Сборник авторских рассказов ©Tala13

Пожар

В декабре 1982 года, в нашу вторую нижневартовскую зиму, рядом с деревянной двухэтажкой, где жили мы, загорелась такая же.

Дома эти в городе называют "деревяшками", что говорит само за себя. За десятилетия бревна, из которых в шестидесятые годы были построены эти первые капитальные дома молоденького, только что родившегося тогда Нижневартовска, выветрились, выморозились и высохли до звона, так что сгорали строения моментально и дотла.

Стук в дверь и крики: "Горим!" разбудили нас ночью, в комнате - светло, как днем.

Мама на удивление спокойно, как будто всю жизнь имела дело с пожарами, скомандовала: "Соберите все документы и деньги, положите в мою сумку. Я буду держать ее в руках. Ребенка - в коляску, и нас с ним отведите подальше от огня. Потом будете спасать, что сможете."
У мамы застарелый перелом коленного сустава, так что в эвакуации имущества она участвовать не могла.

Мы погрузили в коляску нашего первенца семи месяцев от роду, завернув его во все имеющиеся в наличии одеяла, укрыв шубами и пальто, и вывезли на улицу под надзор мамы.

Пламя бушевало вовсю. Оно то взвивалось вверх, то стелилось понизу, балки трещали и, обрушиваясь, вздымали целые облака искр.
Толпа, в которой преобладали наспех закутанные дети, стояла по периметру горящего здания и беспомощно наблюдала, как исчезает целый двухэтажный дом.
Ситуация упрощалась тем, что пылающее здание было нежилым, принадлежало какому-то НИИ и людей на момент пожара в нем не было, а усложнялась по причине близкого соседства с нашим домом.
Жар был столь сильным, что снег вокруг здания вскипал, обнажая прошлогоднюю траву, которая тут же вспыхивала тоже, на окнах нашего дома растаял лед, а на крыше - снег.
И это при минус тридцати с гаком!

Пожарные быстро раскатали брезентовые рукава и принялись поливать пламя водой. Эти тоненькие струйки казались смешными для такого огня, а старания маленьких человечков в мешковатых брезентовых робах - тщетными.

Мы с мужем вернулись в квартиру.

Растерянные, мы стояли посреди комнаты, не зная, за что хвататься.

На прощание мама произнесла, как бы случайно зафиксировав взгляд на мне: "Главное-не паниковать! На фронте паникеров расстреливали."

Не смотря на жесткие меры военных лет мне все же хотелось, просто необходимо было немножко побегать и покричать: "Пожар-пожар! Мы все сгорим!" или что-то в этом духе, из чего следовал вывод, что я-лицо, подверженное панике, и на фронте долго бы не продержалась.
Ситуацию усугубляли мечущиеся за окном тени, которые носились взад-вперед, сталкиваясь друг с другом, непрестанно роняли, ломали и разбивали то, до чего огонь еще не добрался.

Собрав остатки воли, я бросилась к хрустальным стаканам, подаренным мне мужем на 8 Марта, таким красивым и дорогим, потом к полке, где рядом со спецлитературой стояли немногочисленные книги, купленные по счастливому случаю в нижневартовском книжном магазине: детские рассказы, нежно любимые О.Генри, Марк Твен…

Муж стал стягивать со стены единственный ковер.

В узел из покрывала мы быстро собрали то, что можно было унести: несколько комплектов постельного белья, подаренных нам на свадьбу, немного посуды, книги и одежду. Узел получился большим и в двери не пролезал.
Мы опять остановились, с горечью оглядывая то, что вынести не сумеем: мамины шифоньер и зеркальный трельяж, прибывшие с родной Кубани три месяца назад в контейнере, купленные недавно полированный стол и два стула с мягкими сидениями...

А в квартире нашего первого этажа был разбужен сосед, который уже несколько дней праздновал долгожданный отъезд жены. Она работала в центральном универмаге "Людмила", и по этой причине их квартира была забита под завязку "дефицитом", в т.ч. предметом моего вожделения: книгами. Эти шикарно оформленные кладези знаний лежали на полках, на столах и высились на шкафу.

Сонный Санька хватал все ценное, что попадалось ему под руку: новенький телевизор, книги, одежду, и выкидывал это добро в окно, которое выходило в сторону, противоположную пожару.

Вышел он из подъезда счастливый, румяный от проделанной работы, с сигаретой во рту: "Все спас. Наташка спасибо скажет!"

Другая соседка, подруга семьи, охнула и побежала за дом к выброшенным вещам, оглашая окрестности малоцензурными воплями.

Канализационные воды нашего и соседних домов незатейливо изливались на прилежащую низменную площадь, лениво утекая в большую и длинную канаву, не замерзая в самые грозные морозы. Именно в это дурно пахнущее озерцо, слегка припорошенное снегом, и выкинул лихой Сашка дефицитные вещи.

Кое-что выловили, что-то оттерли, а книги, конечно, промокли насквозь.

Пожар, кстати, этой водой и тушили. Правда, дом напротив так и сгорел практически полностью. Хорошо, что хоть соседние "деревяшки" не пострадали. Их тоже щедро поливали водой из канавы.

"Повезло вам,-сказали пожарные. –Если бы не фекальные стоки-много чего сгорело бы. Воды-то у нас в машине недостаточно было для тушения такого пожара, а гидрантов поблизости нет.»

Головешки догорали, опасность миновала, и люди вернулись в спасенное жилище.

Спустя несколько дней сашина жена вернулась из поездки. Как и что она кричала в адрес мужа-лучше не вспоминать.

Я зашла к ней в гости, и она огорченно махнула в сторону большой комнаты.
Там на веревках, протянутых от стены к стене, висели размокшие книги со слипшимися страницами и многократно выстиранные вещи. Что-то удалось реанимировать, а вот шикарная наташина шапка из песцового меха, сшитая накануне отъезда по большому блату у местной скорняжной знаменитости по имени Катерина, безнадежно села и покоробилась.

«Я ее хотела на Новый Год надеть,-делилась соседка.-Домой в старой поехала, чтобы красоту такую не испортить.»

Сашка же в содеянном не раскаялся и, изрядно подвыпив, бил себя в грудь в обиде на жену: «Все попрекает меня вещами. Уже новую шапку ей купил, а она, мол, если бы ты трезвый был, не выкинул бы все в лужу вонючую, и песцовых шапок было бы уже две! Куда ей их столько, голова-то одна!»

И он загибал пальцы, перечисляя имеющиеся в наличии головные уборы жены-франтихи: "Белая норка, коричневая, серебристая, чернобурка, песцовая новая!..."
Загнутые пальцы демонстрировались слушателям.
Пальцев получалось много.

Друзья понимающе кивали, глубокомысленно вздыхали, хлопали расстроенного огнеборца по плечу, вспоминали своих неблагодарных жен и успокоительно бормотали: «Ничего, Санек! Все они такие. На них не угодишь. Стараешься-стараешься.. . А что сгорело, то не сгниет.»

Практически одновременно с этими разговорами поодаль слышались женские охи и ахи по поводу мужской бестолковости и склонности к беспричинному употреблению горячительных напитков: «Залил глаза, и море по колено. Другие люди вещи аккуратно упаковали, в сторонку отнесли. А мой… И когда напьется только! Шапку новую купил.. Еще и довольный такой: «Вот тебе, Наташа, шапочка новенькая!» А она доброго слова не стоит! С той-то, прежней, не сравнить: и мех тусклый, и цвет желтоватый, и пошита-ведро ведром. Убить его мало!»

Излив недовольство друг другом, супруги отходили от аудитории и, дружно взявшись за руки, отбывали в нужном направлении, а собранные ими слушатели еще долго обсуждали затронутую тему, пререкаясь с представителями противоположного лагеря.

Останки же сгоревшего дома многие годы напоминали о последствиях неосторожного обращения с огнем и бренности всего земного.

© Tala13
Это сообщение отредактировал ZM87 - 25 фев 2017 в 03:42

Четвертая

Такое оно, волшебное 18-е лето!

В июльском мареве то колышется, то замирает гладь бескрайняя золотая: вовсю идет уборка хлеба. Летят в лицо колючки осота, сенная труха набивается в волосы и под одежду, солнце слепит и жжет немилосердно, а ей весело и радостно!

Плывет штурвальная Лида по хлебному морю на корабле-комбайне, а капитан-Вася голубоглазый.

Улыбка белозубая на коричневом от загара и пыли лице – для нее, из-за грохота моторов комбайна и трактора не слышно слов, но все равно понятно, о чем он ей кричит: «Люблю тебя, Лидочка! Красавица моя, ненаглядная! Царица моя…»

Впрочем, «царица» - это она сама придумала. Так батько маму называет: Лиза – царица!

До войны он из досок повозку сделал, детей и жену Лизу погрузит, а сам все 12 километров пешочком быка погоняет, да поет песни одну за другой.
И голос его сильный разносится по степи, а устанет петь – давай шутки шутить, да истории такие смешные рассказывать, что животы надорвешь.

Лида и мама шутки понимают, а мелкотня – три брата, да сестренка хохочут за компанию.

Так весело и добирались до деда-бабы, въезжали в большую станицу, а там встречные руку к глазам приставляют козырьком: «Это ж чии такие едуть? Да не иначе Антон опять царицу свою кохаить, она и ног не испачкаить за 12 вёрст, сам-то пешки, а вона с детями на телеге…»

А потом война проклятущая, хотела Лида добровольцем податься на фронт, да годами не вышла.

После немцев как посадили ее за штурвал, так и работает до сих пор.
Любит она эти гремучие железки, запах солярки для нее, как одеколон, каким эвакуированная офицерская жена ее как-то подушила: уронила капельку из полупустого пузыречка на запястье Лиды – «С Победой, девочка!»

И вот этим летом, когда зашивался их колхоз с уборкой, прислали в помощь летучую бригаду трактористов-комбайнеров, опытных ребят, где среди израненных фронтовиков выделялся богатырским ростом складный брюнет.

Годами вроде вышел, а не воевал – бронь колхоз выдал, некому пахать-сеять, страну кормить. Старший брат за обоих на фронте, и сколько ни ходил Василий в военкомат, вытуривали его оттуда взашей: «Твое место в колхозе, тут твой фронт.»

Такую историю рассказал Василий ей в первый же день совместной работы. Сам подсел вечерком, выбрав именно ее из толпы чумазых, еще не отмывшихся от нелегкой работы девчат.

И покатила Лида горы!

Бежала на работу чуть свет, только бы глаза родные увидеть, невзначай рукой к Васе прикоснуться, слово доброе услышать, и сердце выстукивало свою песню: «Люблю-люблю-люблю…»

«Гляди, девка! - предостерегла ее пожилая вдова-трактористка.- Таковские они, хлопцы, наобещают, свое получат, а потом в кусты!»

Да разве услышат эти слова те уши, в которые нашептываются совсем другие речи: нежные, сладкие, за сердце берущие.

Слышать она, конечно, слышала, что бывает такое – любовь, когда ни есть, ни спать не можешь, и сто верст – не крюк, лишь бы к милому поближе.
Посмеивалась над влюбленными девчатами, дивилась, как из неприступных гордячек вдруг начинали хлопцы веревки вить. Хмыкала свысока: с ней-то точно такого не произойдет!
И слегка осуждала потерявших разум подруг: надо же гордость девичью иметь, и не словам верить, а делам и много еще мудрых мыслей рождалось в ее нетронутой влюбленностью голове.

Оказалось вдруг, что и для нее существует любовь!

Как веревкой привязал к себе заезжий тракторист. И тянет к нему сильно. Только что копалась Лида в моторе своего тракторенка, а уже рядом с Василием у комбайна стоит. И отойти нету сил…
Да и Василий кругами около нее ходит, за каждой мелочью: «Лида, принеси, Лида, подай, Лида, вот цветочек тебе…»

Через неделю после знакомства сделал ей Вася предложение. Замуж позвал.
От его слов и вовсе закружилась головушка девичья, да и склонилась на крепкое плечо.

Отзвенело летичко, именно после уборочных работ собирались они свадьбу сыграть всем на радость и зависть: отхватила Лида целого мужика, молодого и некалеченного, да и невеста хороша необыкновенно: передовичка, на всех собраниях хвалят, уже два отреза подарили за ударный труд, да сапоги, да флажок, который на тракторе издали видно.

А на гитаре Лида как играет – заслушаешься!

И внешне – красавица: глаза большие, зеленые, губки пухленькие, фигуристая - так и тянет проводить взглядом, нога под ней легкая, волосы колечками вьются, и жаль, что косу совсем недавно срезала.
Не жалела маманя для дочери щелока, собственноручно жгла подсолнечные стволы, а уголечки в старую тряпицу завернет и в воде полощет. Вот тебе и мыло самое лучшее.

Так и свела судьба двух красивых молодых людей, связала любовь крепкой нитью на веки вечные, а чего: война-то закончилась, живите, люди, да радуйтесь.

В самую жаркую и звездную июльскую ночь случилось то, без чего невозможна жизнь человеческая: уплыла Лида на руках Васиных в новую для себя жизнь, а через две недели поняла девушка, что не прошли даром жаркие их встречи, но Васе сказать постеснялась.

«Ты чего, Лидочка?»-заглядывал он в ее глаза, а она счастливо твердила про себя: «Похоже, тяжелая я, ребеночка жду, а ты и не знаешь…»

Пришла к концу командировка, засобирался мужской отряд до дому, и в последнюю встречу порешили молодые, что никому ничего говорить пока не будут, а поженятся осенью, как закончится страда. В сентябре.

Вскоре уехал Вася, наезжал несколько раз и бежал к ней от вокзала пять километров пешки, не ведая устали.

Он назвал ей дату, когда приедет с матерью свататься: через две недели, в субботу.

Лида была так счастлива и потихоньку от родителей готовилась к гостям: подмазала и побелила хату, деревья в саду, вымыла окошечки…

Страшная нужда не позволяла купить свадебное платье, но мамино девичье белое с красной прошвой по подолу стало ей впрок, она потихоньку вытащила его из сундука, выстирала и выгладила, чтобы ни одной складочки…

Наступила желанная суббота.

Лида встала еще до свету, испекла хлеб, вымыла волосы, высушила их на предрассветном ветерке и уложила валиком, по-городскому, по-особому.

Она ждала: то-то семья удивится, когда подъедут ко двору гости, с цветами, со сватами, и начнется праздник для всего хутора, с песнями и прибаутками. Их с Василием праздник.

Или нет: лошадь разве дадут в колхозе для сватовства?

Дорогое это удовольствие, каждая коняка на особом счету, так что, скорее всего, пешком придут свататься.

Она даже на дерево залезала, вроде как за яблоками, а сама все в сторону поселка смотрела: не видно ли людей незнакомых или Васи ее, которого издалека узнала бы.

Вася не приехал и не пришел. Не было его и в воскресенье. И через неделю.

Лида поняла: он не придет.

Не будет никакого сватовства, белого платья и долгожданной радости от рождения ребеночка, который вот уже почти два месяца живет внутри нее.

Мир затих для Лиды и солнце погасло.

Совершенно потерянная, она дважды ходила к реке.
Утопиться?..
Но ведь вытащат, да узнают, что прогулялась, позор-то какой!
Батя точно не вынесет, и так еле ноги передвигает, совсем слабый с войны вернулся, два тяжелых ранения, легкие насквозь прострелены.

Несколько раз останавливалась у железнодорожных путей: не броситься ли под поезд, как сделала подружка ее хуторская?
Так ведь опять-таки узнают, что беременная была, и о Мане столько потом судачили, бугорок на ее могилочке уже травкой схватился, а бабы чуть что-опять дочерям: «Домой быстро, а то будет, как у Митрофановны – дочка с пузом!…»

Откуда Лида узнала, что в соседней станице есть умелица, что освобождает баб от нежеланного плода – неизвестно, а только отпросилась она с работы, да и прыгнула на подножку товарняка, что аккурат напротив их хутора ход свой замедляет. Доехала до большой станицы и все, что недобрая советчица наказала, выполнила: прошла к нужной хатенке огородами по черной тропке, что окроплена была слезами, да кровью бабьей.
Закрыла немолодая тетка дверь покрепче, сунула Лиде ложку деревянную: «Зубами зажми, да не кричи, как резаная, соседи услышат – донесут. И так косятся… Что, жениться обещал, да обманул? Это дело привычное. И ты не первая, и не последняя. И ко мне еще не раз прибежишь. Доля наша такая, бабья - терпеть.»

Этим же вечером и вернулась Лида домой.

А к утру не могла встать: и горела, как в огне, и знобило, а трясло так, что одеяла и пальто, что мама с отцом сверху на нее накидали, ходуном ходили.

На работу сообщили: «Простыла Лида».

На третий день совсем плохо ей стало, бредить начала, побежал отец за линейкой, и Лиду уже на руках вынесли парни-соседи.
Не могла она и шагу ступить сама, сил не было.

В больнице доктор долго не выходила в коридор, а когда показалась – кинулись к ней батя и мама: «Что, доктор, как донечка?»
Посмотрела на них старенькая в белом халате: «А вы хоть знаете, от чего дочь ваша умирает?»
«Так застудилась, наверное, на тракторе своем… И как это – умирает?! - закричали родители и бросились в ноги доктору. – Спасите дочь, ей ведь толечко-толечко 18 исполнилось!»
«Дочка ваша аборт сделала. Криминальный. Инфекцию занесли. Заражение крови у вашей дочери. Я уже ничем помочь не могу. Только слегка страдания уменьшу. А жить ей осталось всего ничего, можете пройти в палату.»

Родители, поддерживая друг друга, подошли к кровати дочери.
Не было сил стоять, они, как подкошенные, упали на колени.

«Лида, - позвала мать. - Донечка, открой глаза, посмотри на нас с батькой. Не жизнь нам без тебя…»
С великим трудом открыла глаза Лида.
Отец приник к ее руке, горько плача.
Прибежавшая доктор велела ему выйти из палаты, и мать осталась с дочерью наедине.

«Что же ты удумала, Лидочка,» - шептала она, согревая своим дыханием стылые руки дочери.
«Не хотела вас опозорить,» - еле слышно ответила Лида.

До рассвета сидела мать у постели дочери, следя за каждым ее движением.
Несколько раз делала уколы медсестра, несколько раз заходила доктор: «Хотя бы днем раньше привезли, а сейчас все, поздно, заражение крови, нельзя спасти…» и уходила, опустив голову.

На рассвете очнулась Лида: «Смотрите, мама, на часах человек качается. Он за мною пришел! Прогоните его, я не хочу…»

И опять провалилась в небытие.

А как развиднелось, пришла Лида в себя и отчетливо произнесла: «Мама, как не хочется с белым светом прощаться, простите меня, мама…»

Обряжали Лиду всем хутором.
Лежала общая любимица как невеста в платье белом с красной прошвой, а на голове – фата марлевая и венок из астр. Подружки постарались.
Горше всех плакала сестренка младшая, просидевшая весь день на полатях, не сводя глаз с той, на которую так хотела быть похожей: статной, сильной…

После обеда на второй день подняли хуторские ребята на плечи легонький гроб и понесли через весь хутор, через железную дорогу, в чисто поле, где ожидало Лиду последнее пристанище.

Могила была необычная, руководил похоронами пожилой фронтовик, он и посоветовал выкопать в тяжелом каменистом грунте основную могилу и внизу сбоку - подкоп.
Хоронят иногда своих так в тех ростовских почвах, где сплошь - камни...
По его и сделали.

А через два дня приехал Василий свататься.
Не мог раньше: брат старший из армии вернулся. Сколько месяцев после победы прошло, а он все служил. Потому и задержка со сватовством вышла.
Великая радость, столько лет ждали. Грудь в медалях.
Всем хутором праздновали встречу. Дверь не закрывалась, идут люди, да идут.

Первым делом Василий на работу к Лиде заглянул: пригласить всех на свадьбу, только оттуда, с хоздвора, вышел, шатаясь.

«Поздно пришел, касатик,- сказала старшая из трактористок, закутанная в черный вдовий платок по самые брови. – Не тут ищешь. Теперь тебе туда. Там Лида.»
И указала рукой в сторону хуторского кладбища.

Никто из девчат не вышел его проводить, и, опираясь на плечо брата, пошел Василий к невеселому месту, которое ждет каждого на этой земле.
Кого-раньше, кого-позже.
До глубоких сумерек слышали девчата плач, переходящий в вой: то просил прощения у Лиды запоздавший жених.

Долго не зажился на свете батя Лидочки, подкосила его ранняя трагическая смерть старшей дочери.
Отзвучал их семейный оркестрик, в котором было лишь два инструмента: отцовские цымбалы и лидочкина гитара.

По весенней влажной тропе пронесли и батю к знакомому месту, где уже зияла готовая яма и ждал его свой уголок-подкоп в правую сторону.

На поседевшую враз мать было страшно смотреть.
Никто из хуторян не знал, что с утра увязалась мать за сыновьями, ушедшими копать могилу.
Подростки поддались на ее уговоры выдвинуть из левого подкопа лидочкин гроб и открыть его. Тлен почти не тронул милое личико, а сердце матери едва не разорвалось от встречи с дочерью.

Вскрылась едва затянувшаяся рана от смерти донечки, кричала мать, заламывая руки и норовя спрыгнуть в свежераскопанную могилу, чтобы обнять на прощание любимое дитя. Еле удержали пацаны мать.
Под руки довели ее до дому, где удивленные долгим отсутствием жены у гроба мужа выглядывали Лизу пришедшие попрощаться с Антоном.

С ужасом увидели люди, что из-под траурного платка Елизаветы выбиваются не привычно каштановые, а седые пряди.
Рыдала Лиза над двумя дорогими ей людьми, и не было в толпе пришедших на кладбище равнодушных к материнскому и вдовьему горю.

А потом все годы ее жизни просили женщины возницу ехать на работы окольным путем, подальше объезжая маленькое кладбище. Иначе спрыгивала Лиза с телеги и бежала к родным могилам, рыдала до обморока, и не удержать было ее подругам, которые и сами-то вдовушки.
Все.
Сплошь.
Без исключения.

Лиза-царица догнала дочь и мужа через 12 лет: упала в погреб, поболела всего ничего, да и ушла вслед за любимыми.
Вот ее-то положили уже посередине.

Такая необычная широкая могила на полузаброшенном хуторском кладбище, где на крестах или покосившихся пирамидках со звездами редки стертые временем лики, чаще - не разобрать имен и фамилий тех, кто лежит в родной земле, окончив свой жизненный путь.

А некоторые могилочки совсем сравнялись с землей, и только камни обозначают, что здесь кто-то покоится: столяр или доярка, тракторист или гармонист, молодой или старец.

Редко приходят родственники сюда: большинство тех, кто знал почивших, уже и сами в заоблачных далях, а внуки-правнуки и не помнят порой, кто да где похоронен, да как жил.

Всех знает степной ветер, что неутомимо гладит и перебирает травяные ковыльные нити на оплывших холмиках; да дождь-плакун, который омывает прозрачными слезами своими последнее пристанище сельчан; да луна, что висит на небесах, глазея на землю, не отрываясь. И, конечно, солнце, оно светило всем этим уснувшим навсегда, недолюбившим, недожившим, наработавшимся досыта, не дождавшихся счастья, ради которого и приходит в этот мир человек, потому что нет и не будет на свете того, кто в последнюю минуту ощутил бы, что испытал все радости земные, переделал все дела и жить далее уже вовсе незачем...

«Четвертая…» - -прошелестело тогда в скорбной толпе пришедших проводить Лидочку.
И закивали бабы и мужики: «И впрямь – четвертая.»

Лидочка была четвертой в печальной очереди женщин, умерших от криминального аборта, в хуторе из 60-ти дворов в далеком послевоенном году.
Пока четвертой.

То были тяжелые послевоенные времена, когда операция по прерыванию нежелательной беременности каралась тюремным заключением, а рождение ребенка вне брака считалось несмываемым позором, когда нечистые руки псевдоумелиц кромсали женщин, и они гибли, от потери или заражения крови, или оставались инвалидами на всю жизнь.

Увеличенное фото милого девичьего лица держит на коленях 82-летняя младшая лидочкина сестричка, утирает частые слезы, вспоминая ушедшую: «Ось так: вмэрла, и ничего не осталось на память. Как и не було на свете…»
А потом вдруг оживляется: «Брешу, осталося! Она ж рядом с бригадой вишенку посадила той весной. Я всегда, когда работала рядом, к этой вишне бежала. Обниму ее, наплачусь. Може, ще растет та вишня, они, старые сорта, долговечные. Съездить бы туда, да, наверное, все распахали, здание столовки, говорили, разобрали давно. Да и не добраться мне. Сил совсем нету, а детей не допросишься…»

«Спивала, як та артистка, а какие песни и не вспомню уже, - тихо произносит она. –Спи спокойно, Лидочка. Спи, сестричка.»

Четвертая…

В длиннющем отдельном списке жертв войны крохотного ростовского хутора.
Долго еще долетали горячие пули и острые осколки уже окончившейся войны.

И нет прощения тем, кто начинает войны, сеет горе и нищету и лишает женщину предписанной только ей законом природы возможности явить на свет главное из чудес этого мира – дитя человеческое.

© Tala13
Это сообщение отредактировал ZM87 - 25 фев 2017 в 03:41

Прекрасная песня. Слезы, ветер, ковыль.
С последней строчкой не соглашусь.
Девочка убита не войной, а чужой беспечностью.

Хорошие рассказы. Они из другого времени.
Сейчас нагулять не стыдно. И бросить в поле тоже.

Кто виноват в таких смертях - спорный вопрос.
Мы можем только рассуждать. Надо, конечно, себя блюсти, не верить речам коварным и включать холодный разум.
Только об этом ли мысли влюбленных девчат и женщин?...
Не посмела я исказить фразу Антоновны - сестры Лидочкиной.
А она сказала: "Все война проклятая. Нищета была страшенная, сами только и спасались, что сусликов ловили. Куда еще и дите привести. Да и стыдно людям в глаза смотреть, байстрюченка растить."

Страх семью опозорить оказался сильнее смерти.

Да и не судьи мы им. Они сами себя и осудили, и приговор в исполнение привели.

На фото же - сама прелесть...

Спасибо, что откликнулись.
Считаю необходимым собирать эти "песни" невеселые, которые совсем скоро и спеть-то будет некому.
Это сообщение отредактировал Tala13 - 11 сен 2016 в 14:09

Очень трогательно и печально.
Бабушка моя войну девчушкой прошла маленькой, рассказывала, как страшно было тогда, а что в послевоенные годы творилось - еще страшнее. Работали до потери пульса, голодали страшно, одевать было нечего.
- "Мама нам с сестренкой батькины старые портянки на ножки наматывала, да веревкой перевязывала и за клюквой в болота, ей в помощь. Мне десять, Тоне - семь, малы, а помогать надо. Доучилась до четвертого класса да и бросила школу, работать пошла, а мать вообще читать не умела, работали много-учиться некогда"
На стареньких фото я видела женщину с морщинистым лицом, с виду далеко за 45, в ней узнала свою прабабушку:
- Это прабабушка Настя, а сколько ей здесь?
- 30 лет
- получается на фото она моего возраста???
Просто люди в то время пахали, как проклятые, что нам и не снилось(( А мы живем - с жиру бесимся.
Это сообщение отредактировал KiraBoom - 13 сен 2016 в 15:16

Tala13, дай Вам бог здоровья, чтобы насобирать побольше.
Позвольте руку пожать в знак уважения и благодарности.

Благодарю, Sirvara, на добром слове!
Вот муж приедет - попытаемся переснять фото Лиды. Ксерокса нет под рукой.
Тогда выложу.
Антоновна разрешила: "Все равно ее никто уже не узнает.."
А так, конечно, и радостные минуты были, веселиться тоже умели те девчата и хлопцы, но об этом как-нибудь потом.

Tala13
Рассказ замечательный и читается легко на одном дыхании..вот только не заголосить бы...

С удовольствием читаю Ваши произведения

Прочитала и окинула мысленным взором квартиру.
Интересный вопрос.
А что бы я хотела сберечь от огня?
Кстати, этим же вопросом задавалась, когда собиралась на ПМЖ в другую страну. Ведь хочется забрать только самое ценное в новую жизнь.
Вокруг стекло, деревяшки да тряпки, по своей сути)))

Книги..да коробка с милыми сердцу безделушками.. фотографии..остальное, как выясняется, тлен)))

Спасибо за рассказ
Это сообщение отредактировал vinsentvega - 15 сен 2016 в 07:06

Как всегда прочла на одном дыхании!!!

Очень жизненно, хотя почему жизненно - это и есть самая что ни на есть жизнь....

Друзья мои

Мое детство неразделимо и счастливо связано с животными: кошками и собаками.

Первой в этом пушистом списке значится кошка по имени Мордан. Мы с мамой присвоили ей сие мужское и неблагозвучное имя после прочтения детского рассказа, главным действующим лицом которого был зловещий кот Мордан, умыкнувший Снегурочку аккурат в преддверии Нового Года. А какой праздник без Снегурочки?

Кошка, миловидная, ярко и симметрично окрашенная, даже не подозревала, что носит имя кота-преступника, и послушно отзывалась на него. Мордан была сообразительна и талантлива, как и большинство дворовых, неиспорченных искусственным отбором, животных. Стоило папе пару раз похлопать ладонью о пол, как Мордан падала у его ног, словно подкошенная, и перекатывалась с боку на бок, «качалась», до той поры, пока ее не останавливали. И как только голова у нее не кружилась? Мордан исправно снабжала нас прелестными котятами, устройством судьбы которых занимался папа, наводя сведения о будущих хозяевах: как относятся к животным, не обижают ли?

Необыкновенная кошка. Лучшая во всем мире. По имени Мордан.

Волею судеб один из ее сыновей, красавец Бантик, остался у нас. Он был великий охотник и пользовался уважением соседей, по дворам которых расхаживал важно, как бы догадываясь о своей избранности. Он смешно дергал хвостом, когда нервничал, был не особо ручным и держал людей на расстоянии, не позволяя себя гладить и брать на руки. Кот-боец с чувством собственного достоинства и определенными жизненными принципами. Богато окрашенная шерсть его всегда блестела. В редкие свободные от охоты минуты Бантик упорно вылизывал свою шерсть, иногда замирая с высунутым кончиком языка, вглядываясь вдаль. А я с удивлением и трепетом вглядывалась в его профиль: какое чудо-кошачьи глаза! Выпуклые прозрачные полусферы. Зеленого-зеленого цвета.

Такие могли быть только у моего кота. Лучшего на свете. Которого звали Бантик.

Полной противоположностью ему был младший брат по кличке Маленький. Он родился последним, долгое время был этаким заморышем, и люди, выбиравшие себе котенка, даже не смотрели в его сторону. Невостребованный, Маленький остался в нашем дворе и чудесным образом вырос в громадного котяру, не уступавшего статью богатырю Бантику. Несмотря на крепкое телосложение, Маленький всегда соблюдал субординацию, пропуская к лоханочке с едой сначала маму Мордана, а потом - старшего Бантика. Серая шерсть его была необыкновенно мягкой. Я рисовала на ней различные фигуры, и они оставались нетронутыми весь день.

Такая шерсть была только у одного кота на Земле. Самого лучшего. По кличке Маленький.

Мой папа, коренной одессит, видевший животных, за исключением котов и собак, только в зоопарке, питал к своим питомцам большую любовь и пользовался ответными чувствами со стороны братьев наших меньших. Когда он возвращался с работы домой, во дворе поднимался гвалт: это на разные голоса кричало «хозяйство», требующее хозяина к себе.

Первыми приближение отца чувствовали коты. Они подходили к двери и просились на улицу. Мама открывала дверь, и коты запрыгивали на забор. Их роли были строго распределены: Маленький «въезжал» во двор на багажник папиного велосипеда, а Бантик восседал на плече хозяина. Торжественная процессия следовала в сторону хоздвора.

Там жили четыре гуся, четыре индоутки, штук двадцать кур и столько же обычных белых уток. Услышав папин голос, «хозяйство» теряло свои птичьи головы. Разноцветные куры клубились у сетки-рабицы, огораживающей хоздвор, залезая друг другу на голову, индоутки-девочки смотрели на всю эту живописную картину сверху, они могли летать в отличие тех, кто только назывался птицами, тяжелые индоселезни, кланяясь до земли, продирались сквозь куриный строй к сетке, и даже степенные гуси просовывали свои клювы навстречу папиной руке, пользуясь тем, что они выше всех, что у них-длинная шея и, вообще, они двоюродные братья лебедям.

Папа аккуратно снимал котов с плеча и велосипеда, гладил их и вертящуюся у ног Жульку, короткохвостую, похожую на лису, умную собаку. Не снимая рабочей куртки, он устремлялся в хоздвор. Вся кудахчущая, шипящая и гагакающая компания окружала его, и начиналась борьба за место под солнцем, а именно: за возможность быть обласканным хозяином.

Папа давал каждому имя: селезней-индоуток называл Федями в честь Фиделя Кастро-кубинского революционного вождя, т.к. на тот момент этих уток считали кубинскими. Птицы-счастливцы засовывали свои головы в оттопыренные отцом карманы спецовки, где их всегда ждало лакомство: крошки с обеденного стола, припасенные с утра зерна.
Нет, «хозяйство» не было голодным. Важен был сам процесс добывания еды из кармана или рук хозяина. Лидировали гуси, благодаря, опять же, своим длинным гибким шеям.

Папа сидел внутри ярко оперенного птичьего калейдоскопа и был совершенно счастлив. А по другую сторону забора бегали два кота и собака, призывно вопя. Им тоже хотелось своей доли хозяйского тепла.

Мама разогревала ужин и тихонько ворчала: «Вот все остынет. Сначала поешь, а потом уже к своим питомцам отправишься!» В теплое время года папа ужинал под абрикосой, сидя на маленькой скамеечке, а столом служил высокий табурет.
Рядом, как бы невзначай, на приличном расстоянии располагались Мордан, Бантик, Маленький и Жулька.
Они не попрошайничали, не требовали внимания, а просто… присутствовали.
Папа, мы здесь. Ежели что. Неподалеку!
Только позови…

Мама уходила в кухню, и папа тут же бросал котам и собаке кусочки котлетки или отбивной, те моментально все проглатывали и вновь смотрели куда угодно, только не в сторону папы.

Это называлось «конспирация».

Но и маму было провести нелегко. Она выходила из кухни и взмахивала в сторону животных полотенцем. Те оскорблено, с достоинством удалялись, правда, недалеко и ненадолго.

В моем раннем детстве на хоздворе поселились два поросенка, за которыми ухаживал, в основном, папа. Как только они слышали папин голос, тут же принимались кричать тоненькими поросячьими голосами, даже когда превратились в громадных монстров. Папа открывал дверцу сарая, где жили поросята, чесал каждому за ухом рукой, пока они были маленькими, или шваброй, когда подросли, и они брякались на пол вверх своими короткими ногами.

Счастье есть!

Папа не ел мяса животных, которых пестовал. НИКОГДА! И мама, ворча, шла к соседям, чтобы обменять нашу утку или курицу на соседскую.

Когда же пришло время расставаться с выросшими поросятами, папа ушел из дому на два дня. Он не смог есть ни колбасу, ни сало. Мясо пришлось продать на рынке.

Для папы это были и остались Василий Иванович и Иван Васильевич.
Так что больше мы поросят не держали.

Порядок во дворе поддерживала мохнатая охранница-Жулька.

Как-то по весне я, бродя по саду, вдруг заметила, как нечто стремительно скрылось под сараем.
Кошка или собака?
Путем долгих минут выслеживания убедилась: собака! Невысокая, чуть крупнее Бантика, с умной лисьей мордочкой, темного окраса, с коротким хвостом. Я попыталась познакомиться с гостьей поближе, но ответом на мое любопытство последовал выразительный рык из-под сарая.
Я рассказала о собаке папе.

Спустя немного времени вечером, когда мы сидели во дворе, из-за угла появилась ползущая на животе собака. Она подползла к нам и подняла свои влажные глаза, заглянув в лицо каждому члену семейства. По только ей понятному признаку она определила главного: вот этот темноволосый мужчина в шелковой коричневой рубашке с воротом нараспашку.
Хозяин.
И она поползла к папиным ногам.

«Владимир, -ахнула мама.- Да она же кормящая!»
И указала на влажные полосочки на бетонной дорожке двора, тянущиеся за собачьим животом.
Папины глаза повлажнели.
«Давай ее оставим, смотри, какая мордочка умная. Тем более и собаки у нас сейчас нету,»-обратился папа к строгой маме.
Короткохвостая визитерша перевела свои выпуклые, медово-шоколадные глаза на маму. Хозяйка, а, хозяйка?!
«Нууу, не знаю,»-заколебалась мама.
И почти сразу сказала: «Ладно, что с вами поделаешь!» С вами, это потому что вместе с собакой ей в глаза просительно уставилась я.
«Наташа, а тебе собака никого не напоминает?»-спросил папа.
«Жульку тетину Марусину!»-хором сказали мы с папой друг другу, и судьба пришлой собаки одновременно с присвоением ей имени была решена.

Тетя Маруся-одесская подруга моей бабушки. Тетя Маруся жила на Пересипе, и у нее была такая же небольшая собака с выпуклыми орехово-каштановыми умными глазами.
Жулька.

«Ну, что, Жулька,-сказал папа.-Оставайся!»
И только что униженно ползшее существо вскочило и, бросившись к забору, яростно залаяло в белый свет.
«Вот так я буду охранять ваш двор. Никто не пройдет!»-говорила всем своим видом отважная собачонка, хитро кося глазом в нашу сторону, как бы проверяя, видим ли мы ее старания, слышим ли.

Мама ушла искать подходящую лоханочку, а папа отправился вытаскивать из сарая старую будку. Будку водрузили на привычное место, а Жулька куда-то пропала.
«Жуля!»-позвал отец, и мы опять ахнули: собака медленно шла в нашу сторону, таща в пасти толстенного щенка. Еще слепого.

Она положила свое собачье дитя к папиным ногам и застыла, ожидая реакции.
Папа взял щенка на руки, поднес к лицу, а потом наклонился к собаке: «Молодец, Жуля, красивый у тебя сынок!»-и Жулька, радостно взвизгнув, унеслась в сторону сарая.

Так она принесла всех своих троих толстячков, сложила у папиных ног и легла рядом. Папа погладил все семейство и перенес щенков в будку. Жулька обнюхала новое жилище, утащила детей вглубь будки и с усиленным приступом ярости бросилась к забору.
Лаять и охранять!!!

Жулька была бесстрашной собакой, она поднимала такой лай, что человек, пытающийся войти во двор, невольно отступал. А как же: во дворе злая собака! Хоть и небольшая. Но будьте осторожны, первое впечатление не всегда верное.

Жулькины щенки пользовались большой популярностью у соседей. Щенки были столь же сообразительны, чистоплотны и отважны, как и их мама. Ее дочери рождались с хвостиками-огрызками или вообще без оных, а сынки иногда награждались природой полноценными хвостами. Такая уж игра генов!

Только одна слабость была у Жульки. Сжигающая, заставляющая стыдиться, унижающая достоинство. Как и у всякой женщины.
Жулька теряла голову при виде сырых яиц.
За них она продавала свою собачью честь. И если нужно было успокоить собаку, бросающуюся на незнакомого человека, то гостю в руки давалось то самое белое эллипсовидное чудо с вкуснейшим содержимым.

Жулька замолкала на полулае, стыдливо смотрела в сторону и брала любимое лакомство кончиками зубов. Она обреченно уходила в угол двора, клала яйцо на передние лапы и аккуратно надкусывала скорлупу верхним и нижним клыком. Вкусная смесь вылакивалась, а пустая скорлупа сиротливо лежала на земле, служа укором нашей сторожихе.

Мама подливала масла в огонь: "Что же ты, Жуля, яйцо из чужих рук взяла? И не стыдно?" "Стыдно!..."-всем своим видом говорила собака.
Нагнув голову, как-то ссутулившись, она вновь уходила в дальний угол двора и там, повернувшись ко всем спиной, тяжело переживала свое грехопадение.

Морозными вечерами у жаркой печки разыгрывалась одна и та же картина.
Чистюля Бантик приходил с улицы первым, чинно укладывался на пол у теплой стены и засыпал.
Спустя время в проеме окна появлялся гулена-Маленький. Он беззвучно мяукал за стеклом, стоя задними лапами на подоконнике и упираясь передними в раму окна. Его впускали в комнату, и крепко спящий Бантик чихал во сне.

Маленький был знаменитый ловелас, в его кошачьем календаре было двенадцать месяцев с одним названием: март, уши - кружевными от укусов, хвост поломан в двух местах, губа разорвана. Он сражался с котами не только на нашей улице, не искал легких путей и по этой причине частенько был перепачкан и явно не благоухал.

Бантик просыпался и резко поднимался навстречу брату. Маленький знал, что его ждет, но стойко переносил суд и расправу: Бантик втягивал запах, исходивший от Маленького, громко чихал и несколько раз бил лапой по морде неблагополучного родственника. Маленький, зажмурившись и прижав уши, терпел удары брата. В угоду Бантику он делал слабую попытку привести свою шерсть в порядок, пару раз лизнув лапу и наугад проведя ею по замурзанной морде, а потом буквально падал без чувств на пол, изнуренный охотой и битвой и разморенный теплом.
Бантик свысока взирал на валяющееся на полу тело, а потом принимался вылизывать брата, чихая и отплевываясь.
Свое, родное, никуда не денешься!

Замерзшая Жулька напоминала о себе лаем. Никого не было у забора, она лаяла, чтобы хозяева ненароком не забыли, что на морозе несет нелегкую вахту скромная собака, которая даже в метель на посту…

Папа открывал дверь и приглашал Жульку в комнату.
Жулька упиралась.
Папа повторял приглашение.
Жулька отворачивалась.
Мама требовала закрыть дверь. И тогда папа брал Жульку на руки и вносил в комнату.
Жулька стеснялась. Она вжималась всем телом в дверь и ни за что не шла к печке. Папа опять брал ее на руки и подносил к горячему боку печи. Жулька вырывалась, смотрела на маму виноватыми глазами, но тепло брало верх, и она крепко засыпала.

Они никогда не ссорились, собачье-кошачья дружба была крепка и нерушима. Зачастую из собачьей будки выглядывали три мордочки: это согревали друг друга Жулька, Маленький и Бантик. В особо холодные дни они сворачивались в единый клубок, и только по окрасу можно было разобрать, где чья лапа или хвост.

Я рада, что они все ушли без меня. Ушли почти в одно время. Бантик съел, как предполагала мама, отравленную мышь, Маленький и Мордан просто однажды не вернулись, а Жулька, женщина до мозга костей, умерла в родах.
Они ушли, а я их помню.

Говорят, не надо очеловечивать животных. Наверное, не надо. Но куда деться от этого совпадения черт и черточек характера и внешности? Почти снайперское попадание.

Зеленоглазый элегантный, изысканный, чопорный Бантик. Джентльмен от усов до кончика хвоста.
«Бонд. Джеймс Бонд, господа!»

Серый, взъерошенный и неукротимый Маленький, боец и покоритель сердец.
«Челентано. Адриано Челентано». А как же, ничуть не меньше.

Собачья леди Жулька, нет, не Жулька, а Джульетта, изящная, легкая, цокающая по полу коготками, словно шпильками.

Детское сердце так вместительно, в нем хватает места разным друзьям, а особенно таким , как мои четвероногие, хвостатые, усатые и мохнатые, с ушками на макушке, которые не умели произносить проникновенных речей и клятв. Которые учили своим примером двум важнейшим в жизни качествам: умению беззаветно любить и быть преданным.

Существует выражение «собачья преданность». Собачьей преданности установлены памятники.

А человечьей?
Нету!
Вероятно потому, что человеческая преданность-явление нечастое. Так кому у кого учиться: нам у них, или им у нас? И кто кому-меньший брат?

Они подходят на четырех лапах к нам, тем, кто передние лапы называет руками, ест с помощью столовых приборов. И зачастую не слышит в их призыве «Же не манж па си жур» просьбы поделиться кусочком. По-братски. Иногда получая в ответ пинок. От старшего брата.

Что же, ситуация нередкая.
Братья разные бывают.
Тем более-люди. Люди, они люди и есть. Что с них взять?...

Им еще учиться и учиться уже упомянутым качествам: умению беззаветно любить и быть преданными. Их нужно продолжать любить, как и раньше. И быть преданными им своей собачье-кошачьей преданностью.

Потому что иногда просто больше некому это делать: любить.
Так самоотверженно.

И быть преданными.
Навсегда.

© Tala13
Это сообщение отредактировал ZM87 - 25 фев 2017 в 03:39

Tala13
Какой хороший, добрый рассказ.
Они не предадут.
Любят нас такими, какие мы есть.
Спасибо Вам
Это сообщение отредактировал vinsentvega - 8 окт 2016 в 08:04

Замечательный рассказик , добрый и душевный ...
Меня в деревню на лето отправляли , так я цыпленка хромого выхаживал , и получился импиринг или как там его называют , короче у меня постоянно был эскорт из петуха .... Уж как я деда просил его не рубить...
Но это деревня , при мне не рубили ....
Хромка звали , откликался...

БЛИН..... и почему почти за пять дней прочитало всего 10 человек...
Спасибо, отмечу обязательно!

Замечательно! Спасибо.

Толцыте да отверзется

В доме хождение и даже беготня. Удивительно, но сегодня не мама отчитывает отца, а наоборот. При всем при этом мама молчит, слегка опустив голову, и изредка что-то тихо говорит, как бы оправдываясь.
Неслыханное дело!

Папа достаточно громко пеняет: «Я говорил тебе: не бери чужие деньги! Для этого существует сберкасса. Пусть там и хранят. А то ночь-полночь: " Евдокия Петровна, возьмите деньги! Евдокия Петровна, дайте деньги!» Ты-не кассир, чтобы с бумажками этими дело иметь. У тебя и так ходоки с утра до вечера: то документ помогите составить, то-письмо написать, то-задача у сына не решается. Закончился рабочий день-все, люди по домам идут, делами своими занимаются, а у тебя и на работе-работа, и дома-ее продолжение.»
«Владимир!-тихо, но уверенно отвечает мама.-Я-учитель, у меня работа такая-не просто с людьми, а с детьми. Как я могу отказать, если просят о помощи…»
«Ладно,-говорит папа, сбегая по ступеням к калитке.-Съезжу к ребятам, может, кто и займет денег. Зарплата, правда, нескоро…»
Папа запрыгивает на велосипед и уезжает.

Мама расстроенно садится на стул.
«И надо мне было на уступки идти,-шепчет она.-Попросили, как люди, всего на сутки, вот и дала деньги. Добро бы - только свои, а то – еще и чужие…»
Я маячу неподалеку, стараясь не особо попадаться на глаза, но и обозначаю себя. Очень хочется узнать причину переполоха.

Мама поднимает глаза.
«Вот, Наташа,-обращается она ко мне.-Никогда не давай в долг чужие деньги. Своими можешь распоряжаться, как хочешь, а чужие, они чужие и есть."
"Хорошо!"-с готовностью киваю я.
С деньгами у меня разговор короткий: нет ни чужих, ни своих. Вернее, свои иногда бывают, но стремительно заканчиваются, превращаясь в пирожок, газировку или мороженое.
"Принесли люди, доверили, а я соседке их заняла,-продолжает мама.- Очень уж та просила. Шифоньер они покупают, а денег не хватает. Что-то там у них не сложилось, пришли, прощения попросили, мол, еще денька два подождите. Отдадим. А тут, как на грех, Гале,-и мама указывает подбородком в сторону дома напротив,-тоже деньги понадобились…»

Галя –наша соседка. Не так давно умерла ее мать, баба Мотя, и Галя постучалась в нашу калитку: «Евдокия Петровна, возьмите мои деньги, а то потеряю ненароком.»

Это происходит уже несколько месяцев: Галя приносит деньги, мама при ней открывает коробочку, где лежит записка с указанием находящейся там суммы. Мама берет деньги, пересчитывает их, записывает новую сумму, и Галя уходит домой.

Галя работает рабочей на одном из предприятий, зарплата у нее совсем малюсенькая, тем более-нужен учет. Иногда Галя приходит за деньгами. Мама достает коробочку, выдает ей нужную сумму, делает пометки в записке и уносит коробочку в шифоньер.

Конечно, Галя должна хранить деньги в сберегательной кассе, а не в чужом доме, но с грамотой у нее большие проблемы, и заполнение приходно-расходных ордеров - сущая пытка, да и сберкасса находится в центре города, не особенно находишься.

Во время войны им с бабой Мотей жилось туго, кормилец давно умер, случалось, что и побираться приходилось. Какая уж тут учеба…

После войны баба Мотя нанималась на тяжелую неквалифицированную работу: мешки таскала на комбикормовом заводе, кирпичи-на кирпичном, а после работы шла копать огороды. За это платили небольшие деньги: не было богачей в наших краях. Перед смертью успела баба Мотя построить хатку саманную, с крышей же загвоздка получилась: текла крыша.

Галя не просто хранила деньги у моей мамы, она их КОПИЛА. Шифер и работа стоят денег, на улице, слава Богу, лето, на голову пока не каплет, так что можно спокойно собрать определенное количество желтеньких рублевок, пригласить мастера и перекрыть хотя бы часть кровли.

Сегодня после работы Галя пришла за деньгами, когда мамы не было дома. Отец велел ей подойти попозже, а сам метнулся за мамой: «Иди, клиентка твоя приходила. Разбирайся!»
Денег в нужном количестве дома нету ни своих, ни чужих, вот папа и помчался к сослуживцам: авось, хоть у кого-то можно будет «перехватить» на пару дней десятку-другую...

У калитки слышен зов: «Евдокия Петровна!»
Это пришла Галя.
Мама выходит из комнаты.
«Евдокия Петровна, дайте мне денег!»-обращается Галя к маме.
«Галя!-говорит мама.-Денег сейчас нет. Будут чуть попозже.»
Галя в замешательстве: «Как это-нет?»

Вера в порядочность и честность учителя привычно неколебима. А как иначе? Самое дорогое им доверили: детей, что уж о деньгах или тайнах говорить.
И вдруг: "Нету денег!"

Галя, потоптавшись у порога, тихо спрашивает: «Совсем-совсем нету?»
«Да,-кивает мама.-Совсем.»
«А где же мои деньги?»-растерянно уточняет Галя.
Мама не ссылается на соседей, не сдержавших слово, они вроде бы тоже не виноваты, и отвечает: «Мы их потратили, но, если они тебе нужны срочно, вернем.»
Галя все еще не может осознать происшедшее. Ей сложно понять, как можно потратить чужие деньги.
Она перебирает кончики платка пальцами и просительно обращается к маме: «Евдокия Петровна! Дайте мне хоть немного денег! Сегодня вечерком мастер придет, он задаток требует, а у меня вот только это.»
И она достает завязанный в узелок носовой платочек. Развязав узелок, Галя высыпает на ладонь монетки.

Самая крупная среди них-пятак. Деньги немалые! На эту денежку можно купить пять стаканов газировки без сиропа. Хватит на целый день: пей-не хочу! Уж я-то знаю!...

Мама опускает голову еще ниже.

«Галя,-обращается она к соседке.- Иди домой. Я обязательно принесу тебе сегодня деньги. Слышишь? Обязательно! Вот прямо сейчас пойду по дворам и соберу всю сумму.»
«Нет!-машет рукой Галя.- Только задаток. Все деньги не надо! А то я их потеряю.»
Галя еще недолго стоит у нашей калитки, потом вздыхает и направляется к своему дому.

Мама снимает передник, вешает его на забор и выходит на улицу. Я пытаюсь увязаться следом.
Мама не разрешает. Нужно позвать ее, когда приедет папа, чтобы знать, сколько надо еще занять денег.
Конечно, мама могла пойти к соседям, занявшим у нее чужие деньги, и потребовать долг обратно. Но мама во всем винит только себя.
«Не знаю, куда глаза девать, прямо так и провалилась бы сквозь землю!..»-повторяет она и идет ко двору соседа деды Мити.

Через некоторое время проблема улажена. Папа привез основную сумму, так что маме пришлось занять совсем немного. Мама относит их к Гале, и я слышу их разговор: «Галя, я больше брать на хранение деньги не буду. Мне очень стыдно, что такое произошло. Возьми. Здесь все записано. Пересчитай.»
Галя отдергивает руки: «Я не буду все деньги забирать! У меня их украдут или сама кому отдам. Пожалуйста, Евдокия Петровна, пусть они у Вас лежат!»
Препирательства длятся недолго, Галя начинает плакать, и мама сдается.

Мы идем к нашему двору, где на пороге нас ждет папа: «Ну, отдала?»
«Не все,»-тихо говорит мама.
«А я так и знал!-машет отец с досадой.-Мне надо было идти. Меня бы не упросила.»
«Что же делать,-говорит мама.-Не могла я ей отказать…»

Остаток вечера мама и отец молчат. Переживают. И чего переживать? Отдали же деньги! Вон и дядька на галиной крыше уже возится, молотком стучит.

Когда затихает птичий гомон во дворе, унимается жара, мы садимся с мамой на железобетонные ступени крыльца, и мама, немного помолчав, спрашивает меня: «А ты бабушку помнишь?»
«Нет!»-отвечаю я.
«Совсем-совсем?»-почти как Галя спрашивает мама.
«Совсем..»-отвечаю я. Очень хочется соврать, я чувствую, что маме почему-то особенно важен положительный ответ.
Я не помню бабушку. Совсем. Совсем-совсем.

«Знаешь,-начинает мама,-твоя бабушка была очень хорошим человеком. Соседи ее уважали. Кричат вечерком: «Ильинична, иди на посиделки!» А бабушка только рукой махнет: «Некогда мне!» И сама себе бормочет: «Сейчас скажешь что не так, или головой кивнешь невпопад-и будешь виновата, что кого-то обидела. Не люблю я сплетен этих.»

Как-то на соседней улице умерла женщина, и сын ее остался один. Был он уже достаточно взрослый, но "перепуганный", как говорили в селе.

Давно, когда ему было лет шесть, они с мальчишками играли в прятки. Он спрятался в чужой погреб. Ребята возьми, да и накинь крючок снаружи. Пошутили. А потом забегались и забыли, что Коля остался в погребе.

Мать пришла домой в потемках, стала управляться, сразу и не кинулась, что сыночка единственного нету. Мало ли: у друзей засиделся! Только когда совсем стемнело, постучала она в соседское окно: «Колька мой у вас?».
Тут-то и стало по-настоящему страшно. Разбудили пацанов, а они спросонья вспомнить ничего не могут. Мать руки заламывает! Давай все по дворам бегать, мальчика искать, звать. Только никто не отзывался. Лишь к утру кто-то из мальчишек вспомнил, что Коля в погребе остался.

Мать кинулась к дверям погреба, отворила их и скатилась по осыпающимся ступеням вниз. Там, под полуистлевшими пыльными мешками, лежал Коля. Он не реагировал на крики и свет, никак не отзывался на свое имя.
Перепуганная мать вытащила ребенка наружу, на руках внесла в дом, соседки нагрели воды и уложили ледяное тело мальчика в корыто с теплой водой. Они потихоньку подливали горяченькую водичку, обтирали лицо влажной тряпицей, убирая грязные разводы-следы слез отчаяния забытого в темном погребе ребенка, окликали мальчика, но тот был безучастен. Наконец, веки его дрогнули, и он открыл глаза.
«Живехонький!»-облегченно вздохнули женщины и стали расходиться по домам. Радостная мать прижала ребенка к себе.

Коля даже не простыл. У мальчика оказался крепкий здоровый организм. Но от перенесенного испуга что-то сломалось в тонком чувственном механизме ребенка, и он замолчал. Коля не разговаривал больше года, а потом заговорил, как трехлетний малыш, плохо произнося звуки. Он учился всему заново. Обливаясь слезами, мать наблюдала, как ее рослый сынок играет с малышами, считая их равным себе. Время для Коли остановилось где-то на возрасте пяти-шести лет. Он рос добрым и тихим, но это не приносило утешения матери.

Мать умерла, когда Коле исполнилось тридцать. Мужчина-мальчик остался один на один с трудной взрослой жизнью. Он не умел готовить себе пищу, не мог растопить печь, постирать белье. Сердобольные соседи помогали ему, как могли. Колю стали приглашать на простые работы по хозяйству: что-то перенести, передвинуть, вскопать, разбросать навоз по огороду, почистить за скотиной.

Коля был не особо силен, но чрезвычайно усерден. Он не понимал, что такое усталость и работал ДО УПАДУ в прямом смысле этого слова, т.е. просто валился с ног, когда силы покидали его.
Не все хозяева были честны с Колей, обманывали при расчетах и иногда посмеивались над дурачком, подливая ему в стакан спиртное. Опьянев, Коля становился угрюм и плаксив, и тогда кто-то из шутников указывал на окно: "Коля, вон мать твоя пошла. Догоняй!" Коля срывался с места и бежал по улицам, ища и окликая мать. Это веселило недобрых людей. Слава Богу, на селе таких были единицы.

За работу Коле давали старую одежду, хлеб, угощали обедом, накладывали еды в чашку с собой, а иногда платили деньги.

Спустя короткое время после смерти мамы Коля пришел во двор к моей бабушке. Почему он выбрал именно ее-загадка. Но Коля протянул бабушке свои заработанные деньги и, как мог, попросил их сохранить.

Бабушка отвела под его сбережения специальную коробочку. С тех пор Коля, получив в руки деньги, сразу же приносил их бабушке. Он не умел считать в привычном нам смысле, но как-то соотносил деньги не по значимости, а по цвету.
«Зелененькие, зелтенькие…»-любовно перебирал он свои богатства.

Бабушка обстирывала его, кормила, а иногда, когда в коробочке собиралась определенная сумма, вела его в магазин, где торжественно покупала ткань на рубашку или брюки. Причем расплачивался Коля сам, держа в руках «грошики». Потом бабушка на машинке «Зингер» шила ему необходимую вещь, и Коля просто светился от счастья.

Время от времени Коля наведывался к бабушке с одной целью: полюбоваться на свои «грошики». Он раскладывал их на столе или прямо на полу, разглаживал ладонями бумажные купюры, перебирал монеты и бесконечно спрашивал: «Это сколько? А это?»
И бабушка терпеливо объясняла Коле: «Это-рублик, это-полтинничек.»

Однажды в дом к бабушке забежала соседка: «Полька, займите грОшей! Такая корова продается хорошая, а денег не хватает.»
Бабушка отдала все свои деньги, но этого было мало.
«А Колины деньги есть?»-спросила осведомленная соседка.
«Да,-сказала бабушка.-Коля давненько денег не брал.»

Колины деньги были также изъяты, и счастливая соседка, схватив торбу с деньгами, умчалась на улицу, где ее поджидал муж. Семья укатила в соседний городок, где и купила вожделенную корову. Наутро соседка принесла деньги, поблагодарила за участие, и бабушка со спокойным сердцем положила соответствующую сумму в колину коробочку.

Прошло несколько дней, и Коля пришел «посмотреть грошики». Бабушка вытащила коробочку и вышла из хаты.

А через несколько мгновений раздался крик.
Бабушка вбежала в комнату и увидела катающегося по полу Колю. Сбежались соседи. Все вместе смогли остановить несчастного, иначе он мог просто разбить себе голову.
Из его нечленораздельных криков были понятны только слова: «Грошики, мои грошики…»

Бабушка не могла понять причину такого поведения Коли, ведь деньги лежали в коробочке все до копеечки.
В конце концов Колю удалось успокоить.

Он отдышался, вытер слезы, а потом протянул в сторону моей бабушки руку, сложив ее лодочкой, как для подаяния: «Тета Полецка, отдай мои грошики!»

Теперь уже пришлось отпаивать водой мою бабушку...

Оказалось, что колина память запечатлела определенное количество определенных купюр, и объяснение, что три желтеньких бумажечки-это все равно, что одна зелененькая, вызывали у Коли только новый приступ рыданий.

Соседки разбежались по домам и принесли деньги, что были у них. И Коля, все реже всхлипывая, неторопливо и безошибочно собрал из них СВОЮ денежную мозаику...

Мама вздохнула и сказала: «Бабушка запретила мне брать на хранение чужие деньги. Я ведь была уже достаточно взрослой, когда все это происходило. А я не послушалась. Надо же: такое совпадение! Вот так, дочечка: на веку-как на долгой ниве.»

Ясно теперь откуда у мамы опыт хранения чужих денег: все эти коробочки, бумажки с расчетами... Пословицу ту я, правда, тогда не поняла. Зато история о деревенском "перепуганном" мальчике была мне близка и понятна.

В каждом городе, деревне или селе есть свой такой мальчик или девочка. И отношение к ним-как весы, на которых взвешивается человеческое сострадание, порядочность и доброта.
Кто-то увидит в беззащитном существе объект для насмешек, крикнет:"Дурачок идет!" и бросит вслед камень, а кто-то разглядит в этом Мише, Феде или Любе затравленное дитя, защитит от нападок, переведет через дорогу, поделится куском хлеба и сердечной теплотой.

Обычный случай из небогатой на события повседневной жизни простых людей, а в моей памяти иногда звучат косноязычные слова пятилетнего мужчины так, как произнесла их тогда, давным-давно, моя мама: «Тета Полецка, отдай мои грошики!»

Как правильно поступить в этой ситуации? Оттолкнуть протянутую за помощью руку и жить спокойно, или все-таки принять на себя ответственность за чужую судьбу? Можно долго взвешивать «ЗА» и «ПРОТИВ», приводить множество аргументов и контраргументов…

Мои же бабушка и мама поступили так, как подсказало им их сердце: пожалели слабого. К ним постучали, и они открыли. Ибо сказал Господь: «Ищите да обрящете, Толцыте да отверзется, Просите и дастся вам. » По - другому: "Ищите и найдете. Стучите и отворится. Просите и получите." Хотя, собственно, и на старославянском все понятно.

Слова, одинаково близкие любому человеку независимо от вероисповедания и степени религиозности: для глубоко верующей бабушки и атеистки мамы, которая на мой вопрос зачем она все-таки взяла на хранение злополучные деньги, ответила: «Кто же, если не я, дочечка?!»

© Tala13
Это сообщение отредактировал ZM87 - 25 фев 2017 в 03:38

Tala13
Спасибо за новые вкусные буквы.

Прочитал. Сижу и вспоминаю детство, Черепаново... Бабушку.

Расчувствовался я после прочтения, душевно написано про душевных, хороших людей.

Цитата (Dipsa @ 29.10.2016 - 04:34)

Tala13 Спасибо за новые вкусные буквы.

Душевно написано, согласен со следителем
А выражение "вкусные" относительно букв, наталкивает на мысль, что кто-то жрет распечатки.
Это сообщение отредактировал vlad178 - 14 ноя 2016 в 03:22

Спи, Наташка

Толстая веснушчатая девочка с торчащими в стороны непослушными густыми рыжими волосами ходит по залу и поет громким и красивым голосом, совсем не смущаясь, совсем как взрослая.
Ей не нужен микрофон, ее звонкий и чистый голос слышен, кажется, не только в актовом зале нашей школы, но и на улицах города.

«Спи, Наташка, я  не понимаю,
Отчего так рано поднялась,
Мы победу одержали в мае,
Ну, а ты в июне родилась.
Над тобой фугасы не свистели,
Только тёплый ветер песни пел.
Над твоею маленькой постелью
"Мессершмидт" фашистский не летел.»

Я стою, остолбенев от неожиданности: девочка, с которой я дружу с момента ее появления в нашем классе, самая обычная, ничем не выделявшаяся ранее, и так поет!

И песня какая удивительная!

«Спи, Наташка...»
Почти обо мне: я ведь тоже Наташа и родилась в июне.

Только-только окончилось представление, где каждый из участников новогоднего утренника показывал свои таланты.

Двадцать девочек станцевали танец снежинок, мальчики-моряки сплясали «Яблочко», а потом все подряд читали стихи.

Повторялись, чего греха таить:

"Малыш уж обморозил пальчик,
Ему и больно, и смешно...",

"Белая береза под моим окном
Принакрылась снегом...",

"В лесу раздавался топор дровосека.
"А что, у отца-то большая семья?.."

Да и где набрать разных стихов на одну тему на два класса!

Больше пятидесяти человек кружились вокруг сверкающей огнями елки, да еще младшие братья-сестры бесстрашно прорывались к зеленому дереву, которое "под самый потолок", чтобы получить незамысловатый подарок из тощего красного дедоморозового мешка, куда, уже почти не скрываясь, подкладывали  игрушки, книжки и сладости родители.

Учителя делали строгие лица: нельзя дарить разные подарки! На этом празднике не должно быть зависти и слез.

Сколько раз сравнивали мы содержимое бумажных кульков и ни разу не смогли отыскать отличий.
У всех всего поровну: десяток конфет, пачечка вафель или печенья, несколько яблок и, конечно же, мандарины.

Но общие подарки-потом.

Пока же медведи, снежинки, зайцы, пираты, космонавты и даже один индюк декламируют стихи, а родители смахивают слезы умиления и гордости: «Наш-то громче всех читал, и почти не сбился!»

Гвоздем программы стал «Танец кукол», исполняемый двумя девочками с завитыми блестящими волосами, в накрахмаленных платьях, где по белоснежному полю - сплошь голубые колокольчики, а из-под широких юбочек видны кружевные панталончики, и это совсем не стыдно, так надо, куклы же...

И мальчишки не дразнятся: «Рейтузницы!»

И даже громадные банты на спине кукол воспринимаются вполне себе...

Каждой девочке хотелось бы такую куклу, чтобы не только: «Мама» и глазами хлопать, а вот так, раз - и станцевать!

Девочки-куклы и танцуют не по-человечески, даже сомнения берут, что это-обычные школьницы, так скованны их движения, так нелегко они передвигаются на почти негнущихся кукольных ногах и рывками двигают головой, как заведенные, ухитряясь при этом все же выполнять танцевальные па в такт музыке: "Мишка с куклой громко топают, громко топают, посмотри...".

Вот сейчас ослабнет пружинка,  и куклы остановятся в неловких позах!

Все тише играет музыка, все медленнее движения кукол, и вот одна из них замирает и начинает падать на пол!
Но вторая, которая тоже еще чуточку и остановится, подставляет ей руку, и они обе  затихают, протянув навстречу друг другу согнутые в локте руки.

Остановились...

Обе...

Раз-два-три...

Теперь уже совсем.

До очередного поворота ключа...

В актовом зале-тишина. 
Молчат даже малыши на руках мам.

Дед Мороз подходит к замершим куклам, бьет серебряным посохом о земь и, о, чудо! куклы оживают, делают глубокий реверанс и превращаются в девочек!

Диво дивное!

Но на то и Новый Год, чтобы совершались чудеса и исполнялись заветные мечты.

Теперь уже можно выдохнуть...

Ах, какие молодцы Таня и Ира, они так долго репетировали!
Молодцы и мамы, которые сшили абсолютно одинаковые платья, сидя за машинками целыми ночами.
Теперь мы пристально рассматриваем кукольные платья вблизи.
Неплохо бы и себе что-нибудь такое приобрести!
Без панталон, конечно,  и без громадного, как лопасти вентилятора,  банта! Все равно противные мальчишки оторвут. Или задразнят так, что сама этот бант снимешь.

Зрители засиделись, и самое время водить хороводы.

Но именно сейчас  она и появляется: моя рыжая подруга.

Наташка.

Да она же без костюма!

Просто в коричневой школьной форме.
В белом фартуке, а вот парадных манжетиков и воротничка нет.
И бант в волосах самый простенький...

«Неужели нельзя было подготовиться к празднику?»-шепчутся мамы за моей спиной.

И правда, что же ты, Натка, это же Новый Год, он всего-то раз в году, самый-самый праздник...

Мне, например, мама марлевую пачку глубокой ночью крахмалила, а перед этим - красила. В желтый цвет.
Потому как негоже каждый год в снежинках ходить, к тому же кто-то дал маме на время корону с изображением большущей ромашки. Точно такие же, но маленькие, мама нарисовала сама и уже утром наспех вырезала их из листа ватмана и пришивала  к моей желтенькой хрустящей пачке...

Мамы готовят костюмы своим детям, не считаясь со временем, чтобы покрасивее, не такой, как у всех или в прошлом году.

А у Натки мамы нет. Совсем.

И папа далеко.

Есть только бабушка.

Так что из праздничного у Наташки только то, что успела приготовить бабушка Галя: белый фартук и белый бант.

Но Натка нисколько не стесняется своего вида.
Не такой она человек!

Вот смело подошла к деду Морозу и сказала: «Я буду петь!»
«А какую песню, девочка?»-спрашивает Дед Мороз, и учитель пения Анатолий Еремеевич привычно набрасывает кожаный ремень аккордеона на плечо.
«Вы эту песню не знаете!»-говорит Наташка и выходит в центр зала.

Все заняты своими делами, в актовом зале уже и не шепоток, а почти гвалт.

«Песня!»-громко объявляет Наташка.
Голос у нее ого-го!
«Песня называется «Наташка»,-говорит моя подруга и идет вокруг елки.

Я замираю: смелая какая...

«Спи, Наташка, я не понимаю... » - врезается мне в память навсегда.

Песня недетская и тревожная, и так мне за Наташку, не песенную, а мою подругу,  становится страшно, что на глазах выступают слезы.

А вдруг сейчас все засмеются?

Я переживаю, а толстая рыжая девочка, нисколько не смущаясь, продолжает петь свою песню и ходит вокруг елки, как настоящая артистка.
Что же, с Наташки станется.

Не всякая девочка в ее возрасте, например, уже побывала невестой.
А Наташка была.

Она мне рассказала об этом под большим секретом и под лестницей в школьный подвал.

Там темно и страшно.
Это - минусы.

Но там никого никогда не бывает.  Можно говорить о чем угодно,  и никто не услышит.
И это в данном случае - плюс.

Тем не менее Наташка говорила тихим голосом. Потому что секрет.

У Наташи был друг Саша.
Давным-давно, в другом городе, где она жила с папой и тогда живой мамой.

Они с Сашей были жених и невеста. И даже целовались один раз.

Однажды они пошли в овраг, который находился за их домом, и Саша показал Наташе свою находку.

На самом дне глубокого оврага лежала ржавая круглая железяка.

"Мина,"-пояснил мальчик Саша.

Эта мина была сашиным секретом, которым он поделился только с Наташей.

А потом ударил по мине камнем.

Мина взорвалась,  и Саша погиб.

Она показала мне, как его голова в момент взрыва резко склонилась к плечу.
«Вот так, раз, и все! - сказала Наташка мне. - И потекла кровь. »

Я обомлела.

Потом у меня начался страшный озноб, и я изо всех сил старалась не особо громко стучать зубами.
Мне было по-настоящему страшно.

«Теперь я никогда не выйду замуж,- сказала мне рыжая девочка.-Потому что я была сашина невеста, а если жених умирает, то невеста никогда не может выйти замуж.»

Эти тонкости меня интересовали в тот момент меньше всего.

Мне было очень жаль мальчика Сашу...
До слез.

А вот Наташка не плакала. Она смотрела в сумрак школьного подвала, и я сосем не хотела знать, что она там видела.

Не занимать Наташке смелости!

А сейчас-просто песня на новогоднем утреннике, а не взрыв мины, в конце концов.

«Какой сильный голос,- сказала одна мама другой.- Это надо же! Ее бы да в хорошие руки...»

«Наташ, - спрашиваю я у своей уже блондинки-подруги, - а ты помнишь песню?»

И я напеваю припев:

«Нет на свете краше
Маленькой Наташи,
Нам с тобой не страшен
Серый волк в степи!
Спи, закрой ресницы,
Пусть тебе приснится
Золотая птица,
Спи, Наташка, спи!»

«Нет!- отрицательно машет головой  обладательница уже четверых детей и пока пятерых внуков. - Что за песня?»
«Ты на новогоднем утреннике пела. Классе в четвертом.»
«Ты что-то путаешь,- устало говорит мне преданная мать и заботливая бабушка. - Давай-ка, поведай, как у тебя дела, сто лет не виделись...»
«Ну, тогда ты лучше расскажи, что же было в том страшном овраге и как ты осталась жива,»-спрашиваю я.
«Какой овраг?- опять удивляется моя подруга. - Странная ты сегодня какая-то! То-песня, то-овраг!»
«У тебя был в детстве друг Саша?»- начинаю заводиться я.
«Был! Точно, был! - соглашается Натка. - А ты откуда о нем знаешь? Мы с ним в первом - втором классе вместе учились всего-то.  Я о нем и забыла!».
«Ну, вот и  расскажи поподробнее, как он нашел и взорвал мину.»
«Что за мину?»- продолжает испытывать мое терпение уже взрослая Наташка.

И я скороговоркой пересказываю ту жуткую историю «близко к тексту».

«И голова вот так, бац, набок.... и ты не можешь выйти замуж, потому что ты невеста...»

Наташка громко хохочет!

Самое время посмеяться!

Погиб мальчик Саша, совсем еще ребенок! Второй класс, вся жизнь впереди, какое горе....

«Ничего такого не было. Ни взрыва, ни оврага!»-сообщает мне любимая подруга.
«А не придумала ли ты сама эту историю?»-читается в ее зеленых глазах.

Основания для подозрений веские, я тоже не лыком шита, и мои способности к розыгрышам Наташке хорошо известны.

Однако, шутить я не расположена. Такими вещами не шутят!

Очевидно, в моих глазах тоже читается нечто, что заставляет Наташку примиряющее взмахнуть руками:  «Ну, прости! Я же выдумщица была та еще.  Новенькая. Хотелось себя как-то преподнести, наверное. Может, в кино что-то подобное увидела, потом додумала. А песню вспомнила, кстати. Точнее, припев!»

И она сильным красивым голосом выводит:
«Нет на свете краше
Девочки Наташи.»

Жив, значит, мальчик Саша.

Такое радостное сообщение! Ладно, прощу за давностью лет.

"Теперь у меня будет новая колыбельная!»- сообщает мне несостоявшаяся певица потерянным для мира золотым голосом.
«Только ты это, слова мне перепиши»,- просит Наташка и скрывается в комнате, из которой слышен всхлип ее очередного внука.

Перепишу, куда ж деваться, вот они, вспоминай!

«Кто-то, позабыв про все страданья,
Хочет дать дорогу палачу,
Это я кричу тебе, Британья,
И тебе, Америка, кричу.
Дайте спать спокойно нашим детям,
Чтоб не повторились те года,
Чтобы Дженни, Мэри и Наташа
Не видали горя никогда!»

И пусть тебе в твоих разорванных детскими капризами снах приснится золотая птица, дорогой мой Рыжик!

Вот только интересно знать, какие истории на ночь рассказываешь ты своим малышам, а, Наташка?

© Tala13
Это сообщение отредактировал ZM87 - 25 фев 2017 в 03:36

Двойственное ощущени от разрыва-интервала между строками.
И мешают, и ловишь себя на мысли, что, может, так надо, удачная авторская находка.

Рассказ вызывает доверие. Потому что Наташка выдумщица, да. Именно поэтому. Но сопереживания главной героине, которая эту Наташку на сцене видела и запомнила, никуда не уходят.

Понравилось.

Очень понравилось.Спасибо.Атмосфера и характеры передана на "пять с плюсом".

Трогательно тронуло , очень хорошо , жаль мало заметят . Tala13 спасибо !

Спасибо вам, ребята, что заметили, не прошли мимо, молча, пара строк для автора имеет большущее значение!
Всегда с замиранием сердца читаю: вдруг ругать начнут, порвут в клочья, я ведь не профи, самоучка.
Спасибо!