Паласатое, об этом еще рассказки не написаны (насчет куда девает, если напишу, будет последней). Мне лавры медлительности Джорджа Мартина покоя не дают. ;)
Миниатюры садовые (из серии "Как это было на самом деле") = 2 = Ботва возле ноги Господа дёрнулась и перекосилась, одновременно раздалось едва слышное чавканье. Господь потянул за зелёный лист и вытащил свекольный огрызок. — Проклятые кроты, — пробормотал он. Сквозь стену деревьев, окружающих грядку, было видно Еву, которая протягивала руку за яблоком. Господь проследил за ней взглядом, перевёл глаза на образовавшуюся дырку в земле, немного подумал и спросил у Рафаила, стоявшего за спиной с постным видом: — У тебя есть монетка? Только чтоб с разными сторонами?
Шаг, ещё шаг, облако пыли, не дышу, шаг, снова шаг, много шагов, острый камень, вспыхивает и мгновенно уходит боль, шаг, шаг, шаг, шаг... И серое марево впереди.
Я всегда видел странные вещи. Ещё ребёнком я замечал, как на мутном диске восходящего солнца мельтешат юркие крылатые тени. Со страхом наблюдал, как резкие порывы бриза полосуют берег полупрозрачными зубами и оставляют раны, источающие белёсую жидкость. Правую руку дяди Езекии мои глаза одно время видели высохшей и скрюченной; её контуры часто не совпадали с призрачными линиями настоящей конечности, поэтому Езекия казался мне трёхруким. Однажды вырвавшийся с соседнего двора бык зацепил рогом дядино плечо и повредил какую-то жилу. Лекарю удалось его выходить, хотя Езекия потерял много крови, однако за эти несколько месяцев рука действительно высохла и скрючилась. Я никогда и никому не рассказывал о своих видениях. Сначала из-за детской боязни того, что воплощённый в слова ужас обязательно явится рассказчику. Став постарше, я обнаружил, что никто больше не видит скопищ летающих воздушных пузырей, отливающие зеленью лужи на песке и многое другое, — и испугался своего открытия: слыть бесноватым не хотелось. Надо учиться быть как все, решил я. Проходить не моргнув глазом через колышущуюся стену из мелких крылатых точек, пить воду, пронизанную ледяными остриями... Страх оказался хорошим учителем. Лишившись руки, Езекия с согласия отца взял меня в помощники — своих детей у него не было. Сапожником он был отличным, но объяснять умел плохо, мастером я так и не стал, и дела у нас шли так себе — едва хватало на жизнь. Через несколько лет дядя заболел и умер, я унаследовал его мастерскую на холме, однако расширить дело так и не смог: работников нанять было не на что, обувь приходилось тачать самому. Чем я и занимался весь день напролёт. В то утро я сидел в тени дома и размечал заготовки, стараясь, чтобы в отходы ушло как можно меньше кожи. Работа была сложной и кропотливой, я полностью сосредоточился на ней и не отвлекался на посторонние звуки. Лишь когда стали отчётливо слышны назойливое бряцание и громкая чужая речь, я поднял голову и прислушался. Дорога, опутавшая холм, делала петлю недалеко от моего дома, поэтому прохожих можно было видеть издалека. Я подошёл к низенькой, в пояс, ограде и, заслоняясь руками от слепящего солнца, всмотрелся в идущих людей. Внизу, разбившись на небольшие группы, шёл римский отряд. Голова неровной колонны скрывалась за оливами, заслонявшими изгиб дорожной петли, — лишь начищенные шлемы блестели сквозь пыльную листву, — так что я временно сосредоточил внимание на замыкающих. Позади всех, изрядно отстав от других, неторопливо вышагивали четыре копейщика, между ними я разглядел Симона из Кирены, гостя старого Иошавама. Большой деревянный крест пригибал Симона к земле, было видно, что силы его на исходе. Ниже по дороге, шагах в двухсот, волновалась большая толпа горожан; оттуда слышался плач, звучали гневные восклицания, но никто не смел приблизиться к вооружённым воинам. Перед охранниками Симона, внутри плотного кольца мечников шли два бородатых мужчины. Некоторое время я разглядывал эту парочку; не высмотрев ничего примечательного в их облике, я перевёл глаза левее, на просвет в стене зелени — и увидел Этого. Я сразу его узнал, хотя он показался лишь на несколько мгновений и тут же скрылся среди деревьев. Отец часто высказывался об Этом, и всегда — очень неодобрительно, считая его одним из самых опасных преступников во всей Иудее. Постепенно я проникся отцовой неприязнью, несмотря на то, что видел бунтовщика лишь издалека — бредущим по улице, обедающим с сообщниками в таверне, спорящим на площади — и никогда с ним не заговаривал. Да и о чём нам было говорить? По веку скользнула струйка пота, я непроизвольно зажмурился, пошатнулся и ухватился за ограду, тяжело дыша. Опять не заметил, как солнце напекло непокрытую голову. Болван. Подождав, пока перед глазами перестанут мелькать блёстки, я разжал дрожащие кулаки, сглотнул и поплёлся в дом. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я неторопливо наполнил глиняную кружку, глотнул тёплой жидкости и шагнул за порог. — Добрый человек, прошу тебя, дай немного воды... Этот стоял с обратной стороны ограды, опершись на неё, и тяжело дышал. Кружка выпала у меня из рук, сочно цокнула и разлетелась на множество осколков. Честно говоря, я испугался. Увидев Этого так близко, я перестал различать его лицо: на месте головы источал сияние шар, оплетенный в верхней части чёрным шипастым вьюнком. Сопровождавшие бунтаря солдаты замерли рядом, неестественно выпрямившись и закрыв глаза. Я попятился, судорожно ухватился за дверную ручку — и уловил краем глаза какое-то движение... ...босые ноги, скользящие поверх пыли... ...взмах полы белоснежного хитона... ...стройная лёгкая фигура... ...взгляд через плечо... Впереди Этого, в нескольких шагах, стояла самая прекрасная девушка, которую я когда-либо видел. Самая прекрасная, какую я только мог бы вообразить. Нет, наверное, не мог бы. Но она стояла во плоти у моей ограды, рядом — рукой подать. Смотрела на Этого не отрываясь и терпеливо ждала, пока мерзкий смутьян напьётся... Я отшвырнул носком сандалии большой осколок кружки, быстрыми шагами подошёл к забору и злобно уставился ему в глаза. — Тебя ведь ждут! Иди быстрее! — Эта? Подождёт, ничего с ней не... Короткий удар под дых. Он согнулся, издав утробный звук. Солдаты стояли неподвижно. — Не смей, мразь, так говорить о ней! Я тебе сказал, иди! Как ты можешь здесь стоять, когда тебя ждёт такая... когда тебя ждёт... она?! В глазах мутилось, пот тёк по ресницам и впитывался в пересохшую кожу. Этот с трудом выпрямился: — Тебе так хочется, чтобы я следовал за ней? — спросил он хриплым голосом, выделив последнее слово, и изогнул вопросительно бровь. — Я правильно понял? Я различил в вопросе отчётливую, непонятную мне иронию, и потому разозлился ещё сильнее: — Ты всё правильно понял! Не будет тебе воды! Проходи, не задерживайся! — Может, ты, раз уж такой обходительный, сам был бы не прочь следовать за ней? Вопрос прозвучал совсем тихо, но меня словно по голове ударили. Я сделал глубокий вдох и постарался взять себя в руки. Бунтовщик ждал, солдаты по-прежнему не шевелились. — Да, — через силу выдавил я. — За такой — хоть всю жизнь. — Слышишь? — повернулся Этот к девушке. Та медленно повернула голову в мою сторону, и я понял, что больше никогда не смогу оторвать от неё глаз... Как сквозь вату, донёсся голос Этого. Он что-то говорил моей спутнице, но та уже повернулась и устремилась вперёд, плывя прямо над землёй, посередине улицы. Я открыл калитку и поспешил за ней. Знакомые окликали меня, спрашивали, куда я бегу, — но я не отвечал. Что за смысл говорить с теми, кто не замечает самого прекрасного в мире. Никто из них не видел моей любимой. Кроме Этого. И кроме меня. Я всегда видел странные вещи.
Шаг, ещё шаг, облако пыли, не дышу, шаг, снова шаг, много шагов, острый камень, вспыхивает и мгновенно уходит боль, шаг, шаг, шаг, шаг... И изящная белая фигура с наточенной косой в руке скользит передо мной, всего лишь в нескольких шагах. Сейчас я её догоню.
Миниатюры садовые (из серии "Как это было на самом деле") = 3 = Рафаил сорвал с календарного дерева листик вчерашнего дня и аккуратно положил его в каменную урну. — Действительно, люди и недели не выдержали, — заметил он, поднимая за хвостик порыжевший яблочный огрызок. — Ты был прав. — Разумеется, — сказал Господь. — Ну а если б нет? — спросил Рафаил. — Яблоки целую вечность висеть не будут — сгниют. — Да что у меня, деревьев для Запрета не хватит, что ли? Слива мудрости. Персик бессмертия. Всё равно они когда-нибудь совесть потеряли бы и обнесли дерево. Хорошее отношение обязательно всех портит. Даже червяков. Главное - не упустить этот момент...
Плакать нинада - это не Магдалина была, это Смерть (она же с наточенной косой в руке, Агасфер взял на себя смерть Иисуса и никак не может ее догнать, так по миру и бродит). А Смерти по умолчанию ничего не будет. ;)
= 7 = — А теперь скажи... попробуй сказать... — драконица послюнила коготь и перевернула страничку "Драконьей азбуки", — ...сказать букву хвююю-ррык-уф-эуэуэ-два синих языка пламени-а-а-а-а-а-чпок... М-да. Ну, или хотя бы без пламени, разговорное произношение. Ну давай: хвююю-ррык-уф-эуэуэ-а-а-а-а-а-чпок! Покрасневшая от натуги царевна выдала несколько невнятных сдавленных завываний и в конце старательно чпокнула. — Видел я тут давеча в лесу кабана, которому прищемило... — повелитель гоблинов в задумчивости пощёлкал пальцами, — м-м... нечто очень чувствительное. Так он как раз эту букву пытался выговорить. Ну, если верить этой особи, разумеется. — Ой, да ладно тебе, — с досадой бросила драконица и захлопнула книгу. — Всё-таки драконий язык — один из самых сложных. — Поэтому ты и мучаешь им неразумную зверюшку? Драконица сникла и опустила глаза. — А я больше никаких и не знаю. Кроме всеобщего, конечно. — Ну, всеобщий — это и не язык, собственно, а так, языковой скелет, — пренебрежительно махнул рукой гоблин. — Представители разных рас, говорящие на нём, понимают друг друга лишь потому, что одновременно со словами направляют собеседнику мысленный посыл. — Интересно, интересно, — оживилась драконица. — Слушай, я как-то не задумывалась — а ведь правда... Ой, а может, если я направлю усиленный посыл, до неё наконец всё дойдёт? — Так у неё же разума — гном наплакал! — приподнял кустистые брови гоблин. — В лучшем случае — слабые зачатки. Сколько ты ещё с этой иллюзией возиться будешь? — Да знаю, — вздохнула драконица, — но так хочется, чтобы... — Ну смотри, — перебил её повелитель гоблинов. — Эй, толстенькая, ты меня понимаешь? Если да — подними правую ногу. Возмущённая до глубины души царевна показала ему язык и отвернулась. — Видишь — абсолютно неадекватная реакция. Что и требовалось доказать. Теперь давай попробуем со стимулом. Толстенькая, если поднимешь правую ногу — получишь... — гоблин пошарил взглядом по столу, — получишь окорочок жабохрюка. Царевна сидела к нему спиной, надув щёки, как сытый хомяк, и презрительно молчала. — Нет, ну а если с посылом? — не успокаивалась драконица. — Попробуй, — безразлично двинул плечом повелитель гоблинов. — Подними правую ногу! — скороговоркой выпалила драконица, зажмурилась и напряглась изо всех сил. Из её ушей пошёл жёлтый дым, с потолка с треском сорвался сталактит и разбился о каменный пол. Царевна дёрнулась и, закатив глаза, медленно завалилась на спину. Повелитель гоблинов встал из-за стола, неторопливо подошёл к ней, отодвинул нижнее веко, присмотрелся и кивнул: — Скоро очнётся. Поверь, им мыслительная деятельность нашего уровня просто недоступна, не трать время. Тебе только кажется, что они нас понимают. — Нет, у них какой-то свой язык точно есть, — не согласилась драконица. — Я даже знаю на нём одно слово, они всегда очень возбуждаются, когда его слышат. Что-то вроде "жених". В принцессариуме началась возня. Драконица сняла со стены гобелен и накрыла им прозрачные стены. Возня стихла. — Безусловный вербальный рефлекс, — кратко пояснил гость. — Ну, допустим, а если... — задумчиво начала драконица. Повелитель гоблинов застонал сквозь зубы. — ...если увеличить им мощность мышления? — закончила хозяйка пещеры, подвинула к себе обсидиановую тумбочку и начала копаться в ящиках. Гоблин с интересом наблюдал, как она вываливает на стол разноцветные побрякушки, и изредка трогал самые интересные корявым пальцем. Царевна приоткрыла один глаз и затаила дыхание. Наконец драконица с довольным возгласом извлекла из ящика бантик с булавкой, на котором сияла большая бриллиантовая звёздочка. — Усилитель интеллекта, — гордо сообщила она. — Со стимулятором интереса к мыслительной работе. У одного мага-эльфа на свой обломанный коготь выменяла. Царевна подхватилась и уставилась на звёздочку затуманенными глазами. Повелитель гоблинов скептически хмыкнул. Драконица прикрепила усилитель к обширному лифу царевны, достала из тумбочки небольшой томик с математическими символами на обложке, раскрыла примерно посередине, ткнула наугад в страницу когтем и приказала: — Реши вот это задание. А потом подними правую ногу, — добавила она, чуть поколебавшись. Царевна медленно расправила плечи, выпрямила спину и перевела глаза на гоблина. Тот поёжился и отвернулся, внезапно почувствовав себя крохотным гоблинёнком лет пятидесяти: взгляд девушки был преисполнен мудрости и сознания несовершенства мира. Царевна шагнула вперёд, снисходительно похлопала гоблина по плечу и жадно схватила со стола задачник. Внезапно руки у неё задрожали, она выронила книгу и с мучительным стоном развернулась к противоположной стене. Пошатываясь на ходу, она подошла к зеркалу из полированной бронзы, вделанному в гранит, и бездумными сияющими глазами уставилась на своё отражение. В свете газовых факелов бриллиантовая звёздочка таинственно блестела и переливалась волшебными огнями. Девушке она была очень к лицу. Повелитель гоблинов торжествующе посмотрел на растерянную хозяйку пещеры и молча развёл руками.
Миниатюры огненные (из серии "Как это было на самом деле") 1. Факел, брошенный воином, упал на соломенную крышу, и огонь мгновенно взвился к небу, с треском пожирая сухие стебли. Из хижины с криками начали выбегать ребятишки. Одновременно с последним словом молитвы жрец опустил факел, и из хвороста взметнулись языки огня, торопливо облизывая тело жертвенного раба. Пламя быстро бежало по лесу, перескакивая с ветки на ветку. Из огня доносился рёв и визг гибнущих животных. Стоящий на берегу реки землепашец довольно жмурился: место расчищено, хорошее удобрение для почвы в этом году обеспечено, а дальше — будет видно. Боги за спиной Прометея сурово молчали. Добряк Гефест плакал, не стесняясь слёз. Прометей с помертвевшим лицом оторвал взгляд от земли, дымящейся далеко внизу, и разлепил губы: — Я сам придумаю для себя наказание. Вы не сможете...
Не буду сегодня просыпаться. Что я, совсем с ума сошла — просыпаться. Какое длинное, злое и шипящее по-гадючьи слово. Ещё укусит. А вдруг оно вообще по полу ползает и меня караулит. Нет. Лучше я буду мирно подрёмывать в подушку и не замечать разные неприятные мелкости. Сквозняк из форточки, например. Фу. Да, именно фу. Фу на него — такой холодной лапой да по таким распаренным плечам. Я же простудюся, заболеюся и помруся. А все будут меня вспоминать и плакать. Потому что меня больше не будет, а без меня нельзя. Совсем нельзя. Все будут говорить "Ах, если бы тогда форточку кто-то закрыл..." Встать, что ли, и действительно закрыть форточку? Да не так уж и холодно. Лето всё-таки. Нет, в самом деле, даже тепло. А оконное стекло после вчерашней уборки стало таким прозрачным, что и не заметишь, пока не дотронешься. И если приглядеться, то на липе внизу можно рассмотреть толстую сойку. Она часто ранним утром прилетает, чтобы с дворовыми воронами поругаться. Или посплетничать. А потом как-то незаметно исчезает. И можешь неделю её не увидеть, если пропустишь. Или даже две недели. А деревья такие смуглые стоят после ночи. Когда встает солнце, то темнота забирается под ветки, чтобы не сразу попасть под лучи. Но все равно попадает. Лучи пытаются стереть пятна ночного мрака с листьев. Они делают это так старательно, что к осени с листиков стирается вся зелень. Даже дырки появляются. Но пока еще только начало лета, и если успеешь встать достаточно рано, то можно заметить через окно-невидимку, как вдалеке тает последний сиреневый лоскут ночного неба...
Действительно встать, что ли? А зачем? Кому от этого станет лучше? Вот кому я могу понадобиться в такую рань? У всех есть все, они этим очень довольны. Могут же обо мне ну хоть на полчасика... ладно — хоть на двадцать девять минуточек забыть! Совсем забыть. Сначала начерно, а потом начисто. Вычеркнуть меня из общего расписания ролей на сегодня. Я же бедным за такое короткое время не помогу? Не помогу. Несчастных не утешу? Не утешу. Голодных не накормлю? Не накормлю. Кота не заведу? Вообще-то, тут зарекаться нельзя, но почти наверняка. Нет, точно не заведу, я от присмотра за этим соседским гадом никак очухаться не могу. Да, и в квартире убрать не успею. И с кактусом ничего не случится. Вообще, кактус — лучшее домашнее животное. Рыбы не требует. Вычесывать не надо. По тебе ночью не топчется. Тоже пухленький, тоже мордастенький. А царапается по делу и вежливо. Блин, он же вечером расцвести обещал. Завянут цветы — ещё несколько лет ждать придётся. В книге у него цветок похож на конус ванильного мороженого в сахарной вате. А посредине конуса — глазок из лимонного крема с шоколадной серединкой. А вокруг густые и томные тычинки. И всё это смотрит на тебя с любопытством, свежее и невинное. А если прозевать — будет на тебя из горшка тупо пялиться какое-то древнее ископаемое с дряблыми веками. Да, вставать надо обязательно.
Нет, ну когда-нибудь придётся же встать? Хотя вроде еще есть запас по времени. А желудок уже начинает тянуться и сжиматься... У-у, скотина. Предатель шагреневый. Мои глаза тебе никогда не забудут этой подлости. Это ж сейчас подниматься, переться на кухню, разогревать сковородку, просыпаться, открывать холодильник, доставать масло, ставить его на стол, а не на плиту, закрывать холодильник, просыпаться, закрывать холодильник, открывать глаза, кидать на сковородку масла на глазок, открывать холодильник, доставать пару яиц... а потом аккуратно их располовинить и изящно-небрежно пролить содержимое на растопленное масло. И закрыть глаза, и представить себе шуршание гальки на пляже Черногории, и побулькивание исландского гейзера, и щёлканье клешней камчатского краба, и самую свежую! самую жёлтую! самую вкусную в мире яичницу! Яичницу, томящуюся на этой сковородке. Яичницу, которая через минуту горячим одеялом накроет мелко порезанную ветчину и украсится помидорными ломтями! И окончательно проснуться. И всё-таки закрыть холодильник. Ради этого, безусловно, стоит встать...
Странно, но вроде как получилось выспаться сегодня... Ой, как хорошо утром потянуться! И крутануться винтом! И в эту сторону! И вот так прогнуться! И вот так! И сесть на кровати! Доброе утро, мир, здравствуйте, милые Окно, Кактус и Яичница, я иду к вам!..
...Как - полдевятого?! Какие полдевятого?! Нельзя полдевятого!! Не хочу полдевятого!!!! Ой! Ой, блин!.. ...Почему от булочки во рту неудобно? А, там же ещё зубная щётка... С собой её, что ли, взять? Нет, лучше булочку возьму. Нет, не в карман. И сосиску не в карман. Тьфу ты, и не в зубы. И я не забуду вынуть из них щётку. И не сяду на это пятно от упавшего яйца. Мне вообще садиться некогда. И я сейчас тихо и спокойно сниму с яичного пятна свою белую джинсовую сумку. У бухгалтерши вроде был порошок для чистки... Теперь одежда. Это постираю сегодня, это поглажу завтра утром, это — ффеее! — выброшу в пятницу вечером, а пока придётся надевать — УСПЕТЬ НАДО! УСПЕТЬ!!! Так, побыстрее, пятно на сумке пока припудриваю мукой, зубную щётку оставляю в коридоре под зеркалом. Вроде всё. А сантехника вечером вызову.
почти мои мысли с утра))) ну с той разницей, что для работы идти не надо, надо дотянуться и открыть ноут, но вопли кота из кухни фиг проигнорируешь))))))))))))
Ньют, самое забавное, что всё это смоделировано: сам я по сути - человек, который проснется на час раньше и всё сделает спокойно и обстоятельно. 8)
Это сообщение отредактировал olegpel - 29 июл 2017 в 11:31
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
К стати, в этот момент господь повелел в каталог профессий добавить пожарных, сталеваров, поваров, стеклодувов,гончаров, комбустиологов и тд)
yaplakal.com