По просьбе KellyDanser прерываю серию задолбавших всех Гераклов и Крысоловов, чтобы отдать должное нашему славянскому - овинному, кулебячному и лаптейному.
* * *
Ночное
Тёмно-васильковое небо бросало на наст голубые тени, по его полотнищу ледяным крошевом были разбросаны звёзды. Лес ёжился, поскрипывал, зябко поводил мохнатыми плечами. Река, одетая в кожух изо льда с прошлой недели, пролегла среди холмов тёмной лентой: снег выпасть ещё не успел. Неподалёку под одинокой елью возились два облизня: зверьки самозабвенно вылизывали сосульки, свисающие с ветвей, доводя их понемногу до совершенной прозрачности. Вечерние звуки сливались в лёгкий, едва слышный шорох — с таким шорохом обычно катится хорошо смазанное колесо. Волку казалось, что вся земля с её лесами, ручьями, селом Митюшкиным, со всеми зверями и даже лисой сейчас кружится вокруг него, а он сидит на самом главном в мире месте, и от того, сколько ему удастся просидеть над прорубью, зависит, сможет ли докатиться это громадное колесо до самого утра... Через некоторое время его внимание привлекло шевеление подо льдом. Прямо под его седалищем, по ту сторону ледового зеркала в толще воды висели две русалки. Одна, чуть постарше, что-то объясняла совсем юной русалочке, указывая пальчиком на волчьи достоинства, та внимала ей с раскрытым ртом и бросала любопытные взгляды на наглядное пособие. Волк ужасно сконфузился, вытащил хвост из воды и поджал его под себя. Старшая возмущённо забулькала, замахала руками, дёрнула острым подбородочком и величественно поплыла прочь, таща за собой подругу. Та оглядывалась, улыбалась и строила волку глазки. Дождавшись, пока невоспитанные русалки скроются из виду, волк выпростал из-под себя занемевший хвост и опустил его в снежную кашу, скопившуюся в проруби. Из-за толстого дуба выскочил зайчонок, но при виде волка испуганно порскнул обратно, обдав кору снежной порошей. Гулко перекликиваясь, над рекой пролетели две совы и исчезли в сплетении крон. Мимо с гиканьем прокатился клубком мохнатый вьюжник — редкий гость в здешних местах. Волк заинтересованно потянулся к нему носом, но тот отпрыгнул в сторону и быстро помчался вниз по дороге, яростно плюясь и ругаясь на незнакомом языке. Волк лёг на снег, положил голову на сложенные впереди лапы и закрыл глаза. Его сны всегда были причудливыми и интересными. В этот раз он, предводитель войска великанов, одним взмахом лапы повергал на землю рослого одноглазого воина с косичками, выбивающимися из-под рогатого шлема, другим ударом могучих когтей раскалывал пополам землю, а затем взмывал в воздух и долго летел с солнцем в зубах меж звёзд над гибнущим миром. Внезапно он почувствовал, как кто-то крепко ухватил его сзади. Сотканный из звёздных лучей рак зажал клешнёй волчий хвост и всем своим видом показывал, что отпускать не собирается. Предводитель великанов грозно ощерил клыки, но тут небесный охотник наставил на него пищаль и выстрелил. Волк вздрогнул и проснулся. Вверху по реке треснула ещё одна льдина, за неё ещё две. Обернувшись, он обнаружил, что прорубь полностью затянуло ледяной коростой. Волк зажал в пасти заранее приготовленный сук и, неуклюже изогнувшись, пробил им стеклистую корку в нескольких местах, затем с трудом выдернул хвост и внимательно его осмотрел. На самом кончике хвоста болтался небольшой ёрш. Волк покрутил хвостом, но челюсти у ёршика оказались не по размеру сильными. — Ты что, дурак? — задумчиво спросил волк. Ершишка следил за ним костяным невыразительным взглядом и ничего не отвечал. Волк аккуратно взял его зубами, резко дёрнул мордой, в момент лишившись изрядного клочка волос, и бросил в воду. Долгое время ничего не происходило. В глубине реки сновали большие и малые тени. В дальней роще кто-то ухнул, зловеще хохотнул и затих. На дороге ловко работали широкими прозрачными языками ледяницы, оставляя на исчёрканном полозьями снегу длинные скользанки. Луна сочувственно смотрела вниз и молчала. Волка опять начало клонить в сон. «Не спать! — одёрнул он себя. — Тебе лису домой везти. А перед этим надо будет выдержать всё, что эта шельма придумает. Догадаться и выдержать. И не подать виду, что всё понимаешь. А то она расстроится и будет неделю на меня дуться. А неделю её не видеть — это слишком тяжело. З-задави меня медведь, когда же я наконец соберусь с силами и признаюсь рыжей, что люблю её? Да никогда, наверное... Хоть бы поесть чего-нибудь принесла".
И ничо я такова не просила))) Всего лишь одну маленькую сказулечку про нашу нечисть) Геракл, крысолов, домовые, драконы - неважно, продолжайте, пожалуйста, своё колдунство словами Это сообщение отредактировал KellyDanser - 27 авг 2017 в 11:24
= 15 = Прижавшись спиной к столбу, одуревший от страха Крысолов в изодранном плаще глядел, как обозлённые крысы медленно смыкают кольцо. Самоуверенность в этот раз подвела его, и на последней развилке он выбрал неверную дорогу. Вокруг громоздились гладкие отвесные скалы, солнце в ужасе отвернулось и закрылось облаком. Человек подался чуть в сторону, под ногой хрупнули обломки флейты со следами острых зубов. Раздалось злобное шипенье, он поспешно отступил назад. Ближайшие крысы уже приблизились вплотную, когда металлическая корзинка на столбе захрипела, заскворчала и выплюнула: — А теперь — концерт по заявкам! Крысоловы Турции, Украины и Конго поздравляют с днём рожденья Крысолова Нижней Саксонии, желают ему быть здоровым, жизнерадостным и никогда не унывать! По их просьбам передаём ему в подарок весёлую песню... Крысы изготовились к прыжку. — ..."Гимн Крысоловов"! — ликующе закончила корзинка. Через секунду из неё полились вкрадчивые звуки флейты. Крысы выпрямились и расслабились, в багровых глазках появилось отрешённое выражение. Крысолов обессилено сполз на землю...
= 16 = ...Вскоре серенада закончилась, лютня смолкла, соловьи на деревьях облегчённо вздохнули и загорланили с новой силой. На верхушке башни скрипнуло, открываясь, окошко. Плюгавенький певец с довольным видом подтянул зелёные шорты, запихнул лютню в огромный мешок, лежащий возле стены замка, и достал из него тюрбан, чёрный плащ с капюшоном и флейту. Тщательно запахнувшись в плащ и нахлобучив тюрбан, он сел на землю, скрестил ноги и заиграл что-то очень тягучее и гнусавое. Из мешка показалась усатая мордочка. Крыса вылезла наружу, подошла к стене, виляя в такт музыке упитанным крупом, встала на задние лапки, упёрлась передними в поросшие мхом камни и, громко пискнув, застыла, словно статуэтка. Ткань мешка зашевелилась и через пару мгновений вторая крыса уже стояла на плечах у первой. Крысиный ручеёк быстро вытекал из мешка. Человек дождался, пока последняя крыса дотянется до подоконника, отложил флейту, сбросил плащ и тюрбан, опять надел зелёную шляпу с пером и начал ловко карабкаться вверх по живому канату. Выглянувшая из окошка дама наткнулась взглядом на любопытную крысиную морду, тихо ахнула и упала в глубокий обморок, перевесившись через подоконник. Колонна зашаталась...
Из реальных историй, рассказанных родственницей (обработка моя). Надеюсь, никому не придет в голову усмотреть здесь антисемитизм.
* * *
Семён Наумович звонит по телефону
Эпиграф: Он из тех знаменитых евреев, которые способны выразить приступ острого антисемитизма у самого Меира Кахане или даже у теоретика сионизма господина Теодора Герцля. Он является утром на кухню и принимается назойливо докладывать непроспавшемуся и злобному Парасюхину, что совсем уже почти договорился со вдовой из дома напротив, так она ему устроит пансион. Пять рублей в день, ну и что? Это недорого. Обед и ужин, а завтракать он будет здесь, он всегда имеет возможность достать свежие яички и другие молочные продукты. В конце концов, если ему покажется недостаточно, так он всегда сможет прикупать. Пусть другие берут яйца по рубль тридцать. Вот я вижу, вы всегда берете яйца по рубль тридцать. А я могу брать по девяносто, и они будут лучше, чем ваши. Ваши битые, а у меня будут целые, хорошие яички. Вы — молодой человек, вы этого не понимаете, что главное — это устройство с питанием... (С) А. и Б. Стругацкие "Отягощенные злом, или Сорок лет спустя"
— Девушка! Женщины, стоявшие у кульманов, вздрогнули и повернули голову. — Что я говорю? Я говорю "алло, девушка" говорю. Вы моё алло слышите? Пожилая сотрудница скривила угол рта и покачала головой. — Если слышите, то тогда мне нужен телефон Тейтельмана! Тейтельман мне нужен, говорю! Надеюсь, мне не надо ещё раз повторять "алло"? Я говорю, Тей-тель-ман! Что? Еще раз что? Ага. Понятно. Понятно, говорю! Тей-тель-ман! по бук-вам! транслирую! На последнем слове затаившие дыхание женщины беззвучно хихикнули в кулаки. Семён Наумович, сильно картавящий по жизни, посмотрел на них невидящими светлыми глазами и опять повернулся к аппарату: — Первая буква Т — Тимофей! Понятно? Нет, понятно — не буква, это я вам вопрос задаю! Как — "какой вопрос"?! Про первую букву! Так я ж вам уже сказал какую! Буква Т — Тимофей! Что дальше? Дальше у нас вторая буква! Так я ж вам и говорю какая, что ж вы меня всё время перебиваете! Ну вот и хорошо, что слушаете. И не надо на меня стонать в трубку. Вторая буква Е — Ева! Которая с Адамом! Нет, Адама тут нет, он позже будет! Просто буква Е! Е-ва! Вы моё алло слышите? Хорошо! Идём дальше! Дальше, говорю, идём!.. — ... Теперь — М! Как это — М или М? Или Н? Ага. Девушка, но это совсем разные буквы, как их можно спутать? Да говорю, говорю, что вы такая нервная, тут совсем просто: М — Моше. Как это не знаете никакого Моше?! Его нельзя не знать! Ну Моше же! Записывайте, диктую по буквам: М — Михаил, О — Онан... Я не ругаюсь, девушка, Онан в Библии есть, правда! Вот почитайте! Ничего, я вам дам почитать, только до Тейтельмана дозвонюсь. Потом А — Авель! Да, Авель, а что тут такого? Ну так и всё, раз ничего! Лица сотрудниц приобрели помидорный оттенок. Кульманы ёрзали по паркету и подозрительно похрюкивали. — Ну да, Тейтельман! Всё правильно говорите, зачем мы столько времени убили на эти буквы... Да что же вы такая нервная, девушка! Говорю я вам адрес. Я у него сколько раз дома был. Диктую, записывайте. Знаете, на Данилевского есть такой проходной двор, так вот если через него пройти, то как раз упрётесь... ...Потом Семён Наумович полчаса сидел в прострации с зажатой в руке трубкой, уткнувшись взглядом в пятно на столе, и грустно размышлял вслух: — Господи, ну ты же меня знаешь, я такой культурный человек — как она могла меня туда послать?! Вот скажи мне, Господи! Нет, ну ты ответь, пожалуйста, я же тебя спрашиваю!.. За его спиной тихо шушукались и шуршали страницами телефонного справочника сердобольные сотрудницы. Им было стыдно за себя.
= 17 = Грохнув о поддон очередным ящиком археологов, матрос услышал треск и от неожиданности даже потерял равновесие. От удара рейки разошлись, в образовавшуюся щель выпала связка тростинок, скрепленных заскорузлой жилой какого-то животного. Парень подобрал диковинку и начал её разглядывать. В верхней части тростинок были прорези, по форме напомнившие ему отверстие в флейте брата-музыканта. Обтерев связку рукавом, он поднёс её ко рту, поджал губы и дунул. Инструмент отозвался слабым, но приятным звуком. Матрос опробовал каждую тростинку по очереди, а затем попытался наиграть простейшую мелодию — благо, извлекать звуки из этого приспособления было не сложнее, чем из губной гармошки. Увлёкшись игрой, он не сразу заметил, как из глубины трюма на него уставилось множество глаз. Только когда самая смелая крыса выбралась на свет, парень заметил её и вздрогнул, уронив связку. Матёрая зверюга сидела, уставившись на него в упор, и не шевелилась. Он топнул на неё ногой, но крыса, казалось, не заметила этого. Матрос огляделся, и ему стало страшно. Очень страшно. Впрочем, почти сразу же он сообразил, что было всему причиной: жизнь в трущобах Пирея хорошо развивает понятливость и реакцию. Не отрывая глаз от окруживших его крыс, он поспешно поднял со дна трюма инструмент и набрал в грудь воздуха. Из перевёрнутых тростниковых трубочек потекли пронзительные резкие звуки. Крысы в панике бросились врассыпную и во мгновение ока пронеслись вверх по лестнице; через секунду он услышал всплески маленьких тел — словно стая портовых мальчишек швыряла гнилые яблоки в воду. Но не успел он разжать сведенные судорогой пальцы и перевести дух, как палуба задрожала под ударами тяжёлых сапог — весь экипаж, от юнги до толстяка-капитана, с истошными воплями посыпался за борт...
— Ох ты ж... Ох ты... — игриво пыхтела Ипполита, переступая с ноги на ногу. При каждом рывке Геракла необъятная туша царицы колыхалась, но от земли не отрывалась. Движения героя становились всё медленнее, площадка, на которой боролись предводители, уже была мокрой от пота, катившегося с Геракла. Наконец герой поскользнулся и со всего размаху шлёпнулся на каменные плиты. Ипполита вразвалочку подошла к Гераклу и приподняла его за хитон. — Ничо так мужчинка, — одобрительно кивнула она, повернувшись к амазонкам. — Девочки, представляете — он меня чуть с места не сдвинул! Амазонки шумно засвистели и захлопали ладонями по кожаным доспехам. Греки уважительно перешёптывались и качали головами. — Слушайте все! Он меня победил! — объявила Ипполита и добавила угрожающе: — А если кто не согласен, я тому башку оторву! Оба войска невольно подались назад. Царица обвела воинов грозным взглядом, но предполагаемых смутьянов так и не обнаружила. Повернувшись к Гераклу, она улыбнулась и хлопнула в ладоши. — Ширму мне! Две дюжие амазонки тут же приволокли сложную конструкцию, похожую на небольшой шатёр, и быстро её развернули. Ширма оказалась настолько объёмистой, что за ней мог поместиться небольшой слон; царице, как оказалось, она была как раз впору. Ипполита величественно вплыла в загородку, некоторое время там чем-то шуршала, стучала и лязгала, затем над верхней кромкой ткани показалась царицына голова и спросила Геракла: — Ну? Чего ждёшь? Особого приглашения? Тебе пояс нужен или нет? Герой опасливо заглянул за край ширмы, отшатнулся, сглотнул, схватился за сердце, но пересилил себя и мужественно шагнул внутрь. — А где же пояс? — послышался его удивлённый голос. — Как это — где? — возмутилась Ипполита. — Вот же он, ниже талии. — Так значит, это пояс цело... цело... пояс... — Разумеется, — подтвердила царица, — а ты как думал? Меня его Арес заставил надеть, скотина такая. Всего десять ночей выдержал, на одиннадцатую скис. Примерь, говорит, красавица моя, сейчас во всех столицах такое носят... Я как дура, надела, к зеркалу отвернулась, покрасовалась, потом начала снимать — не снимается. Пыхтела-пыхтела, затем разорвать попыталась... Первый раз в жизни на что-то моей силы не хватило, представляешь? — Не представляю, — честно ответил Геракл. — Ну вот... — Голос Ипполиты погрустнел. — Пока возилась с этим заколдованным поясом, Арес успел сбежать. А потом, мерзавец, прислал букетик цветов и инструкцию по обращению с поясом — ну, там, насчёт личной гигиены разное... Да, ты чего опять столбом стал? Снимай давай, в инструкции было написано, что моему победителю пояс будет повиноваться как миленький. Сейчас и проверим. Через минуту сияющий Геракл вышел из-за ширмы, на ходу сворачивая в рулон широченную кожаную полосу. За ним следовала не менее довольная Ипполита, уже почти одетая. Восторженные греки и амазонки заорали так, что пролетавший над ними по своим делам Гермес вздрогнул и чуть не сверзился вниз. На радостях первые ряды войск смешались и с удовольствием начали брататься поцелуями и объятиями. Геракл помахал своим рукой, затем повернулся к царице — и остолбенел. — Пусик... — проворковала Ипполита и потянулась рукой к его плечу. Помутившиеся глаза царицы заволакивало нехорошей дымкой. — Иди к мамочке... — Эй, эй, ты чего? — попятился побледневший герой. — Ты... не надо... — Теперь-то я отведу душу! — не слушая его, выдохнула Ипполита и облизала губы. — Все годы воздержания наверстаю, за всё время, что... Ку-уда?! Ещё никогда в жизни Геракл не бегал с такой быстротой. Он мчался так, что по пути к кораблю обогнал даже летящего Гермеса; возмущённый бог плюнул ему вслед, хлопнул в ладоши и исчез в раскрывшемся портале. — Стоять! Любимый, куда ты, я ещё не успела тебя поблагодарить! — вопила вслед герою Ипполита, изо всех сил спеша за ним. Земля стонала и содрогалась под ударами толстенных ног. — Ну, погоди у меня, сейчас догоню — так отблагодарю... Сообразительные греки хорошо организованной толпой взбегали по мосткам корабля. Заскочивший одним из первых Геракл уже вытягивал в одиночку якорь. Амазонки с разгневанным видом осыпали симпатичных пришельцев ругательствами, но с места не трогались, а задние ряды, откровенно сочувствуя грекам, посылали им воздушные поцелуи и махали вслед доблестному герою. Ипполите не хватило всего несколько шагов: матросы поспешно втащили на борт доски, ветер упёрся в парус упрямым лбом и погнал корабль между волн. Женщины стояли на берегу, пока белая точка паруса не затерялась окончательно среди морских бликов. — Милый... Милый... — шептала грустная царица. — Мне послышалось или ты вправду обещал вернуться?..
— Братишка! Дорогой ты мой! — Расчувствовавшийся Эврисфей стиснул Геракла в объятиях так, что тот поморщился. — Где же ты пропадал-то столько времени? Мы все уже заждались! Радостные царедворцы толпились вокруг и хлопали ошеломлённого таким приёмом героя по спине и плечам. — Привёз? — жадно спросил Эврисфей, вцепившись в братов локоть. Недоумевающий Геракл вытащил из сумки пояс и начал медленно разворачивать. Царь вырвал у него ленту дрожащими руками и со всех ног припустил вниз по лестнице; следом затопотали охранники. Геракл проследил за ними взглядом и осторожно опустил ногу на стёртую мраморную ступеньку. Огромная дубовая дверь, запертая на засов, дрожала от ударов. По обе её стороны стояли молодые стражники; ноги у них подгибались от страха, на лбу выступили крупные капли пота. — ХОЧУХОЧУХОЧУХОЧУХОЧУ... — доносился изнутри трубный девичий вопль. — Сейчас, Адметочка, сейчас, — мурлыкал Эврисфей, гремя засовом и попутно делая знаки телохранителям. — У папочки для тебя подарочек... красивый такой... он тебя хоть немножко успокоит... надеюсь... Геракл хмыкнул и, не дожидаясь развязки, двинулся вверх по лестнице. Уже на выходе из дворца он подошёл к стене со списком, взял с подставки кусочек угля и поставил жирную галочку напротив строчки "Пояс Ипполиты".
— Научи меня играть. Я тоже хочу быть музыкантом. — Учись. На чем ты хочешь играть? — А на чем легче всего выучиться? — На дудке. — Ну, давай сюда дудку, я попробую... Хм. А еще громче ничего нет? — Еще труба есть. — Давай-ка ее сюда, попробуем. О, вот это хороший инструмент! Громко играет! — Ну, учись на трубе, если тебе нравится. — А зачем мне учиться? Я и так умею. — Да нет, ты еще не умеешь. — Умею, умею! Вот послушай! Бу-бу-бу! Гу-гу-гу-у! — Ты просто трубишь, а не играешь. — Как не играю? Очень даже хорошо играю! Громко! — Эх, ты! Тут дело не в том, чтобы было громко. Надо, чтоб было красиво. — Так у меня ведь и получается красиво. — И совсем не красиво. Ты, я вижу, совсем не способен к музыке. — Это ты не способен! Ты просто из зависти так говоришь. Тебе хочется, чтобы тебя одного слушали и хвалили. — Ничего подобного. Бери трубу и играй сколько хочешь, если считаешь, что не нужно учиться. Пусть и тебя хвалят. — Ну и буду играть! Бу-бу-бу-у! Ду-ду-ду-у! — Что за шум? — Это не шум. Это я играю. — Перестань сейчас же! От твоей музыки уши болят! — Это потому, что ты к моей музыке еще не привык. Вот привыкнешь — и уши не станут болеть. — А я и не хочу привыкать. Очень мне нужно! — Бу-бу-бу! Хр-р-р! Хр-р-р! Виу! Виу! — Да перестань ты! Уходи отсюда со своей противной трубой! — Куда же мне уходить? — Иди в поле да там и играй. — Так в поле ведь некому будет слушать. — А тебе обязательно надо, чтоб кто-нибудь слушал? — Обязательно. — Ну, иди к Иерихону, там тебя соседи услышат.
— Мой бог, мой повелитель! — пронзительно вскрикнула маленькая чернявая женщина. Выскочив из-за спин более рослых подруг, она рванулась к ограде, рухнула на колени, обхватила руками бронзовый стояк и исступлённо прижалась к нему щекой. — Покрой меня, великий бык! — И меня! — вылезла вперёд толстуха с мраморными пятнами на щеках. — Меня, меня первую! — завопила её рыжая соседка и захлестнула локоть толстухи длинным хвостом. Пятнами? Хвостом?! Геракл отшатнулся за угол чёрного хода, зажмурился, помотал головой, потёр глаза кулаками и опять осторожно заглянул в дворцовое святилище. Женщины менялись на глазах. Хитоны шерстистыми потоками растекались по набухающим телам, длинные волосы сплетались в кривые косички, которые затем уплотнялись и костенели, сжатые кулаки обрастали роговой коркой. Страстные возгласы становились всё более неразборчивыми, превращаясь в не менее страстное мычание. Великан на троне смотрел на своё стадо с рассеянной улыбкой. Не отрывая глаз от восторженно ревущих тёлок, он снял шлем и отложил его в сторону (Геракл удивлённо заморгал: рога остались на месте). Затем Герион поднялся с кресла, неторопливо сошёл с возвышения, вышел из ограды и опустился на четвереньки. Через мгновение на его месте оказался огромный бык — Геракл даже не успел заметить, как произошло превращение. Герион топнул копытом о медный пол так, что загудело всё здание, громогласно заревел и направился к ближайшей корове. — Стой! Герой выскочил из-за угла, в несколько прыжков преодолел расстояние до ограды, схватил громадное животное за хвост и отшвырнул его от возбуждённо сопящей самки. Бык с грохотом врезался в стену и рухнул оземь. И опять Геракл не смог отследить момент, когда на месте противника появился гигант в рогатом шлеме. Герион, уже в прежнем обличии, со стоном приподнялся на руках; из-за спин яростно мычащего стада протолкались две рослых девахи с коровьими головами на плечах и воздели своего оглушённого бога на ноги. — Убейте богохульника! — прохрипел Герион, вращая выпученными красными глазами. Передний ряд коров тут же сомкнулся и двинулся к Гераклу. Герионовы наложницы слаженно печатали шаг, их острые рога медленно, но неотвратимо приближались к герою. Геракл досадливо скривился, выхватил из-за пояса заранее приготовленный пастушеский хлыст и оглушительно щёлкнул. — Куда пошли, з-заразы? — гаркнул он во весь голос. — Нельзя сюда! Нельзя! Ближайшие коровы остановились как вкопанные, некоторые попятились. — Назад! — скомандовал Геракл и ещё раз щёлкнул хлыстом. Теперь уже попятились все. Стадо прижалось задними коровами к стене и настороженно притихло. Большие глаза с пушистыми ресницами глядели на героя злобно и испуганно. Тем временем две девушки, поддерживавшие Гериона, поднялись по ступенькам возвышения, помогли своему повелителю усесться на трон и встали рядом, держась за плечи гиганта. Геракл остановил на них взгляд и вздохнул. — Женщины, что же вы делаете? — укоризненно проговорил он, качая головой. — Зачем вам этот похотливый переросток? Стадо угрожающе загудело. — Он бог! — надрывно промычала рыжая корова и поставила копыто на ступеньку. — Он вечно юн, прекрасен и могуч! Он очищает наши души и даёт нам счастье! — Да он просто использует вас для своих нужд! — воскликнул Геракл. — Он чем-то околдовал вас, превратив в бесплатных прислужниц! — Ты лжёшь, чужеземец! Мы сами хотим служить ему! — послышались басовитые выкрики. Подбадривая себя неистовым сопением, коровы опять начали приближаться к Гераклу. Тот в сердцах плюнул на колонну с резным бычьим профилем и опять потащил из-за пояса хлыст. Хлобысть! Хлобысть! Передние коровы под напором остального стада заскользили копытами по полу. Медленно, словно нехотя рогатая масса доползла до ног героя и остановилась. — У каждой из вас есть родной дом. Пусть маленький, но свой: тёплый и уютный. Вы его бросили. У вас есть семьи. Есть мужья, женихи, родители и другие близкие. Их вы тоже бросили. А ещё у вас есть дети. Которых вы тоже бросили ради этого ничтожества. Геракл говорил тихо, но голос его был слышен во всех уголках зала. — Когда я ожидал приёма у Эврисфея, передо мной, сгрудившись, стояли путники, человек тридцать — все непривычно молчаливые, словно стыдились чего-то. Трое из них о чём-то заговорили между собой, бросая в мою сторону робкие взгляды, потом самый смелый подошёл и обратился ко мне: "Мы знаем, ты великий воин и странствуешь по таким местам, где любой другой не осмелится побывать. В последние месяцы сразу во многих городах и селениях нашего края начали пропадать женщины. Мы знаем наверняка: их не похищали разбойники, не уводили работорговцы, не задирали дикие звери. Они, похоже, сами ушли из дому. Но куда? К кому? Зачем? Мы очень просим тебя, Геракл: если во время странствий ты увидишь наших женщин — помоги им вернуться!" Мужчина проглотил комок в горле, а затем добавил через силу: "Найди мою Полифилу, очень прошу. Я не думаю, что царь Эврисфей нам помочь вернуть наших любимых. Мы можем надеяться лишь на чудо. И на тебя". По мере того как Геракл говорил, коровьи облики таяли, обнажая человечьи очертания. Одна из девиц, поддерживавших Гериона, вдруг с силой отпихнула своего бога и громко всхлипнула. — Эвмей... Это мой Эвмей... — сдавленно проговорила она, поднесла руку ко лбу и сжала в кулаке золотистую прядь. Герион помрачнел, с опаской глянул на героя, открыл было рот, но тот же сомкнул губы, выпятил челюсть и незаметно для окружающих потёр правую кисть — словно отогревая пальцы. Храм наполнился лёгким, давящим на виски гудением. Женщины, к тому времени вернувшие себе прежний вид, застывали на месте, широко распахнутые глаза пустели. В руках у каждой непонятно откуда взялись копья, кинжалы и короткие мечи. Великан громко хлопнул по подлокотнику кресла, женщины вздрогнули, наставили лезвия на Геракла и под частый ритм, отбиваемый рогатым богом, в третий раз начали наступать на героя. Тот огорчённо развёл руками, сунул хлыст за пояс и стал в стойку борца...
Скрученный в Гордиев узел Герион с огромным синяком под глазом лежал на полу и жалобно стонал. Рядом с ним в две груды было свалено оружие. Женщины, выдворенные из зала, бились в запертую входную решётку и выкрикивали страшные угрозы. Геракл присел на корточки, взял великана за руку и осторожно снял с толстого пальца невзрачное костяное кольцо. — Ну да, примерно так я и думал, — заметил герой, рассматривая простенькую резьбу. — Ты что, дурень, храм Аписа ограбил? — Сам... подарил... — прохрипел Герион, корчась в судорогах. С гигантом творилось что-то неладное. Голова, руки, ноги, бочкообразное туловище — всё как будто усыхало, уменьшалось в размерах, литые мускулы превращались в небольшие дряблые бугорки. Геракл с интересом наблюдал за метаморфозами. Женщины притихли и следили за происходящим, вцепившись в кованые прутья; боевое безумие понемногу покидало их глаза. Плешивый толстячок в необъятной набедренной повязке, кривясь и постанывая, сел на полу и привалился спиной к нижней ступеньке. — Ну вот чего ты? — плаксиво пропищал он. — Так хорошо всё складывалось... Я бы и сам скоро вернул этих баб, они меня уже утомлять начали. — А зачем тебе это всё? — полюбопытствовал Геракл. — Уж кому-кому, а тебе на недостаток женского внимания жаловаться нельзя. — С одной стороны — да, так и есть, — признал толстячок. — А с другой... "Приапчик, иди сюда, мой лысенький, мой неутомимчик, дай я тебя в макушку поцелую, ну какой же он у тебя огромный, шалунишка ты мой, сейчас в ослика поиграем, где у нас тут самая большая морковка?" — Приап непроизвольно потёр задницу. Геракл хрюкнул от смеха и поспешно прикрыл рот ладонью. — А я, между прочим, тоже бог! — с возмущением воскликнул толстяк и подбоченился. — Я тоже хочу, чтобы меня уважали, чтобы мной восхищались — так же, как этим брюзгой Аполлоном! А тут как раз удобный случай представился: Апис по мужской части слабеть начал — сам понимаешь, за столько тысяч лет любой поизносится, пусть и бог, — вот я ему и спроворил целебное кольцо в нос. А он меня своим колечком отблагодарил. Слабеньким, конечно, но на год должно было хватить, а на дольше мне и не надо. Должно было... — вздохнул Приап и грустно посмотрел на кольцо в руке Геракла. — Но не хватило. Всю его силу на тебя израсходовал. Ну что тебе стоило... Страшный рёв заглушил последние слова Приапа. Решётка скрежетала и сотрясалась: опомнившиеся женщины со злыми багровыми лицами протягивали к своему богу скрюченные пальцы, вцеплялись в прутья и изо всех сил трясли бронзовую дверь. Засов ёрзал туда-сюда, одна из петель уже перекосилась: было ясно, что решётка долго не выдержит. Геракл ухмыльнулся. — Смотри, как они хотят к своему повелителю, — подмигнул он побелевшему коротышке. — Ну что, Трёхтелый, впустить их? — Не надо! — в панике заорал Приап и вцепился Гераклу в локоть. — Спаси меня, я тебе лечебное кольцо на любой срок сделаю! — Да мне оно вроде как без надобности, — хмыкнул Геракл. — Ладно, держи, спасайся. Молись Апису, чтобы в нём осталось хоть немного силы. Приап выхватил из руки Геракла кольцо, натянул его на трясущийся палец и тут же исчез. Герой покачал головой, подошел к притихшей решётке и рывком отодвинул засов. — На сборы тридцать минут, — скомандовал он. — И без опозданий. Я вам не бог, нянчиться с вашими душами не собираюсь. Я просто отвезу вас домой. Шумно делясь впечатлениями, женщины начали расходиться по дворцовым комнатам. Геракл опустился на табурет, стоящий у двери, и устало привалился спиной к колонне. В конце коридора он заметил стайку молоденьких девушек, которые бросали на героя недвусмысленные взгляды и поигрывали застёжками на груди. Геракл набрал в грудь воздуха, медленно выдохнул, а затем уже привычным красноречивым жестом взялся за рукоять пастушеского хлыста.
Он некоторое время изучал список, чтобы как-то научиться произносить непривычные имена женщин, затем приступил к перекличке: – Зарина… Джамиля… Гюзель… Девушки одна за другой выстроились перед ним в шеренгу, как солдаты. – Саида… Хафиза… Зухра… Лейла… Зульфия… Гюль… эх... м-да... Он запнулся на полуслове: его буквально пронзило воспоминание о недавних событиях. – Ладно, за мной, барышни, – закончил рыцарь скучным голосом, подкрутил седой ус, вздохнул и зашагал по тропинке. Восточные принцессы гуськом заспешили следом. Замыкал шествие молоденький оруженосец Питер. Позади, у входа в пещеру, остывал труп Черного Абдуллы, грозного дракона, хозяина здешних мест - теперь уже бывшего.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com