IMMORTALS. Переход

Мне страшно. Муж ждёт меня в холле, наверняка сидит, переживает, не знает, куда себя деть. Он привык думать, что всё можно исправить, если понять, что именно сломалось, и даже теперь, когда врачи показали ему снимки и сказали, что сделать больше ничего нельзя, продолжал спокойным голосом задавать вопросы, словно разговаривал с мастером в автосервисе о детали, которую забыли заменить.

Я сижу в кабинете, залитом белым светом; вокруг ни цветов, ни книг, только гладкие поверхности и шкаф с белыми коробками. Доктор неподвижно сидит напротив с вежливой улыбкой на бледном лице, между нами на столе лежит шприц.

— Сыворотку можно принять внутрь в виде капсул, если вам неприятны уколы, — произнёс он спокойно.

Чувствую к нему отвращение, хотя он ничем его не заслужил, всего лишь иммортал, спокойно сидит напротив живого человека, словно между нами не лежит моя смерть, прошедшая все согласования и получившая одобрение комиссии. Неужели именно в это я хочу превратиться?

Доктор снова улыбается. Его зубы белее моих, наверняка принимает какие-то препараты, а может, дело в том, что ему больше не нужно есть. Горячее, холодное, сладкое или кислое больше не тревожат его зубную эмаль, рот служит только для улыбок, нет нужды в тех маленьких ежедневных удовольствиях, ради которых я хочу просыпаться.

— Смирнова Анна Сергеевна? — спрашивает он. — Вы ведь понимаете, что не обязаны делать это?

Теперь улыбаюсь уже я. Он не знает, что это мой последний шанс, хотя, конечно, знает, у него перед глазами моя история болезни, результаты обследований, заключения трёх специалистов и разрешение комиссии на переход, закон требует, чтобы он задал этот вопрос, а я должна добровольно согласиться на собственную смерть.

Болезнь съедает меня изнутри, оставляя сознание нетронутым. Прогрессирующий нейромышечный фиброз уже добрался до лёгких, печени, мышц, и единственный выход выжить — умереть, точнее, принять сыворотку, дождаться остановки сердца, а затем проснуться без пульса, дыхания, голода, температуры, без необходимости спать и без возможности когда-нибудь снова умереть естественной смертью. Теперь это делают многие, даже те, кому ничего не угрожает, записываются заранее, откладывают деньги, проходят собеседования, выбирают дату, устраивают прощальные ужины, во время которых никто не плачет, потому что утром виновник торжества вернётся домой, и уже никогда не состарится. Некоторые решаются в двадцать пять, едва закон позволяет им распоряжаться собственной смертью, другие ждут до первых морщин или серьёзного диагноза, а потом приходят сюда и садятся напротив такого же бледного врача.

Так почему же я так долго об этом думаю?

— Анна Сергеевна, — снова обращается ко мне доктор.

Кажется, он испытывает ко мне жалость. Странно. Всегда думала, что имморталы ничего не чувствуют или, по крайней мере, чувствуют иначе, чем живые, хотя никто не говорит об этом прямо: в официальных брошюрах обещают сохранение личности, памяти, интеллекта и даже привычек.

— Это ваш первый визит, — напоминает доктор. — После одобрения комиссии у вас есть шесть месяцев, чтобы принять сыворотку. Не обязательно решаться сегодня.

Он любезно объясняет мне то, что я и без него давно знаю.

Не проживу шесть месяцев. Возможно, не доживу даже до конца года, единственный выход — принять сыворотку, умереть, а потом проснуться существом, похожим на доктора, который сидит прямо передо мной. После перехода придётся раз в неделю проходить биостабилизацию, чтобы ткани не разлагались, и принимать специальные препараты, замедляющие помутнение роговицы и высыхание слизистых.

Разложение.

Ненавижу это слово.

Раньше оно никогда меня не касалось. Разлагаются листья под снегом, забытые продукты в холодильнике, животные на обочинах, мёртвые в гробах, но доктор, который сидит напротив, принял сыворотку много лет назад, а это значит, что всё это время он мёртв, но его улыбка лучше моей. Перед тем как прийти на приём, я как минимум дважды прочитала его биографию, хотела знать, в чьи руки отдаю свою смерть. Ему сорок три уже очень давно, хотя до перехода на фотографиях он выглядел даже старше. У него были жена, дочь, частная практика и загородный дом, а потом он принял сыворотку и начал работать здесь.

— Уверяю вас, переход не будет болезненным, — говорит он.

— Я не боюсь боли.

Доктор слегка склоняет голову, словно слышит это каждый день.

— Тогда чего вы боитесь? Боль — наиболее частая причина тревоги перед процедурой.

Я смотрю на руки иммортала, лежащие неподвижно на столе одна поверх другой; живой человек не смог бы так долго удерживать их в полном покое, палец бы непременно дрогнул, ногтём коснулся стола, кровь обозначила бы вену, но с ним ничего не происходит, не ждёт следующего вдоха, его не будет и не требуется, тело никуда не спешит.

— Вы были женаты, — спрашиваю я.

Он не сразу отвечает, и в этой короткой паузе мне чудится раздражение, хотя, возможно, он просто обдумывает ответ.

— Эта информация есть на сайте, в моей биографии.

— Там написано, что ваша жена умерла.

— Да.

— По-настоящему?

— Пожалуйста, не употребляйте такие выражения. Смерть не бывает настоящей или ненастоящей. Есть окончательная смерть и переход.

— Она умерла окончательно?

— Да. А через год после её смерти я совершил переход.

— Вы всё ещё любите её?

За дверью кто-то проходит по коридору, слышу шаги, потом приглушённый кашель, шорох одежды, и мне кажется, что это муж встал, не выдержав ожидания, но шаги стихли. Доктор смотрит на меня так долго, что я успеваю пожалеть о вопросе, однако не отвожу глаз.

— Да, разумеется любил, — наконец отвечает он.

— Разумеется любили или помните, что любили?

Теперь он откидывается на спинку кресла. Наверное, разговор перестал соответствовать инструкции. Возможно, ему полагается вызвать консультанта или перенести процедуру, если пациент начинает задавать вопросы, не относящиеся к медицинским рискам, но он ничего не делает, только снова складывает руки, на этот раз ещё аккуратнее.

— Вы сохраните все воспоминания, — говорит он. — Сыворотка не повреждает долговременную память.

— Я спрашиваю не о памяти.

— Эмоциональные связи так же сохраняются.

— Вы действительно не понимаете?

Он смотрит на стену, где висит схема перехода: человеческая фигура, пять этапов, стрелки, зелёные отметки возле каждого безопасного изменения. Остановка сердца. Прекращение клеточного обмена. Нейронная фиксация. Стабилизация тканей. Возвращение сознания. Всё помещается на одном листе и выглядит проще, чем инструкция к стиральной машине.

— Моя жена умерла очень давно, — произносит он. — А время меняет чувства даже у живых.

— Но у вас нет времени.

Он снова улыбается, хотя теперь эта улыбка кажется мне не проявлением доброжелательности, а движением, которое он когда-то выучил и продолжает повторять, чтобы мимика соответствовала тому, что он говорит.

— После перехода восприятие времени не исчезает.

— Я не это имела в виду. Вы не стареете, ваше тело перестало отсчитывать время, для вас больше ничего не случится «в последний раз»: не будет последнего лета, последнего Рождества, последнего разговора. Так как же вы можете любить, если вам нечего терять?

— Любовь не сводится к страху потери.

— Но без страха потерять мы откладывали бы друг друга бесконечно.

Он молчит.

Я думаю о муже, который ждёт меня за дверью, о том, как утром он налил мне чай в большую синюю чашку, хотя я уже несколько недель не могу его пить из-за тошноты, и всё равно поставил передо мной, до сих пор пытается обращаться со мной так, словно прежние привычки способны удержать прежнюю жизнь. Когда сказала, что не хочу есть, отвернулся к раковине и долго мыл чистую ложку, чтобы я не увидела его лица. Перед выходом помог надеть пальто, я рассердилась, сказала, что пока ещё могу одеться сама, а он ответил, что знает, и всё равно застегнул верхнюю пуговицу, до которой мне стало трудно дотягиваться из-за боли в плече.

Я люблю его не только за то, что он хороший и много лет рядом, люблю за эту ложку, пуговицу, за то, что ждёт меня за дверью, не зная, кто к нему выйдет: жена или существо, у которого останутся её воспоминания. Наверное, боится не меньше меня, потому и позволил войти одной.

— После перехода супруги долго остаются вместе? Видела статистику: большинство имморталов разводятся в первые десять лет.

— Десять лет — значительный срок.

— Для обычного брака десять лет — это десять лет. Для бессмертия — даже не начало.

Его лицо на мгновение меняется.

— Термин «бессмертие» также не вполне точен. Имморталы могут погибнуть при полном разрушении головного мозга или значительной утрате тканей.

— Значит, вы всё-таки можете умереть.

— Бывают случаи, но крайне редко.

— Вам не страшно?

Он снова не отвечает.

Лишь теперь понимаю, что с первой минуты ошибочно принимала его неподвижность за спокойствие. Нет, оно бывает у человека, который знает, что испытание когда-то закончится, боль утихнет, ночь пройдёт, решение будет принято. Передо мной сидит иммортал, для которого утрата не заканчивается никогда. Его жена умерла, и он не может ни последовать за ней, ни состариться настолько, чтобы однажды смог позабыть её лицо. Обречён помнить, что любил, даже если больше не способен, и, возможно, поэтому на сайте осталась их совместная фотография, как справка о чувстве, которое когда-то ему принадлежало.

— Вы всё ещё носите кольцо?

Он смотрит на левую руку, кольца нет, но на пальце осталась светлая полоска, почти незаметная на его бледной коже.

— Я снял его перед процедурой, а след остался. После перехода регенерация кожи возвращает её к состоянию на момент фиксации.

— То есть вы всегда будете носить след кольца, которого больше нет.

— Это не имеет отношения к нашей процедуре.

Доктор впервые смотрит на меня не как врач. На лице появляется что-то резкое, живое, но я не успеваю понять, гнев это или страх, потому что он сразу отворачивается и берёт со стола папку.

— Мы можем перенести переход, — говорит он. — Вам необходимо дополнительное консультирование.

— У меня нет на это времени.

— Тогда рекомендую поговорить с мужем.

— Он хочет, чтобы я приняла сыворотку.

— Это естественно.

— Нет. Естественно хотеть, чтобы человек жил. А он хочет, чтобы я не исчезла. Это не одно и то же.

Доктор молча кладёт папку обратно на стол.

Я представляю, как выйду в коридор, муж поднимется навстречу, обнимет, а я буду знать, куда положить голову, потому что делала это тысячи раз, вспомню запах его рубашки, но не почувствую его, вспомню тепло его тела, но не отвечу своим теплом, вспомню, что в таких случаях нужно обнять сильнее, и обниму. Возможно, поначалу он ничего не заметит, может, не замечу даже я. Мы вернёмся домой, будем спать в одной постели, хотя мне больше не потребуется сон, и я стану лежать рядом, закрывая глаза из вежливости, слушая, как он дышит, ворочается, просыпается от кошмаров и ищет мою руку. Он будет стареть, движения станут медленнее, голос тише, а я останусь такой, как сегодня, только без боли и страха; муж никогда не пойдёт за мной, ни через год, ни через десять, даже если врачи ему скажут то же, что и мне сегодня, всегда говорил: «Умру как мои родители и после смерти, как и они, останусь мёртвым». Буду ухаживать за ним, помня, что любила его, подавать лекарства, менять постель, помогать вставать, улыбаться, когда будет спрашивать, всё ли ещё люблю его, и отвечать «да», потому что другой ответ убьёт его раньше болезни.

А потом он умрёт.

И, возможно, к тому времени я уже не почувствую ничего, кроме неудобства от того, что в доме стало слишком тихо и нужно сообщить кому-то о теле.

От этой мысли меня затошнило сильнее, чем от лекарств.

— Они возвращаются? — спрашиваю я. — Чувства после перехода, когда всё заканчивается и человек просыпается, возвращаются сразу?

— Пациенты сообщают о сохранении эмоциональной непрерывности.

— Вы не ответили.

— Это единственный научно корректный ответ.

— А как было у вас?

Он долго смотрит на меня, потом переводит взгляд на шприц.

— Первое, что я почувствовал после пробуждения, было облегчение, больше не боялся умереть.

— А потом?

Проводит пальцем по краю папки. Теперь его рука движется, и мне почему-то становится жаль его именно в эту минуту, не тогда, когда он рассказывал о жене, а сейчас, когда вижу это маленькое, ненужное движение, почти человеческое.

— Потом я увидел дочь.

— И что почувствовали?

— Знал, что это моя дочь, она плакала, а я попросил её успокоиться.

— Вам было больно на неё смотреть, или её слёзы мешали вам радоваться новой жизни?

— Я ничего не чувствовал, — произносит так тихо, что сначала думаю, будто мне послышалось. — Несколько минут вообще ничего. Потом появились воспоминания, и вместе с ними сами чувства, но уже не такие… настойчивые.

— Настойчивые?

— Живые постоянно требуют, им надо близость, защита, ответы, продолжения… После перехода эти требования ослабевают.

— Насколько?

— У всех по-разному.

— Вы обняли дочь?

— Да.

— Это было ваше желание?

Он на мгновение закрывает глаза, но имморталам незачем это делать, если только они не хотят смотреть.

— Она ждала, что я её обниму.

За дверью снова слышатся шаги, на этот раз узнаю их. Муж всегда слегка шаркает правой ногой после старой травмы, которой уже столько лет, что она стала частью его походки, как привычка поправлять очки или касаться моего плеча, проходя мимо. Он останавливается у двери, но не стучит. Наверное, смотрит на часы и думает, сколько длится моя смерть.

— Муж ждёт меня, — говорю я.

Доктор кивает.

— После процедуры вы сможете увидеть его через несколько часов.

— Нет. Он ждёт меня сейчас.

— Я понимаю.

— Не думаю.

Я встаю, ноги дрожат, и мне приходится опереться о стол. Доктор тоже поднимается, хотя ему не нужно помогать мне, он просто знает, что живые люди встают, когда встаёт собеседник.

— Анна Сергеевна, ваше состояние не позволяет откладывать решение надолго.

— Да, я знаю.

— Без сыворотки прогноз крайне неблагоприятный, речь может идти о нескольких месяцах.

Смотрю на шприц, такая маленькая вещь, стекло, прозрачная жидкость, а в ней нет ни вечности, ни смерти, ни моего мужа, ни прожитых вместе лет, только несколько миллилитров препарата, способного остановить всё, что делает меня собой, и сохранить всё, что можно принять за доказательство того, что я не исчезла: лицо, голос, память, подпись, отпечатки пальцев.

— Вы будете умирать в мучительных болях.

Молчу, смотрю на шприц.

— Потеряете способность двигаться. В последние дни не будете узнавать близких.

Слёзы текут по лицу, пытаюсь глубоко дышать, только бы не разрыдаться здесь, перед ним.

— Но пока ещё узнаю, — наконец произношу и не узнаю собственного голоса.

Он смотрит на меня, не понимая.

Беру шприц со стола. Доктор подходит ко мне, вероятно, решив, что я наконец согласилась, но я кладу шприц ему на ладонь и осторожно сгибаю его холодные пальцы вокруг прозрачного цилиндра.

— Когда умерла ваша дочь?

Иммортал вздрагивает.

— Три года назад.

— Она отказалась от сыворотки?

— Мы не обсуждаем личные обстоятельства сотрудников с пациентами.

— Потому что видела, что с вами произошло?

Его пальцы сжимаются сильнее.

— У каждого есть право на собственное решение.

— И она выбрала умереть?

— Дочь решила не переходить.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Для неё — да.



В холле прохладно, муж сидит так, как я и представляла: наклонившись вперёд, держит мои перчатки и, сам того не замечая, мнёт их, разглаживает и снова мнёт.

Увидев меня, встаёт, сначала смотрит на руки, словно ищет след укола.

— Всё? — спрашивает он.

Киваю.

Вижу в его глазах растерянность, наверное решил, что процедура закончилась и перед ним стоит та, которая помнит, как быть его женой.

Не сразу решается обнять, будто боится прикоснуться, потом всё же прижимает к себе, чувствую дрожь его рук, знакомый запах, шероховатость воротника, тепло сквозь пальто и боль, от которой перехватывает дыхание, потому что он живой, я живая, и скоро этого не будет.

— Ты сделала переход? — шепчет он.

— Нет.

Резко отстраняется, смотрит, не понимая, на лице вижу всё: страх, облегчение, отчаяние, желание заставить вернуться, прижать и больше никогда не отпускать.

— Почему? — наконец спрашивает он.

Хочу сказать, что выбрала его, но это неправда, всё равно оставлю одного, не выбрала и смерть, до ужаса не хочу умирать.

Я выбрала то немногое, что у меня осталось: его руки, ночи, в которые мы оба не будем спать, последние прогулки, если ещё смогу ходить, и последнее утро, если пойму, что оно последнее.

Но объяснить всё сейчас не могу, беру его за руку и кладу себе на грудь, туда, где сердце всё ещё бьётся. Неровно, торопливо и бесполезно.

— Чтобы ты мог это почувствовать.

Муж закрывает глаза.

Под его ладонью сердце делает удар, потом ещё один.
И впервые за многие месяцы я не прошу его остановиться.


Авторская публикация,
07.2026


Это сообщение отредактировал Нену - 4 сен 2026 в 08:45

Авторская публикация.