбка, не выдержав старческого взгляда исподлобья. — Самый-самый последний раз. Даже из воды больше не выгляну. Чего, ты говоришь, она хочет? — Хочет быть владычицей морскою, — нараспев заговорил старик, — чтоб сидеть ей в окияне-море... Вдруг дед осёкся, в сердцах швырнул шапку оземь и тяжело опустился на кусок плавника, выкинутый морем на берег. — Чтоб ей, заразе, не сидеть в море, а лежать. На дне. И поглубже, поглубже. Чтоб не вылезла до скончанья времён, — озлобленно зачастил рыбак. — Господи-и-и, как же она мне надоела! Вздорная. Ленивая. Уродливая. Ещё и кривая на правый глаз. Где была моя голова, когда я на эту хибару, её приданое, польстился?! Государыня рыбка, не вели казнить, но... нельзя ли мне... не прими только в обиду... в общем, это... — старик набрал воздуха в лёгкие, зажмурился и выдохнул: — Новую старуху! — Лучше б новую голову захотел напоследок, — съязвила рыбка, нервно косясь на потемнелый горизонт. — Попросил бы сразу — и волшбу тратить попусту не пришлось бы, и результат был бы яснее. А теперь чур меня не винить, если что не задастся, я тебя честно предупреждала! Нелинейные, понимаешь ли, эффекты... — Да пущай хоть какие фекты, только б моего аспида в юбке в преисподнюю занесли! — чуть не заплакал старик. — А мне чтоб с другой век доживать. Чтобы она той, старой, противоположностью была! Рыбка закрыла глаза и напряглась, держась за голову передними плавниками. Над ней закружилась, всё увеличиваясь в размерах, шаровая молния; тьма вокруг сгустилась так, что хоть ножом режь. Впрочем, огненный шар вскорости рассосался, но, понятно, светлее не стало. Небо полностью затянуло мутной чернотой, грязные клочья пены срывались с верхушек волн и, подхваченные неистовым ветром, размазывались по береговому песку. Старик долго всматривался в мельтешение волн, но разглядеть рыбку так и не смог. Бросив последний взгляд на море, он развернулся и поплёлся домой, исполненный тревоги и надежды одновременно. Серую фигуру на пороге дома он увидел издалека. По мере приближения из вечерних сумерек медленно выплывали знакомые контуры: согбенная спина, злое морщинистое лицо с надоевшими за много лет чертами, но чем-то отличное от старого, скалка в руке, кривой левый глаз...
На краю Ойкумены (первый внезачётный подвиг Геракла)
— Как ты сказал? Антей? — переспросил Геракл. — Я два раза не повторяю, — отрезал великан. — Для чего ты следуешь этим путём? — У меня есть поручение, — миролюбиво ответил герой. — И я должен его выполнить. — Какое поручение? — Почему я должен тебе отвечать? — Потому что таков порядок, о не по росту дерзкий человек! Геракл опустил веки и глубоко вздохнул. Больше всего на свете он не любил, когда какой-нибудь здоровяк начинал строить из себя большое начальство. — Ты хозяин этих мест? — Хм... Ну, можно сказать и так. Геракл сделал ещё несколько вдохов и выдохов, чтобы справиться с нарастающим раздражением. Он знал, что это чувство в любой момент может вырваться наружу, и тогда волна слепого необузданного гнева сокрушит всё на своём пути — как это бывало уже не однажды. — Я ищу священное дерево. Оно должно быть где-то здесь. Меня устроит пара плодов, я не причиню ему... Резкий порыв ветра взбил пыль на дороге, и тут же вокруг героя угрожающе зашумели деревья. — И ты так просто говоришь мне об этом, несчастный? — взревел Антей и сжал узловатые пальцы в громадные кулаки. — Прочь отсюда! Прочь, пока жив! Геракл до боли в скулах сжал зубы. В глазах уже плавали чёрные круги — верный признак приступа ярости. — Не для того я добирался до самого края Ойкумены, чтобы выслушивать оскорбления, — тихо заметил он, поднимая взгляд на великана. — Хм, хм... Судя по твоим словам, ты забрался значительно дальше, чем думаешь, — насмешливо прогудел Антей. — Только поэтому ты ещё жив. Я не собираюсь убивать по недоразумению. Возвращайся в свои места. Такие как ты недостойны даже стать перегноем для Великого Древа, посаженного Создателем Всего. Прочь, человечек, прочь! Геракл почувствовал, как внутри него рвутся последние путы, сдерживающие гнев, и сделал шаг навстречу обидчику...
...Чёрная пелена, застилавшая глаза, начала понемногу рассеиваться. Оказалось, что герой стоит посреди большого круга сухой, омертвелой почвы и из последних сил удерживает на вытянутых руках изломанное тело своего противника, прислушиваясь к затихающему «хм... хм... хм...» Наконец великан закряхтел, изгибаясь в агонии, еле слышно протянул «хммм...» и обмяк. Геракл со стоном швырнул останки на землю; в наступившей тишине раздался громкий хруст — словно с высоты сбросили вязанку хвороста. На ветках не шелохнулся ни один листок, молчали птицы, стих даже ветер, бивший до этого в лицо чужаку. Казалось, лес отдаёт последние почести своему хозяину. Никогда прежде Геракл не встречался с подобной невероятной мощью — настолько неиссякаемой и настолько чуждой. Казалось, он боролся со стихией иного мира; если бы не божественный ихор в жилах героя, задействованный с самого начала схватки, могучие мышцы не выдержали бы напряжения. А он так и не узнал имя этого существа. Антей? Или Энтей? Может, даже Энт. Нет, всё-таки Антей. Хотя кто теперь знает... Немного отдохнув, Геракл оттащил тело к огромному дубу, прислонил его спиной к стволу и двинулся вперёд — сквозь злобный шум и шёпот листвы.
— Дурачина ты, старик, простофиля! — чуть не заплакала рыбка. — Пошто захотел ты такого, что я не могу сотворить?! Лишь одно желание оставалось мне исполнить — и была бы я свободна, как автор до встречи с редактором, а теперь ещё тыщу лет ждать придётся... Следующая волна вместо того, чтобы раскатиться пеной по песку, изогнулась и пошла по кругу, над центром которого зависла в воздухе рыбка. Быстрый водоворот довольно скоро открыл глазу большую стеклянную бутыль, стоящую на донных камнях. Золотая чешуя блеснула огненным отсветом, рыбка взмыла вверх на пару саженей, преобразуясь на лету в каплю жидкого пламени, а затем нырнула прямо в горлышко бутыли. Через секунду оттуда высунулась красная рука, щёлкнула пальцами и спряталась обратно. Море неторопливо оторвалось от земли, а затем величавым потоком начало низвергаться в бездонный сосуд. Постепенно струя ускорялась, и не успел старик сглотнуть от удивления, как от моря не осталось и следа. Теперь вокруг расстилалась мутная серая пустыня, лишь кое-где виднелись груды мусора, обрывки рыбацких сетей и гнилые доски когда-то затонувших лодок. Пересилив страх, старик приблизился к бутыли и наклонился над ней. — Смилуйся, государыня... — начал он тоскливым голосом. — Обойдёшься! — глухо донеслось изнутри.
Чёт мне Иисуса Навина жалко стало )))) Вот что значит точная формулировка запрета
По идее, ветеранов поиска в Гугле требуемая точность формулировок смущать не должна. 8) А Навина жалеть незачем - ему в результате вся слава досталась. ;)
А тут - вы не правы ))) Напоминает анекдот. Мужик вытащил джинна из бутылки. Джинн : Загадывай желание!" Мужик : "Хочу чтобы у меня все было, деньги, любовь, женщины" Джинн : "Исполненно" Мужик глаза открывает - все соталось как есть. Задает вопрос "А где все то, что я загадал?" Джин : "Ты загадал, чтобы оно было. Так вот - все у тебя БЫЛО"
Я прав хотя бы потому, что его вспоминают и сейчас. А если б стену не разрушил - мало ли кто там тот Иерихон брал, кто их помнит - как и сам Иерихон... %) И спасибо! 8)
— Ну и как ты там? — спросил павиан, запрокинув голову вверх. Жирафа не ответила. Павиан вздохнул, влез на ближнюю пальму и повторил вопрос. Жирафа осторожно скосила вниз глаза и ответила: — Пока ничего. Привыкаю. Через секунду она почувствовала головокружение и быстро зажмурилась. — Так дальше продолжаться не может! — заявил страус и с отвращением поглядел на свой зад, из которого торчала грязная свалявшаяся метёлка. — Ещё вчера ты была втрое ниже. У тебя была очаровательная кремовая кожа, пока этот сопляк не спросил тебя о пятнах. У тебя, гиппопотам, были красивые мягкие пальчики, пока ему не почудились копыта. Что он сотворил со мной — сами видите. Что с этим засранцем делать будем? — Лупить, — лаконично высказался павиан и постучал мохнатым кулаком по ладони. — Лупить как саймонову зебру. — А толку? — горько вопросил страус. — Он слишком толстокожий. — Ну, если я пну... — пробасил бегемот и для наглядности топнул по сухой корке грунта. Земля дрогнула, и нога погрузилась в почву на несколько дюймов. — ...то он всего лишь отлетит на несколько ярдов и тут же полюбопытствует, какой ногой ты это сделал, с каким размахом и зачем, — возразила пришедшая в себя жирафа. — Да и нехорошо это: мальчик всё-таки не виноват, что его придумки сбываются. — Тогда прогнать, и подальше, подальше! — воскликнул страус. — Ну да, так он тебе и прогнался, — сказала жирафа. — Мы его единственные родственники; он будет таскаться за нами в отдалении по всей Африке, но мы в этом случае не сможем контролировать его фантазии. — Так что же делать? — спросил павиан, отпуская для тренировки щелбаны проползающей черепахе. — А нич... — жирафа на мгновение запнулась, когда порыв ветра качнул её голову, но тут же восстановила равновесие и продолжала: — Ничего не надо делать. Постараемся перетерпеть это бедствие, пока не повзрослеет. Ну, или пока эти фантазии его не... Впрочем, будем надеяться на лучшее. От слонёнка ведь не только беды: вспомните, какими по вкусу были дыни, пока он ими не заинтересовался. Павиан сморщился, плюнул в чашечку хищного цветка и почесал подмышку. — Оно-то так, но вдруг ему завтра взбредёт в голову придумать какого-нибудь... С неба донёсся дикий хохот; его взвизгивания и раскаты легко перекрыли голос обезьяны. Все задрали головы и терпеливо вслушивались, пока хохот не стих. Ещё через несколько мгновений послышался слабый всплеск — словно бревно упало в воду. — Ананси смеётся, — заметил страус, глядя сквозь деревья. — Значит, новый зверь появился. — Возле излучины на Лимпопо, — уверенно добавил гиппопотам. — С чего бы это, интересно? Паук давным-давно никого не лепил. — По-моему, это не Ананси. — Жирафа повернула голову и всмотрелась в какую-то точку поверх баобаба. — У него уже много лет как другие интересы. Если не ошибаюсь, это наш племяш заинтересовался новой проблемой и как раз спешит сюда. В подтверждение её слов кусты затрещали, и звери невольно подались назад. — Что у крокодила бывает на обед? — выпалил запыхавшийся слонёнок, выскакивая на поляну. Павиан, страус и гиппопотам недобро переглянулись и двинулись к нему; сверху на родичей одобрительно взирала жирафа...
...Когда за слонёнком сомкнулись ветви, жирафа повернулась к гиппопотаму: — Надо узнать, что это за "крокодил" такой. Вдруг слонёнок что-то опасное измыслил. Сходи, посмотри. — А чего сразу я? — забормотал гиппопотам и попятился. — Потому что ты тоже живёшь у Лимпопо. Значит, больше всех заинтересован. — Да ну, я ещё когда дойду... — протянул гиппопотам. — Лучше кругляша пошлю. Кругляш! Кругляш, где ты, выходи! Пора долг отдавать! На поляну медленно выкатилось что-то круглое и в чешуе. — Чшшего тебе? — прошипел кругляш и зевнул. — В счёт долга прокатись до Лимпопо и посмотри, что за крокодил в ней сегодня появился. Только осторожно: никому не известно, чего от этой зверюги ожидать. Ещё цапнет и в воду уволочёт. — Не уволочшшшё-о-от... — Значит, в лиану растянет, — хихикнул павиан и руками показал, как именно растянет. Обидчивый кругляш зашуршал серыми и жёлтыми чешуйками и приготовился прыгнуть, но гиппопотам загородил павиана своим необъятным телом: — Потом будете счёты сводить. Давай, катись по короткой дороге, ты должен будешь добраться до Лимпопо раньше слонёнка. Доложишь — будем в расчёте. — Ххарашшо-о-о... — прошелестел кругляш и быстро-быстро покатился по еле заметной тропке. Павиан ещё раз изобразил ему вслед лапами длинную лиану и насмешливо хрюкнул.
— Чего тебе надобно, старче? — морщась и старательно глядя в сторону, спросила рыбка. Старик радостно, по-детски улыбнулся и прижал руки к груди. — А ты можешь сделать нам весело? — Я что угодно могу. Чего конкретно тебе хотелось бы из весёлого? — Понимаешь, рыба, — начал старик, ковыряя песок заскорузлым пальцем ноги, — все наши животные куда-то разбежались. — Разбежались? — Ну да. Они раньше змею очень боялись, а когда она умерла, то звери набросились на яблоки и сожрали весь урожай. После этого они немножко посидели на месте с каким-то ненормальным видом, а потом одна половина зверей зачем-то погналась за другой половиной. — Погоди, погоди... Змея — умерла?!.. — Ага. Сначала она так хорошо себя вела, была такая красивая и интересная, мы её с удовольствием слушали. А потом она почему-то начала предлагать нам запретное, говорить разные страшные и непонятные вещи, и мы с женой её задавили, чтобы она этого не делала. А что, разве не нужно было? Слова застряли у рыбки в горле. Не дождавшись ответа, старик продолжал: — Нам теперь очень одиноко, мы за нашими звериками очень скучаем. Особенно за слонами. Мало того, что ездить теперь не на ком, так ещё и мои любимые гигантемусы совсем исчезли — опылять некому. Я тут придумал одну штуку: ты могла бы сделать большой прозрачный ящик, чтобы внутри рыбы плавали и никуда не девались, чтобы всё время с нами были? И сама туда можешь, если захочется... Или хотя бы в гости заплывай. А то так тоскли-и-иво! — Хорошо, я подумаю, — нетерпеливо прервала его рыбка, по-прежнему пряча глаза. — Ты только... это... оденься. — А это как — одеться? — удивился старик. — И зачем? Надеюсь, это ты нам не запретное предлагаешь?
Из-за размера разбиваю на две части. Сегодня выставляю начало; окончание - завтра.
* * *
Самое опасное в мире
Однажды вечером в субботу мы с Холмсом задержались с отходом ко сну дольше обычного. Мне непременно надо было дочитать редкий труд по гнойной хирургии, взятый на два дня у коллеги под слово джентльмена. Поэтому я посвящал чтению каждую свободную секунду и долгое время не обращал внимания на то, чем занимался Холмс. Как оказалось, зря. Поворошив дрова в камине и вернувшись в кресло, я случайно глянул на Холмса — и с этой минуты начал краем глаза наблюдать за ним. Перед моим другом была разложена карта Англии, пришпиленная к обеденному столу множеством булавок. Точки на карте, из которых торчали булавки, он аккуратно, сверяясь по несколько раз с каким-то грязным листком, соединял пунктирными линиями. Рядом, на журнальном столике, стоял арифмометр и лежали стопками самые разнообразные журналы и книги: от математических трудов г-на Эйлера до модных брошюрок некой Блаватской. За полчаса до наступления полночи Холмс отложил линейку и карандаш и устало, но довольно потянулся. — Всё. Если в расчётах нет ошибки, дорогой Уотсон, то мне сейчас удалось совершить абсолютно невероятное. Я определил, где находится оккультный источник британского зла. Менее всего я ожидал услышать такое заявление от Холмса, материалиста до мозга костей. Безмерно заинтригованный, я молча воззрился на него в ожидании пояснений. Однако он не спешил просвещать меня на сей счёт и, улыбнувшись краем рта, опять уставился на карту, покрытую синей чернильной паутиной. Ну что ж, если ему так хочется держать паузу — пусть его. За годы, проведённые в обществе Холмса, я в совершенстве овладел искусством изображать полнейшее отсутствие интереса. Поэтому я лишь пробормотал вежливо "Вот как?" и вновь уткнулся в книгу — действительно интересную, надо сказать. К чести моего друга могу сказать, что за годы, проведённые в моём обществе, он в совершенстве овладел искусством не обращать внимания на показное отсутствие интереса (что иной раз немало меня задевало). Поэтому, когда я дочитал предпоследнюю главу и выглянул из-за книги, Холмс, напрочь игнорируя моё существование, уже заканчивал вырезать из карты многоугольник, образованный проведенными ранее линиями. — Эта карта стоила восемь шиллингов, — заметил я небрежным тоном. Холмс медленно нажал на ручки ножниц, и край большого бумажного лоскута мягко упал на стол, колыхнув пламя газового рожка. После этого Холмс положил ножницы рядом с письменными принадлежностями, повернулся ко мне и сказал непривычно мягко: — Постарайтесь сегодня хорошо выспаться, милый Уотсон. Было бы просто замечательно, если бы завтра у вас была ясная голова и оказалось достаточно сил для... для, может быть, самого опасного предприятия за всё время нашего знакомства. — Хорошо, я сделаю так, как вы говорите, — ответил я сдержанно, пожелал доброй ночи и направился в спальню. Когда я протянул руку к дверной ручке, снизу донёсся голос моего друга: — Я всё расскажу завтра. Не хочется портить вам ночь. Ни слова не говоря, я закрыл за собой дверь. Против ожиданий, спалось мне действительно хорошо, и пробуждение этим утром состоялось позже обычного. Когда я вышел из спальни, на полу гостиной уже желтел огромный солнечный прямоугольник. Накидки миссис Хадсон на вешалке у входа не было — судя по всему, наша хозяйка решила выполнить вчерашнее обещание и нанести визит соседке, вдове барона Мортигана. Впрочем, для воскресного утра это было в порядке вещей. А вот то, что обеденный стол, сервированный для завтрака, был придвинут к стене, было явлением из ряда вон выходящим — миссис Хадсон как истая приверженка тори отвела место каждой вещи в доме раз навсегда и всячески противилась даже самым малым изменениям существующего порядка. И уж совсем противоестественно выглядели стоящие на краю стола тарелка Холмса с остатками пищи и его чашка с недопитым чаем. С самого нашего знакомства совместная трапеза стала привычкой, затем освящённой годами традицией, и никогда один из нас не съедал свою порцию в одиночку, если второй находился дома. Но самой большой неожиданностью для меня оказалось поведение Холмса. Одетый в серо-зелёные брезентовые брюки и короткую куртку с множеством карманов и китайским иероглифом во всю спину, он сидел прямо на полу, разложив на солнечном пятне давешний кусок карты, и устанавливал в углах бумажного многоугольника небольшие зеркальца на подставках. Рядом с ним лежал туго набитый ранец армейского образца. — Проходите, Уотсон, я оставил вам половину телятины и два яйца, — сообщил Холмс, регулируя наклон зеркальца. — Чай, думаю, ещё не успел остыть, так что садитесь и ешьте, а я постараюсь ввести вас в курс дела. Полагаю, вам известно, что я никогда не верил медиумам, астрологам, самозванным магам и другим шарлатанам, — начал он, между делом прикрепляя края карты к полу обойными гвоздями. — Однако факты на этот раз оказались неподвластны привычной логике, и чтобы связать их воедино, мне пришлось поступиться исходными предпосылками. Я расскажу вам, чем занимался в течение последнего месяца. Воскреснув после покушения полковника Морана, я поспешил наведаться к своему хорошему знакомому из центрального полицейского архива, чтобы узнать, как обстоят дела с преступностью после гибели Мориарти. На некоторое время лондонские злоумышленники действительно утихомирились — настолько, что полиция могла позволить себе уделить внимание сообщениям из глубинки. Исключительно из любопытства я взял первый попавшийся рапорт насчёт происшествия в деревушке Лоубороу в Беркшире и начал его бегло пролистывать. Однако содержание заинтересовало меня настолько, что я не успокоился, пока не изучил, хотя бы поверхностно, все дела из папки — очень объёмистой, кстати сказать. Неизвестный мне наблюдательный педант из полиции собрал внушительную коллекцию случаев непонятного появления одинакового типа преступников в разных районах Англии. — Что значит "непонятного появления"? — поинтересовался я. — И в чём их одинаковость? — Все эти раскрытые дела, Уотсон, объединяли главные действующие лица, которые неизвестно откуда взялись и неизвестно почему были приняты местным обществом. Помимо того, все преступления из этой папки отличались особой изощрённостью и коварством: в большинстве случаев злоумышленником вообще выставляли невинного человека, но делали это так искусно, что лишь случайность помогала лучшим полицейским умам докопаться до истины. А ведь многие подобные убийства, отравления, подлоги могли так и остаться незамеченными! Возьмём дело медсестры Харрисон из упомянутой деревни Лоубороу. Эта сиделка, местная уроженка, отравила свою хозяйку. Печально, разумеется, но вроде бы ничего особенного, не правда ли? А меж тем ни один из нынешних жителей Лоубороу никогда не получал медицинского образования, включая абсолютно неизвестную мне мисс Харрисон. Это я знаю наверняка — в Лоубороу живёт семья моей тётушки, и я хоть и редко, но навещаю их, поэтому с жизнью деревни знаком неплохо. Меня всегда удивляло, что её жителям при необходимости приходилось посылать за врачом в соседнюю деревушку. Ладно, допустим, я могу не помнить кого-то из уроженцев Лоубороу, хотя это само по себе практически невероятно, но ошибиться в настолько примечательном факте — да никогда в жизни! Обнаружив подобное несоответствие, я приехал к тётушке и опросил каждого члена семьи в отдельности. И вот тут началась полная чертовщина. Все они в один голос утверждали, что всю жизнь знают мисс Харрисон и что она отличная медсестра, но когда я решил зайти с другой стороны и попросил перечислить местных медиков, мне заявили, что таковых по-прежнему не имеется. "Но как же тогда мисс Харрисон?" — растерялся я. Ответом мне была лишь недоумённая улыбка. У всех. Не веря своим глазам, я произвёл подобное расследование ещё для двух таинственных персон, из других мест — тот же результат. Уотсон, у меня впервые в жизни начали возникать мысли о собственной вменяемости! С трудом избавившись от них, я решил для начала определить причины столь странного поведения очевидцев. Вначале я предположил, что на них воздействовал сильный гипнотизёр. Но если так — в чём состоит конечный результат внушения? И в чём выгода этого кукловода? Слишком многое не сходилось — было совершенно не похоже, что преступники действовали в чьих-либо интересах, кроме собственных. Терять было нечего, и, опираясь на веру в собственную память, я пришёл к совсем уж бредовому, но единственно возможному выводу: этих людей действительно ранее не существовало, а появились они и связанные с ними воспоминания в результате действий, выходящих за пределы наших знаний. То есть того, что мы называем магией. Да-да, и не глядите на меня так, Уотсон. Поверьте, мне было очень непросто: чтобы прийти к подобному заключению, понадобилось переломить себя, пересмотреть весь свой предыдущий опыт, все знания об окружающем мире. Но сделать это пришлось — выбора просто не было. Так как мои познания в оккультных науках были близки к нулю, пришлось искать специалиста. К счастью, дедушка моего поставщика кокаина оказался большим знатоком восточной магии и непререкаемым авторитетом для всего китайского квартала. Когда я описал ему происходящее, он немного подумал, заглянул в какие-то фолианты, а потом уверенно заявил, что все эти особы — и не люди вовсе, а лу-чжень, "отпечатки людей". По его словам, их созданием и размещением в известных нам местах чуть ли не ежедневно занимается какой-то очень сильный местный маг. Причём создаёт он их именно для того, чтобы они совершали свои преступления. Этот маг якобы нашёл способ обращаться к духу одной из стихий, предположительно воды, и его поддержка даёт чародею невиданные возможности. Почти неделю я добывал личные вещи лу-чженей, чтобы старый китаец смог прочесть их магические метки и передать мне данные, необходимые для встречи с создателем "отпечатков". Весь вчерашний вечер, как вы видели, я обрабатывал полученные цифры и, похоже, добился успеха. Теперь при обращении к стихийному духу нас притянет к месту нахождения нашего умельца — достаточно будет лишь встать на карту. — А что ж он сам не занялся расчётами, ваш китайский колдун, — скептически прищурился я. — Если он не может сложить два и два — так ли уж он хорош? — Поверьте, достаточно хорош, — сухо проронил Холмс. — Во время нашей первой встречи он предоставил более чем убедительные доказательства тому. Дело в том, что я со своим арифмометром проделал все эти расчёты не за неделю, а всего за несколько часов. Время сейчас слишком дорого, задержка даже в день может стоить жизни человеку, а то и не одному. Но если бы китаец сам всё просчитал, результат у него получился бы не менее точным, в своём деле он смыслит великолепно. Вот, возьмите, это его работа, — Холмс протянул мне пригоршню патронов с серебристыми пулями. — Я сам видел, на что способны эти заговоренные пули, и лучше вам не интересоваться результатом. Этот амулет, — в мою ладонь перекочевала небольшая костяная бляшка в виде закрытого глаза, — защитит вас от одной атаки враждебной магии, если таковая последует; наденьте его прямо сейчас, вот так. Ваша задача на этот раз — во все глаза смотреть по сторонам и предупреждать меня о возможных опасностях. Но очень прошу вас самому в пекло не бросаться. Меня обеспечили средствами для нейтрализации даже очень сильного противника, так что предоставьте опасности мне и не геройствуйте. Мне оставалось лишь дать обещание быть осторожным и набраться терпения. Весь день мы с Холмсом провели в боевой готовности, сидя в креслах за закрытыми, несмотря на жару, окнами и дверями. Мой друг всегда был интересным собеседником, но сегодня он превзошёл сам себя, щедро делясь полученными эзотерическими знаниями; он даже заставил меня заучить на всякий случай пару простых заклинаний, исправляя по ходу дела ошибки в произношении. В обеденное время мы решились немного перекусить; уже близился вечер, как вдруг одно из зеркал вспыхнуло, и из него ударил тонкий зелёный лучик. В один миг между зеркальцами протянулась светящаяся линия, окружившая карту изумрудными перилами. В следующее мгновенье Холмс уже был на ногах: — За мной, Уотсон! Прыгайте в середину карты и не заденьте случайно луч, собьете настройку! Подхватив с пола ранец, он оттолкнулся от пола, перелетел над потоком света, приземлился в середину карты... и тут же исчез! Я остолбенел и попятился, отказываясь верить своим глазам. Одно дело — слушать историю, похожую на сказку, и совсем другое — самому оказаться её участником. Однако вера в гений моего друга была настолько сильна, что я пришёл в себя довольно быстро. Поспешно сняв револьвер с предохранителя, я шагнул к карте, остановился у края, помедлил ещё секунду и прыгнул.
— Ну ты даёшь, старичина! — ошарашенная рыбка даже перестала шевелить плавниками и чуть не погрузилась в воду, но вовремя опомнилась. — Ни больше, ни меньше? Старик пригладил седые кучеряшки по бокам лысины, шмыгнул носом-картошкой и молча кивнул. — Может, всё-таки лучше костюмчик новый пожелаешь? Хоть раз в жизни, вместо этого белёного мешка? — с надеждой спросила рыбка. — Не. Перед кем мне красоваться? Перед бабой моей? Аль перед тобой? — пожал плечами рыбак. — Кстати, а что старуха твоя скажет? — ухватилась рыбка за последнюю соломинку. — Она ж тебя со свету сживёт? — Ой, хорошо, что напомнила, — спохватился рыбак. — Преврати-ка, милая, эту стерьву в змеюку поядовитее. Как раз по ней будет. Таково моё второе желание, а третье я тебе прощаю. Не надо мне больше ничего. Абы только не сидеть вечным сиднем на этом треклятом берегу. Хоть напоследок на мир посмотреть — а там и умереть не страшно. Рыбка с интересом поглядела на старика, замершего у кромки воды, затем взлетела на гребень волны, выпрямилась на мгновение и произнесла Слово...
В тот момент я не думал над тем, каким окажется результат моего безрассудного поступка — то ли это будет скольжение через светящуюся трубу, то ли бесплотное парение над мрачным замком, то ли падение в чёрную пропасть, как описывается в готических романах. Но чего я в любом случае не ожидал, так это приземления на роскошную клумбу посередине ухоженного дворика. По краям площадки росли молодые ясени, аллея из кустов боярышника вела к симпатичному двухэтажному особняку со входом-портиком; вокруг не было ни души. Увязнув в рыхлой земле, я растерянно оглядывался по сторонам, когда услышал приглушённый свист. У стены дома, почти незаметный на фоне разросшегося плюща, стоял Холмс и яростно жестикулировал. У его ноги прямо на земле лежал брошенный ранец. Я стряхнул с себя оцепенение и быстро присоединился к своему другу. Он приложил к губам палец и вытащил из нагрудного кармана небольшой брелок — спящую медную жабу. Холмс медленно повертел её цепочку между пальцами — и вдруг глаза животного чуть приоткрылись! Я нервно сглотнул и уставился на жабу с опаской, но Холмс нетерпеливо покачал головой и медленно направился ко входу в дом, стараясь держаться стены; брелок он держал перед собой в полусогнутой руке. Тут я вспомнил о своём задании и двинулся вслед за Холмсом, по пути напряжённо вглядываясь в окружающую зелень, где таились неведомые опасности. Однако деревья и кусты вели себя вполне мирно и дружелюбно; по крайней мере, крыльца мы достигли целыми и невредимыми. Внимательно осмотревшись, Холмс скользнул внутрь дома; при этом я заметил, что глаза жабы открыты уже наполовину. Разнообразные чудеса к этому времени меня уже порядком утомили, так что я решил ничему не удивляться и осторожно ступил на порог таинственного особняка. Внутри царила тишина; её нарушало лишь негромкое журчание воды, к которому примешивались лёгкий стук и позвякивание. Следуя за Холмсом к источнику звуков, я заглянул в приоткрытую дверь одной из комнат. Обстановка была самой обычной, традиционной для коттеджей такого типа: большой шкаф у стены, посередине — летний столик и три плетёных стула, в углу кадка с фикусом. Ничто не указывало на то, что здесь обитает чернокнижник. То же можно было сказать и о другой комнате, размером побольше, по виду — гостиной. Дойдя до дверей, из-за которых доносился шум воды, Холмс на секунду замер и протянул брелок к дверям. Жаба, глаза которой к этому времени уже были широко открыты, выгнула спинку и еле слышно квакнула. Мой друг спрятал фигурку в карман, и мы с ним приникли к узкой щели между дверью и косяком. Перед мойкой, полной грязной посуды, стояла кудрявая женщина средних лет со сковородкой и кухонной щёткой в руках. Её можно было бы принять за кухарку или посудомойку, если бы не массивная золотая цепочка с кулоном на шее и отсутствие чепчика. С отстранённым выражением лица женщина соскребала с ребристого дна остатки пищи; было заметно, что мысли её сейчас витают где-то очень далеко. Тем временем в руке у Холмса появилась небольшая стеклянная палочка. Он направил её в сторону хозяйки и стал напряжённо вглядываться вглубь стекла. Внутри цилиндрика начала разгораться белая искорка; с каждой секундой сверкание становилось всё ярче и ярче, пока вся палочка не засияла ровным молочным светом. Только теперь стало заметно, в каком напряжении всё это время находился Холмс. Он медленно расслабился, вытер со лба испарину, спрятал цилиндрик, постучал о кухонный косяк и негромко заговорил: — Не пугайтесь, миледи, сразу хочу предупредить, что у нас нет злых намерений. Мы — частные детективы. За дверью звякнуло, и шум воды стих. — Просим прощения за непрошеное вторжение, — продолжал Холмс, открывая дверь и приветствуя встревоженную хозяйку изысканным поклоном, — и обязуемся незамедлительно предоставить все необходимые разъяснения. Только, если позволите, я предпочёл бы поговорить с вами не на кухне, здесь обстановка не располагает к плодотворной беседе. Продолжая говорить неторопливо и размеренно, он жестом пригласил всё ещё взволнованную женщину пройти в гостиную. Наконец мы разместились за столом, и Холмс приступил к делу. — Прежде всего позвольте ещё раз принести свои извинения: и за то, что мы явились в ваш дом без приглашения, и за то, что из соображений собственной безопасности мы сохраним наши имена в тайне. Думаю, как человек, интересующийся оккультизмом, вы поймёте наши мотивы и не оскорбитесь. — Но я совсем не интересуюсь оккультизмом, — с недоумением сообщила хозяйка. Мы с Холмсом переглянулись. — Вы хотите сказать, что такая концентрация магии, которая наблюдается в вашем доме, не является следствием ваших увлечений? — осторожно уточнил мой друг. Женщина испуганно ссутулилась и поглядела на нас, как на умалишённых, однако всё же нашла в себе силы отрицательно покачать головой. Холмс чуть пожал плечами и полез в карман за стеклянным цилиндриком (хозяйка вздрогнула, но тут же взяла себя в руки). На этот раз с палочкой никаких изменений не произошло. — Ещё раз прошу не тревожиться: никакого вреда вам не причинят, — опять заговорил Холмс спокойным и ровным голосом. — Я, конечно, понимаю, что непосвящённому человеку наш рассказ покажется абсурдным, но уверяю вас — мы не сумасшедшие и готовы подтвердить каждое своё утверждение наглядным доказательством. Вот эта палочка, — Холмс помахал ей в воздухе, — на самом деле индикатор вида магии. Он показывает, что в доме находится мощнейший источник белых магических сил. Смотрите сами. Держа палочку перед собой, Холмс подошёл к кухонной двери и распахнул её. Цилиндрик тут же ярко вспыхнул. По мере приближения к противоположной стене свечение усиливалось, на палочку уже больно было смотреть. Так и не дойдя до стены, Холмс отступил назад, спрятал индикатор и начал дуть на пальцы, болезненно морщась. Карман, в котором покоилась палочка, слабо светился. — Как вас зовут, сударыня? — мягко спросил я. — Для вас достаточно будет Агаты, — с вызовом произнесла женщина. Она уже немного пришла в себя и теперь пыталась выглядеть уверенно, однако было видно, что демонстрация индикатора произвела на неё впечатление. — Миледи Агата, - не стал я спорить, - вы могли бы сообщить нам, что находится за этой стеной? — Там кабинет моего мужа. — Вы не будете против, если я в вашем присутствии попытаюсь установить, что именно даёт такой сильный фон? — спросил Холмс, серьёзно глядя на хозяйку. Женщина помолчала, а затем решительно вскинула голову и поджала губы. — Пусть я в результате окажусь полной дурой, но вы, господа, почему-то внушаете мне доверие. Несмотря на более чем странные обстоятельства нашего знакомства. Сэр, — обратилась она к моему другу, — я разрешаю вам самому пройти в кабинет и вынести оттуда вещь, которая заставляет гореть этот... индикатор. Но после этого вам придётся дать мне полный отчёт; я хочу знать, что же, ради всего святого, происходит в моём доме! Холмс низко склонил голову, затем повернулся и исчез в коридоре. Мы с хозяйкой замерли в ожидании. Через несколько минут, которые показались мне вечностью, в комнату вошёл Холмс, держа в руке небольшой деревянный кубок и глядя на него с каким-то странным выражением. — Стоял на стеллаже с обратной стороны, — пояснил он. — Прежде чем я начну рассказывать, сударыня, прошу ответить ещё на один вопрос: известен ли вам такой человек как мисс Харрисон из Лоубороу в Беркшире? — Да, это персонаж моего рассказа "Лернейская гидра", — ответила миссис Агата. — Невероятно! — прошептал Холмс. — Так значит, вы писательница? — Скорее, скучающая домохозяйка, — улыбнулась хозяйка. — Кроме того, немного писательница и ещё немного археолог. — А ваш муж? — Тоже археолог, вы сами видели его находки в кабинете. Он сейчас в отъезде. — И этот кубок?.. — Найден им при раскопках у города Эль-Раме в Палестине. — Эль-Раме... Да, этого следовало ожидать, — пробормотал Холмс. — Вернёмся, однако, к нашим баранам. Могу предположить, что Юстас Педлер из Милл-Хауса и майор Барнэби из Ситтафорда — тоже герои ваших книг? — Это что, шутка? — холодно поинтересовалась миссис Агата. — Мои книги расходятся весьма приличными тиражами, их герои известным тысячам читателей, и устраивать со мной подобные розыгрыши — это слишком банально для таких серьёзных людей, какими вы кажетесь. Надеюсь, вы можете объяснить свои расспросы? Мне надоело отвечать, теперь ваша очередь. — Разумеется, сударыня, прошу меня простить, — согласно кивнул Холмс и начал пересказывать хозяйке историю своего расследования. К концу рассказа лицо хозяйки приобрело задумчивое выражение. — То есть, по-вашему, я — виновница появления в различных частях Англии особо коварных и жестоких преступников? — медленно проговорила она, вопросительно глядя на Холмса. — Выходит, так, сударыня, — невозмутимо кивнул тот. — Ну и как же это у меня получается? — саркастически хмыкнула миссис Агата. — И при чём здесь эта чаша? Холмс погладил кубок кончиками пальцев. — Позвольте вначале узнать: при каких обстоятельствах вы придумываете сюжеты? — Когда мою посуду, — смущённо призналась женщина. — Я терпеть не могу этого занятия, и в такие минуты мне всегда хочется с кем-нибудь расправиться. — Вот вам и ответ. — Холмс поставил кубок на стол. — Могучий артефакт за стеной превращает обычное мытьё посуды в ритуал обращения к духу воды, а выдуманный преступник обрастает плотью и получает в подарок право на существование. — Да что же он такое? — воскликнула миссис Агата, глядя на чашу с неприкрытым ужасом. — Вот вы, сударыня, археолог. Вспомните: что располагалось на месте города Эль-Раме в древности? — Старинный город Рама. — А было ли у него ещё какое-нибудь название? — Холмс наклонился в кресле и впился взглядом в лицо женщины. — Да, Аримафея... То есть вы хотите сказать, что... Аримафея... Иосиф... — Именно, — Холмс удовлетворённо откинулся на спинку кресла. — Это священный Грааль, одна из главных христианских святынь и неисчерпаемый источник светлой энергии. Он действительно способен творить чудеса. Вот, смотрите. Он покопался в кармане и достал уже знакомую мне медную фигурку. Только на этот раз жабьи глаза выпучились так, что, казалось, были готовы выкатиться из орбит. Громкое кваканье с металлическим отзвуком разнеслось по всей гостиной. Держась за краешек цепочки, Холмс положил брелок в чашу. — Это магический магнит. Чем сильнее напряжённость магического поля, тем живее ведёт себя жаба. Если не ошибаюсь, сейчас... Холмс не успел закончить фразу. Патина на спинке животного прямо на наших глазах превратилась в живую зелень, выпученные медные глаза стали чёрными и увлажнились, а цепочка рассыпалась бурым порошком. Внутри Грааля теперь сидела и возмущённо квакала самая обычная жаба с тёмно-оливковой кожей. — Если это не какой-то причудливый фокус, — запинаясь, произнесла побледневшая миссис Агата, — то я безмерно благодарна вам, господа, за то, что вы вовремя остановили меня и не позволили моему воображению опустошить Англию. Боже, теперь я, кажется, знаю, куда подевалась эта ужасная соседская овчарка... — По всей вероятности, Грааль является связующим звеном между воображаемым и реальным миром, — заметил Холмс. — Именно поэтому в его присутствии творились чудеса, о которых упоминают христианские предания. — Но в таком случае он опаснее, чем любое человеческое оружие, — миссис Агата беспомощно поглядела на меня и перевела глаза на чашу. — Страшно даже предположить, какая кровавая охота начнётся, если о нём узнают! — Меня тоже весьма заботит это соображение, сударыня. — Холмс закусил губу и начал прохаживаться по комнате. Воцарилось долгое молчание. Я лихорадочно думал, как лучше поступить с реликвией. Мысль о передаче чаши в руки церковников была отброшена сразу: владычество церкви в этом случае станет поистине беспредельным, но ни к чему хорошему не приведёт. Таких чистых духом людей, как во времена Артура, сейчас найти практически невозможно, и уж точно они не числятся среди власть предержащих. Спрятать где-нибудь в безлюдном месте? Всё равно когда-нибудь найдут — как мы сейчас. Уничтожить? Всё-таки святыня. Да и не уверен, что это удастся сделать. Грааль стоял на столе, тусклый и неприметный. Жаба оставила попытки выбраться из чаши и теперь сидела спокойно, раздувая серое горло. Миледи Агата медленно подняла голову и прищурилась. — А как по-вашему, сэр, — обратилась она к Холмсу, — может ли сила, заключённая в Граале, воздействовать на сам Грааль? Мой друг остановился, как вкопанный, и радостно ухмыльнулся. — Действуйте, сударыня. По крайней мере, стоит попробовать. Хозяйка сняла крышку со стоящего на столе кувшина с водой, окунула в него руку и застыла в неподвижности. Почти сразу же чаша стала прозрачной, затем её контуры потекли, задрожали и растворились в воздухе. Жаба звучно шлёпнулась на стол и негодующе хрюкнула. — Теперь я точно знаю, что произойдёт с Граалем, — загадочно улыбнулась миледи Агата, снимая животное со стола. — Больше его никогда не коснётся рука недостойного человека. Хотя нет, на некоторое время он... Писательница осеклась на полуслове и задумалась. — И о ком же будет ваше новое произведение? — с выражением полнейшей невинности спросил Холмс. Женщина строго взглянула на него, но в глазах её плясали черти. — Таким догадливым быть неприлично, сэр, — объявила она назидательным тоном. — Впрочем, в благодарность за оказанную услугу я, так и быть, признаюсь: о моём коллеге Генри Джонсе из колледжа Барнетт в Нью-Йорке. Я познакомилась с ним на раскопках в Мексике. Очень непоседливый молодой человек, постоянно влезает в разные истории. Но обаяния — хоть отбавляй. — Наше счастье, сударыня, что вам не пришло в голову отправить эту реликвию мистеру Уэллсу с его извращённой фантазией, — вставил я, и все рассмеялись с облегчением. После чая мы вышли во двор. Миссис Агата опустила жабу на землю, и та поспешила скрыться в густой траве. Холмс вынул из очередного кармана маленький обоюдоострый ножик из чёрной бронзы и прямо на земле начертил остриём окружность. Распрощавшись с хозяйкой, мы с Холмсом переступили линию, он с силой вонзил кинжальчик в середину круга — и через мгновение мы опять стояли в гостиной миссис Хадсон, среди потускневших треснутых зеркал. В тот же вечер мы сидели у камина и обменивались философскими рассуждениями о случайностях и закономерностях. Незаметно для Холмса отгоняя сизое облачко дыма, я заметил: — Подумать только: как много опасностей досталось нам в наследство от минувших веков... Может, в эту самую минуту две армии вступают в кровопролитное сражение, сильные здоровые мужчины калечат и убивают друг друга — и всё из-за того, что какая-то Мэри Сью, с утра обиженная пьяницей-мужем, вскапывает огород неподалёку от могилы Мерлина, заброшенной и позабытой столетия назад! Холмс посмотрел на меня с откровенной иронией и покачал головой. — Дорогой мой Уотсон, древнее зло — вовсе не в магических останках и руинах... Позвольте дать лично вам и всем женатым мужчинам в вашем лице один совет: никогда, слышите, никогда не давайте скучать домохозяйкам! Это и есть самая большая опасность на свете, уж поверьте мне.
— Избу, говоришь? — помрачнела рыбка. — Понимаешь, старина, есть люди, которым всегда всего мало. Ты ей корыто, она два потребует. Ты крестьянскую избу-пятистенку — она дворянкой захочет заделаться, ещё и пилить будет, что сразу в царицы не пропихнули, а может, и того пуще... Прямо скажу, твоей бабе я не то что палец — корягу в рот класть не решилась бы на твоём месте: вместе с плечом заглотит. Старик поёжился и часто закивал, непроизвольно потирая плечо. — Надо с ней что-то решать, — задумчиво изрекла рыбка. — Я сейчас кой-чего наколдую, а ты к ней отправишься и сообщишь: это была последняя просьба, больше рыбка тебе, душнóй козе, ничего давать не собирается — хватит с тебя, душнóй козы, и полученного, за глаза хватит. Вот так слово в слово и передашь! — Дак она ж меня убьёт! — охнул старик. — Не-е. Не убьёт, — уверила его рыбка, гнусно ухмыляясь. — Я нужные меры приму. Есть у меня тут одна давняя задумка...
— ...передавала, что тебе, душнóй козе, — старик с огромным удовольствием смаковал рыбкины слова, —у меня больше ничего отхватить не получится. И вообще я теперь сам себе владыка буду. И жену молодую возьму, не чета тебе, душнóй козе! И не одну! Новая избушка от возмущения даже запрыгала на своих куриных лапах. — У-убью-у-у! — взревела старуха, потрясая из окна метлой. — Не-е. Не убьёшь, — возразил старик, гнусно ухмыляясь редкими зубами, а затем поправил концом меча золотую корону на голове. — Меня теперь ох как непросто убить, карга старая!
На развилке сьёр Гунвальд остановил коня и запустил руку под кирасу. Кое-как отчищенный металл дядиных доспехов больно царапал кожу. Кляня в мыслях скупердяя-отца, не захотевшего разориться на модную кольчугу от карлы из Лагерфельда, юноша добыл из-за пазухи новенький вокабулярий языка мусковитов и раскрыл его посередине. Толмаческую книжицу он честно выменял у молодого монаха-переписчика на сочинение греховодника Апулея; о том, что произойдёт, когда отец заметит пропажу, он мудро старался пока не думать. Солнце в небе уже перевалило через полуденную вершину, когда надпись была наконец переведена. Любой уважающий себя рыцарь давным-давно плюнул бы на сие никчемушное занятие — но не Гунвальд. Несмотря на юные годы, он обладал таким ослиным упрямством, что с лёгкостью мог вызвать мигрень и глубокую тоску даже у бродячего проповедника (правда, следует отметить, что читать и писать он тоже выучился благодаря этому исключительному качеству). Достав карту, заложенную для сохранности между страниц вокабулярия, сьёр Гунвальд отыскал на ней указующий камень и принялся изучать условные значки, которые перегородили дороги после развилки. Выходило странно: там, где росский валун обещал ему "женату быть", европейская карта сулила скорую погибель. Рыцарь было призадумался над сей загадкой, но тут мимо на всех парах пронеслась большая облупленная печь, пыхтя дымом из всех щелей. Юноша машинально, привычным жестом протянул вперёд руку с поднятым вверх большим пальцем, однако молодой возница не остановился, а лишь гордо кивнул головой, указал на своё средство передвижения и тоже потряс перед собой кулаком с оттопыренным в небо большим пальцем, оставив рыцаря в недоумении. "Какая-то неправильная страна. И люди здесь живут неправильные", — решил про себя сьёр Гунвальд, водворил книгу с картой на прежнее место и двинулся по погибельному пути навстречу женитьбе. Дорога, поначалу ровная и удобная для езды, через пару миль принялась вилять, а затем углубилась в лес и превратилась в еле заметную тропку — настолько узкую и раскисшую, что рыцарь вынужден был спешиться и теперь брёл по щиколотку в грязи. Таща за собой коня преклонных лет, также взятого взаймы у дяди, сьёр Гунвальд на все корки честил про себя продавца карты из трактира "Гименей". Косоглазый мужичок, похожий на коновала мелкого пошиба, обещал ему лёгкую добычу — опутанную сонными чарами принцессу, которая в благодарность за небрежный поцелуй отдаст везунчику все свои владения, фамильный замок и себя впридачу. Владения, обведенные на карте красивой зелёной линией, оказались редким и сырым ельником; то здесь, то там вдоль дороги виднелись голубые проплешины больших луж и маленьких прудов. Дотащившись до более-менее ровного пня, рыцарь с облегчением плюхнулся на него, раздавив железным задом выводок мухоморов, и опять полез за заветной книжицей с целью выяснить, где искать фамильное гнездо повелительницы варваров. Судя по загогулинам на карте, идти следовало ещё около мили, а затем свернуть в чащу и... * * * Покладистая дядькина коняга уже четвёртый раз выволакивала неосторожного рыцаря из топи за ремешок, предусмотрительно привязанный к седлу, и на этот раз совсем выбилась из сил. До сих пор попытки были успешными, но сейчас молодой человек застрял более чем основательно — на поверхности виднелась лишь половина его головы. "Стану здешним правителем — прикажу высушить всё это к дьяволу", — не совсем ко времени решил сьёр Гунвальд, выплёвывая струйку грязной воды в пролетающую стрекозу. Тут юноша ощутил могучий толчок снизу; не успев даже толком удивиться, он рванулся и от второго толчка вылетел на обрывистый берег, как подцепленный за губу карась. Когда рыцарь отплевался и повернул голову, то обнаружил, что из воды на него с умилением смотрит круглое девичье лицо. На румяных щеках с конопушками поблёскивали мелкие капли, в волосы была аккуратно вплетена кувшинка. "Но это же всё неправильно! Русалки — хитрые и коварные существа, они не спасают людей, а губят их!" — растерялся сьёр Гунвальд. Наверное, вид у него был совсем глупый, потому что коварное существо звонко хихикнуло, покраснело, метко запустило в него цветком и исчезло под водой. Юноша на всякий случай насупился и начал с усилием подниматься по склону. Что-то увесистое стукнуло его между лопаток, но рыцарь удержался на ногах, а затем даже смог вытащить из ножен кинжал и обернуться. Помахивая ему вслед листом кувшинки, с уже знакомым умилением на доблестного сьёра глядел седой круглолицый дедок с румяными не по возрасту щеками. Из-за его плеча с любопытством и опаской выглядывала та самая девица, от которой рыцарь только что получил кувшинкой по лбу. Гунвальд перевёл глаза вниз и сглотнул слюну: прямо у него под ногами разевал рот жирный лещ. * * * Одежда уже почти высохла, хотя сапоги ещё почвакивали при ходьбе. Рыцарь в последний раз сверился с картой — да, вот он, холм в виде подковы, вот длинный пруд непристойной формы с двумя закруглёнными заливами. А это что? Это замок?! Перед сьёром Гунвальдом стоял большущий приземистый дом из брёвен, пёстрый от многочисленных влажных пятен и островков мха. Вокруг царила неестественная тишь: птицы будто вымерли, лесные шорохи, всего минуту назад шнырявшие по всем этажам леса, пугливо ускользнули за невидимую границу; даже ветер, казалось, улёгся где-то под оцепенелым кустом и забылся во сне. Стражников у ворот не было, как и самих ворот; вместо этого в загородке для свиней в обнимку с названными животными мирно спали два парня в перемазанных рубахах. Кляня хитрого торговца картами, росское варварство и собственную твердолобость, рыцарь храбро шагнул прямо в полутёмную прихожую — и почти сразу же вынужден был брезгливо зажать нос, дабы не обонять мощный застойный дух, которым пропитался весь замок. С платком сомнительной чистоты у лица молодой человек поднялся наверх и, чуть поколебавшись, ступил на порог спальни. На кровати с множеством мягких подстилок, разметавшись в неге и томлении, лежала молодая полнотелая девушка, чем-то напоминающая давешнюю русалку — то ли широким улыбчивым ртом, то ли непонятным оттенком кожи. Педантичный сьёр в последний раз вытащил инструкцию и сверился с ней. Да, всё верно, вот, в конце, написано: второй этаж, целовать один раз. Строго вытаращив глаза, он нагнулся и с деревянным выражением на лице чмокнул варварскую принцессу в губы. Тело под одеялом выгнулось, словно в судороге, а затем — рыцарь не успел даже глазом моргнуть — быстро съежилось до кукольных размеров, попутно меняя и облик, и цвет. Гунвальд в панике отпрыгнул назад, но под ноги ему попался массивный резной сундук, и он со всего маху припечатался задом к его крышке. На пуховой подушке томно потягивалась, поблёскивая большими прозрачными глазами, лягушка в льняной рубашонке с кружавчиками. Со всех сторон зазвучало, набирая силу, заспанное кваканье. В очах у впечатлительного юноши помутилось, и он потерял сознание. * * * "Я же говорил, что люди здесь неправильные. И сказки у них с ошибками", — мрачно подумал сьёр Гунвальд, отдыхая на обратном пути возле злосчастного камня у развилки. В небе закладывала вираж неправильная ведьма, избравшая для полёта вместо положенной метлы высокую долбленную кадку.
...а в Колофоне построили две новых красильни и одну кузню, кузнец тебе, кстати, привет передаёт. - Это такой весь волосатый, со шрамом на скуле? - Точно. Ещё меня по пути какой-то умник из Сиракуз задержал, спрашивал насчёт фокусировки. Вот свиток передал. Посмотри, я подержу. - Ага. Так... Ну, понятно. Передашь ему, что он дубина и что таким способом нужной температуры не получишь. Тут линзы нужны. - Он дубина, нужны линзы... Будем надеяться, что не забуду. У меня от твоих поручений уже голова раскалывается. - Ничего, не расколется, она у тебя божественная. Ох, что бы я только без тебя делал, дружище! Скис бы, как перезревшая слива. Между прочим, у меня сегодня с малиновым вкусом, специально такую вырастил! - Правда?! - просиял орёл. - Обожаю малину! Спасибо! Он наскоро почистил клюв о камень и вразвалочку двинулся к Прометею.
— Мам, а сколько живут кошки? — По-разному. Лет десять. — Мам, а почему они не живут, сколько люди? — Кто его знает. Они так устроены. — А если Джерьку хорошо кормить и ухаживать, она будет жить, как я? — А разве мы плохо ее кормим и не ухаживаем? Нет, маленький, она дольше от этого не проживет. — А Барся со свалки тоже живет десять лет? — Не знаю. Мусорными кошками никто никогда не интересуется. Ладно, давай спать, а то холодным утром трудно просыпаться, а завтра уже ноябрь. * * * Лампочка чуть слышно цокнула, остывая. Ребенок шмыгнул носом во сне и сжал рукой краешек одеяла. Кошка лежала смирно, но глаза были широко открыты, а уши настороженно подергивались. Вдруг она соскочила со стула, промчалась по кругу, в центре которого стояла кровать мальчика, и запрыгнула на стол рядом с подоконником. Луна, еще вчера похожая на кусок аппетитного омлета, сегодня выцвела и пожухла. Седые лучи мягко ощупывали комнату, неосязаемыми касаниями поглаживали ковер на полу, стены, мебель. Кошка сидела на подоконнике, неотрывно глядя на лунный диск. Даже тренированный глаз Джерри не смог уловить момент, когда всё началось. Плавно, ненавязчиво лучи-паутинки начали изгибаться, сплетаться в причудливые беспорядочные узоры, а затем, словно клубы сигаретного дыма, медленно поплыли к кровати. Кошка задрожала, но осталась на месте, в той же позе. Щупальца лунного света уже поднялись над спящим мальчиком, как пальцы пианиста над клавиатурой, но, натолкнувшись на что-то незримое, но явно непреодолимое, заструились вдоль его границы. Вскоре вдоль очертаний круга, который описала на бегу кошка, стремительно скользило широкое, почти до потолка кольцо из белесых нитей. Джерри теперь не мигая следила за его вращением. Улучив чем-то подходящий ей момент, кошка выгнулась, потянулась и мелко задрожала, засопев от напряжения, шерсть на загривке вздыбилась. Кольцо вздрогнуло, резко расширилось, как если бы его что-то оттолкнуло, и плавно опало невесомыми волоконцами, которые таяли на глазах, оставляя слабый терпковатый запах. После полного исчезновения кольца примерно с минуту ничего не происходило. Пылинки медленно и равнодушно дрейфовали в массе лунного сияния. Кошка тяжело дышала и ждала. Свет начал едва заметно мигать, диск луны потемнел. Где-то на границе слуха возник и стал набирать силу резкий нервирующий звук. Казалось, от небес до ковра на полу протянулась дребезжащая струна, которую ритмично задевал чей-то исполинский палец. Над защитным кругом пробежала еле видимая рябь, затем ещё и ещё — с каждым разом всё заметнее. Кошку передернуло, она выгнула спину и яростно зашипела, мордочку исказила гримаса боли. Ее шипение, как нож, вспороло сеть гулкого звона, оплетшую всё вокруг, на долю секунды оба звука слились в один пронзительный скрежет, и тут же гудение оборвалось, не достигнув очередного максимума. Лапы кошки подгибались, в глазах мутилось. Она спрыгнула со стола, отошла в ближайший к кровати угол и села. Текли минуты. Прямоугольник лунного света, лежащий на полу, подогнул край — совсем как небольшой коврик — и оторвался от пола, на лету перетекая в овал; воздух в освещенной области слегка помутнел. Теперь сквозь стекло протискивался беловатый изогнутый цилиндр, напоминающий хобот гигантского слона-альбиноса. Немного помедлив, он двинулся в сторону кровати и жадно присосался к невидимой стенке. Кошка вскочила, в два прыжка пересекла комнату, запрыгнула на штору и молниеносно полоснула когтями бледно-серебристую трубу у самого ее основания. Призрачная ткань подалась неожиданно легко, на месте разрыва остался тёмный обрубок, из которого засочилась плотная чернильная темнота. Капли неспешно падали в жуткой тишине и проходили сквозь пол, не оставляя следов. Однако труба, казалось, не заметила этого. Там, где щупальце соприкасалось с невидимой преградой, в воздухе замерцало, медленно проявляясь, блеклое голубоватое пятно. Кошка тяжело спрыгнула со шторы и попыталась приблизиться к кругу, но свободный конец трубы легко отшвырнул ее к стене. Удар был несильным, но силы Джерри уже истощились. Лёжа, она собралась с мыслями, оценила ситуацию и решилась. Тело зверька изогнулось совершенно немыслимым, неестественным для животного образом, приняв форму боевого знака Меаггрх. По скрученному тельцу прошла легкая судорога — и внезапно Джерри засветилась изнутри. Словно жидкий огонь протекал теперь под шкурой кошки, вены пульсировали оранжевым сиянием, с шерстинок срывались алые огоньки и вонзались в извивающуюся полупрозрачную ткань щупальца. Нестерпимо яркая вспышка — и стенки трубы осыпались серебристыми ошметками, лунная рана за окном потускнела и исчезла, а где-то в неимоверной дали послышался медленный разочарованный вздох. Кошка лежала на полу, раздавленная, бесформенная и темная, будто отжатая тряпка. На мордочке застыла странная напряженная улыбка-оскал. Ни одно живое существо не могло использовать запретную магию Ра-Хуp-Кьюита — и сохранить жизнь. Себе. Через некоторое время воздух над телом Джерри чуть заколебался, затем это дрожание на пару секунд приобрело форму, похожую на большую кошку, замерло — и тут же разлетелось во все стороны светлыми искорками. Еще через пару минут кошка шевельнулась, вытянула лапы, поднялась с пола и, пошатываясь, побрела на свое место в углу. * * * — Мам, а когда я вырасту и буду жить со своей женой, можно я заберу Джерьку с собой? Мама ничего не ответила, поправила одеяло и вздохнула. Затем погладила засыпающего ребенка по голове и тихо вышла. Кошка проводила ее невыразительным взглядом и опустила голову на лапку. Ей было тепло и хорошо.
— Казимир, а вы знаете, что "маль" по-французски означает "зло"? — спросил сосед по столу, с любопытством глядя на художника. — Что вы хотите этим сказать? — невозмутимо поинтересовался тот, накалывая на вилку последний кусочек ростбифа. — Ничего, разумеется, ровным счётом ничего, — собеседник выставил перед собой ладони и смущённо улыбнулся. — Мне известно происхождение моей фамилии, если это вас так интересует. — Живописец вытер губы, аккуратно положил скомканную салфетку в пустую тарелку и пристально уставился в глаза своему визави. — Бог с вами, сударь, не ищите в моих словах скрытого смысла — я ничего мистического не имел в виду, — мужчина обеспокоено привстал со стула, потом опять сел и нервно заморгал. — Курьёз — он и есть курьёз, ничего больше. — Я рад, что мы сходимся во мнениях по этому поводу, — кивнул Казимир, вставая из-за стола и протягивая руку к плащу. — Всякая там эзотерия хороша только в искусстве, для привлечения внимания к своим творениям. А в повседневной жизни нет ничего более скучного и утомительного, нежели эта галиматья. Честь имею! — художник брезгливо дотронулся до края шляпы и направился к выходу. — А "маль де охо" по-испански — это сглаз... — тихо сообщил собеседник идеально прямой спине живописца.
Зайдя в квартиру, художник запер дверь на оба замка и задвинул массивный засов. Затем он опустил тяжёлые портьеры из чёрного бархата, явно не вязавшиеся с более чем скромной обстановкой квартиры, снял полотно с мольберта и отдёрнул занавеску над старым продавленным диваном. В стене зиял бескрайний чёрный провал в форме скособоченного квадрата. Послышалось хлопанье крыльев, и в проёме возникла чья-то уродливая харя. Зубы у хари были длинные и тонкие, витые рога слабо светились в темноте. — Ну что, пища, портал уже готов или мне можно нарезать зубочистки? — ощерился пришелец. — Шуточки у тебя, Вунсолай... — проворчал Малевич, доставая палитру из-под стола. — Не терпится сожрать мой обед? — Ладно, можешь особо не спешить, — благодушно махнул когтистой лапой демон. — Мы пока только готовимся, а выступим лет через сто...
На эльфийском корабле поднимали паруса. Вокруг шумели Серебристые Гавани — дружелюбно и слегка растерянно. Фродо уже ступил на дощатый настил пристани, когда сзади послышался оглушительный грохот, и земля дрогнула от чьей-то тяжёлой поступи. Он прыгнул в сторону и с испугом огляделся, сжимая в руке подаренный меч. Позади на холме, в облаке мглы виднелась чья-то фигура чудовищных размеров. Маленькие злые молнии окружали её призрачным панцирем. Эльфы было опешили, но быстро пришли в себя и бросились врассыпную, доставая на бегу луки. Гэндальф смело выступил вперёд и закрыл хоббита полой плаща. — Кто ты! Скажи своё имя! — потребовал он, держа посох в правой руке. — Будь ты хоть сам Моргот, но назваться я тебя заставлю! Пришелец ничего не сказал, однако в сером облаке проявились чьи-то знакомые черты. От неожиданности Фродо чуть не выронил клинок. — Не может быть! Горлум! — воскликнул он. — Не упоминай этого имени! — произнёс Горлум глухим рокочущим голосом, и на мгновение лицо его исказилось от боли; он стоял молча и выглядел старым, как смерть. — Долго я падал, — медленно сказал он наконец, как будто воспоминания давались ему с трудом. — Долго я падал, и Оно падало со мной. Огонь был вокруг меня. Я был обожжен. Потом мы упали в глубокую лаву, и всё вокруг покрыл мрак. Лава была горяча, как прикосновение смерти, она почти сожгла меня. — Глубока пропасть Ородруина, и никто не измерял ее, — зачарованно прошептал Гимли, опуская топор. — Но у неё есть дно, за пределами света, — заметил Горлум. — Туда я упал наконец, к самому основанию горы, где уже не было расплавленного камня. Водяной пузырь, защищавший меня, исчез, но он исполнил своё назначение — я был жив, и Оно всё ещё было со мной. У подножия мира нет места личинам, и Оно превратилось в сильное, покрытое слизью существо. Мы очутились глубоко под землей, где не знают хода времени. Вновь и вновь рвалось Оно из рук в нужном направлении, пока наконец я не нашёл подходящий туннель и не углубился в него. Эти туннели не были сделаны народом Дьюрина, Гимли, сын Глоина. Глубоко-глубоко — ниже самых глубоких шахт гномов — земля кишит безымянными существами. Даже Саурон не знает их. Они старше его. Я бродил там, но не буду говорить об этом, чтобы не омрачать сияние дня. В этом отчаянии моей единственной надеждой была Моя Прелесть, я слушал Её указания и подчинялся им. Они-то и привели меня снова к тайным ходам Казад-Дума: слишком хорошо знала их Моя Прелесть. Мы поднимались вверх, пока не достигли основания бесконечной лестницы. — Она давно потеряна, — сказал Гимли. — И многие говорят, что она существует лишь в легендах, а другие утверждают, что она разрушена. — Она существует и не разрушена, — возразил Горлум. — Она поднимается из глубочайшего подземелья к самому высокому пику, извиваясь спиралью из многих тысяч ступеней, пока наконец не приводит в башню Дьюрина. Когда я ступил на площадку башни, на Него упал луч солнца, и Оно опять стало Кольцом. Я надел Его на палец и почувствовал, как непомерная сила переливается из Него прямо в моё сердце. Затем грянул гром, тьма овладела мной, я лишился мыслей и бродил вне времени по далёким дорогам, о которых не буду ничего рассказывать. Обнаженным явился я на свет — и вот родился вновь и лежал обнаженным на вершине горы. Башня за мной разрушилась в пыль, разбитая лестница покрылась обгоревшими обломками камня. Я был один, забытый, лишённый всякой надежды. Я лежал, глядя вниз и вверх, и звезды кружились над моей головой, и каждый день был длинным, как земной век. Слабо доносился до моих ушей гул со всех земель: рождение и смерть, песни и плач, и медленный стон перегруженного камня. И там пришло ко мне понимание своей истинной сущности, и стал я тем, кем вы меня видите сейчас. Все вокруг молчали и потрясённо глядели на исполина, согбенного под тяжестью воспоминаний. — Гэндальф! — вдруг воскликнул Горлум, и голос его звучал властно и повелительно. — Смотри, я не тот ничтожный серенький Горлум, которого вы предали смерти. Я Горлум Чёрный, преодолевший смерть. А у тебя нет теперь цвета! Он поднял руку и медленно проговорил ясным холодным голосом: — Гэндальф, твой посох сломан! Послышался треск, посох в руках мага раскололся, и верхняя часть упала к его ногам. От неожиданности Гэндальф дёрнулся, но страха всё же не выказал. Тем временем в воздух взметнулась туча эльфийских стрел, однако дерево Лориена оказалось бессильным против мглистых доспехов Горлума. — За что? — голос мага звучал спокойно и сурово. — Ты должен помнить — я из милосердия заступался за тебя, когда другие хотели убить. — Заступался?! — разъярённо взревел Горлум. — Если бы я тебе не был нужен, если б не был вписан строчкой в твои планы — давно бы гнили мои кости на дне реки! Мне всего и надо-то было, что пожить немного среди своего племени, быстро б оклемался — ты хоть раз замолвил за меня слово перед хоббитами? Нет, я тебе нужен был именно таким — настырным, голодным, злым, чтобы и за свою жизнь зубами цеплялся, и чужие помог сохранить, чтобы весь Мордор насквозь прошёл и твоим посланцам путь проложил. И ты ещё что-то говоришь о милосердии! Хоббит — ладно, он всего лишь орудие ("Это я — орудие?!" — возопил из-за плеча Гэндальфа оскорблённый Фродо, но его никто не услышал), но ты, Истари, один из вершителей судеб, образец нравственности... Эй, поглядите на него — вы все, все когда-нибудь да плясали под его дудку! Горлум немного помолчал, успокаиваясь. — Не бойся, — продолжал он, брезгливо скривившись, — я не буду убивать ни тебя, ни кого-либо другого из этой мелкоты. Мне противно Средиземье: я не видел от этого мира ничего, кроме боли и презрения, и теперь мне нет до него дела. Лучше я поищу новый дом — подальше от этих земель. Великан умолк. Фродо понимал, что напоминать сейчас о своём существовании — не самая лучшая мысль, но любопытство пересилило: — А Кольцо ты заберёшь с собой или здесь оставишь? — Кольцо... — Горлум переступил с копыта на копыто, поднёс когтистую руку к глазам и почесал трезубцем между рогами. — А ведь и правда... Зачем мне теперь кольцо?
— Не печалься, ступай себе с богом — будет тебе старуха-царица, — устало махнула плавником рыбка и камнем ушла под воду. Низко поклонившись лениво шевелящемуся морю, старик повернулся и побрёл прочь. Перевалив через гребень холма, он без всякого удивления уставился на огроменные палаты, выросшие в одночасье в низинке. Перед изукрашенным главным входом стояла золочёная карета, запряжённая парой коней; из пристройки два конюха как раз выводили коренного. Из окна экипажа, наполовину закрытого кисейной занавеской, высовывался и что-то орал багровый от злости лик старухи в съехавшей набок собольей шапке. Стражник, гарцевавший перед каретой, угрожающе зыркал вокруг и с недоброй улыбкой рубил воздух топориком. Старик почесал в затылке и перевёл глаза левее. Высокий терем, стоявший в сотне саженей от палат, был похож на змея о девяти головах — столько башенок теснилось на его крыше. В центральной, самой большой из них, противостоящие окна были широко распахнуты, и силуэт второй старухи за столом чёрной прорехой выделялся на ткани тёмно-василькового неба. Вот она подносит блюдце с чаем ко рту, — машинально отметил старик, — вот накло... Ну да, как всегда. Блюдце выскользнуло из рук старухи прямо ей на колени, она всплеснула руками, снеся с самовара заварочный чайник, и тёмная жидкость окатила новую дворянку от ушей до колен. Дикий рёв донёсся даже до места, где стоял старик, причудливо смешиваясь по пути с царицыным ором. Старик медленно сдвинул шапку на лоб, плюнул с досады, укоризненно глянул в сторону моря и зашагал к далёкой избе, у входа в которую знакомая фигурка старательно топтала новое корыто.
Жила-была маленькая девочка, и были у неё свои маленькие девчачьи мечты. Однажды она нашла Зеркало, Которое Исполняло Желания. Оно висело высоко на стене, и в прозрачном, как горный воздух, стекле отражалась только девочкина голова. Девочка стала на цыпочки, поглядела в него, недовольно сморщила носик и пожелала стать взрослой — как это всегда бывает с маленькими девочками. И стала. Теперь она могла вертеться перед Зеркалом сколько угодно. Но чем больше она вертелась, тем меньше была собой довольна. И правда: в момент, когда женщина перед зеркалом довольна собой, в мире наступает всеобщая гармония, а хор ангелов на небесах исполняет акафисты дивной красоты и осыпает землю лепестками роз. Сами знаете, как часто это бывает. И пожелала девочка (в душе ведь она осталась той же маленькой девочкой, внутреннюю суть никакому Зеркалу не изменить, пусть даже самому волшебному) стать самой красивой. Ну, второе типовое желание маленьких девочек, куда ж без него. Но Зеркалу не было дела до человеческой оригинальности. Оно предназначалось для исполнения желаний. И это девочкино желание было исполнено. Однако в душе даже самой красивой женщины всегда теплится самое потаённое, самое заветное желание маленькой девочки — стать богиней. Непростое желание, конечно. Но Зеркало потому и начиналось с прописной буквы, что могло исполнять даже очень непростые желания. И стала женщина богиней. И перед ней встала первая божественная проблема. Маленькая девочка обычно любит своих подружек. Женщина, как правило, терпимо относится к наличию подруг. Богиня, безусловно, должна быть одна (некоторые, правда, считают, что и одной много, но мы не будем к ним прислушиваться). Зеркало могло превращать девочек в богинь. Любых девочек... Девочка-богиня ухватилась за Зеркало, напрягла все свои божественные силы и сорвала его со стены. Но Зеркало было очень могущественным, умело защищаться и не хотело, чтобы его разбили о каменный пол. Тем более — какая-то богиня, а не маленькая девочка, которой простительно. И прекрасные белые руки мгновенно превратились в прекрасный белый мрамор. Перед стеной стояла самая красивая статуя этого мира. С Зеркалом в окаменелых руках. Текли минуты. Зеркало размышляло. Его одолевали тяжёлые-претяжёлые думы. Настолько тяжёлые, что Зеркало наконец стало просто-таки неподъёмным, и даже прочный камень не выдержал. Руки у статуи отломились. Не беспокойтесь: Зеркало не разбилось. В момент, когда мрамор треснул, оно вместе с прекрасными каменными руками, вцепившимися в раму, исчезло из этого мира, где живут такие вредные маленькие девочки. Впрочем, это даже хорошо. А то у них ещё столько желаний осталось...
Но на самом деле часть силы зеркала осталась в карманном зеркальце каждой маленькой девочки. И, глядя в него, она видит себя настоящей богиней. Или хотя бы первой в мире красавицей. Правда, есть такие здравомыслящие девочки, которых не обманешь зеркальными отражениями. Очень мало, но есть. Но даже они видят себя в зеркальцах взрослыми. Потому что девочки видят себя маленькими девочками только тогда, когда им это выгодно. Впрочем, женщины всегда видят себя в самом выгодном возрасте. И от их реального возраста это не зависит.
— По идее, я должна тебя ненавидеть, — задумчиво сказала она, облизав губы. — А вместо этого... какое-то странное ощущение. Словно я начинаю жизнь заново, и ты в ней — мой постоянный спутник. Он безразлично пожал плечами и улёгся на песок. — Ну и правильно, — заметил он через некоторое время. — Я-то что... Ничего личного. — Всё равно у меня была не жизнь, а сплошное бессмысленное существование. Так что это, может, и к лучшему. Если б ты знал, как мне тут надоело. Сплошные колючки, ящерки, песок этот проклятый... — Уж что-что, а приключения я тебе теперь гарантирую, — ухмыльнулся он. — Мы с тобой побываем во многих странах, увидимся с разными людьми, поприветствуем их. Ты им понравишься, не сомневайся... — Извини, это всё, конечно, хорошо, но я сейчас упаду, — перебила она. — Поправь меня, пожалуйста. Он непроизвольно протянул руку, но тут же отдёрнул её и покачал головой. — Ты знаешь, нам уже пора в путь. В дороге закончу отдыхать. Аккуратно завязав горловину сумки, он поднялся на ноги и насмешливо оглядел безголовое крылатое тело Медусы, на глазах покрывающееся серой каменной коркой. — Хех... Ну чисто тебе богиня победы... — хмыкнул Персей, поправил ремень на плече и сильно оттолкнулся сандалиями от песка.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com