Марина, Марина, Марина ....

​Мое детство рухнуло в одночасье, когда мне едва исполнилось четырнадцать. Дом, казавшийся незыблемой крепостью, дал трещину: мать, подхваченная вихрем нового романа, упорхнула за границу, оставив нас с отцом в гулкой пустоте холостяцкого быта. Поначалу эта свобода опьяняла. Мы существовали в мире без правил, где ужин заменяла пицца из доставки, а тишину заполнял гул телевизора. Но иллюзия мужской идиллии растаяла так же стремительно, как и возникла.

​Отцу было всего тридцать четыре — возраст расцвета, когда кровь еще кипит, а одиночество тяготит пуще неволи. Он не стал долго терпеть пустоту в постели и сердце. Вскоре порог нашего дома переступила она. Женщина для него, но для меня — незваная гостья, претендующая на роль матери. Марина Геннадьевна.

​Она была младше отца на целую вечность — на десять лет. Совсем девчонка, чья юность кричала в каждой черте. Смотря на нее, я видел не мачеху, а скорее старшую сестру, случайную студентку, заблудившуюся во взрослой жизни. Невысокая, с приятной, мягкой полнотой, она носила в себе какую-то уютную, почти осязаемую теплоту. Ее огромные карие глаза, обрамленные густым лесом пушистых ресниц, смотрели на мир с пугающей доверчивостью. Пухлые губы вечно кривились в полуулыбке, а маленький, чуть вздернутый нос придавал ей сходство со старшеклассницей элитной гимназии. Одевалась она под стать этому образу — светлые платья, тонкие кардиганы, ничего вызывающего, сплошная невинность.

​Что отец нашел в ней, кроме очевидной молодости? Тогда мой подростковый, ощетинившийся разум отказывался это понимать. Но даже я, сквозь пелену ревности и обиды, не мог отрицать двух вещей. Во-первых, Марина обладала феноменальной, почти нездоровой жизнерадостностью. Любую беду, любую колкость она встречала мягкой улыбкой, растворяя яд конфликта в невинной шутке. Во-вторых, она творила чудеса на кухне. Моя родная мать презирала плиту, и запах настоящей, домашней еды стал для нашего дома откровением.

​Но вместе с уютом Марина принесла и свои порядки. Эта простая учительница младших классов вдруг решила вылепить из меня, колючего подростка, идеального человека. Ее нравоучения впивались в мой мозг, словно назойливые мухи.

​— Ученье — свет, Сережка! — пела она своим звонким голоском, раскладывая передо мной тетради. — Выучишься, станешь как папа. В суде работать будешь, в почете и уважении. А бросишь книги — одна дорога тебе останется, мобильники в переходе продавать!

​Меня выворачивало от ее снисходительного тона. Я бунтовал. Я издевался над ней с той изощренной жестокостью, на которую способны только обиженные дети. Я рвал ее вышивки, хамил, демонстративно игнорировал просьбы. Сколько слез она выплакала из-за меня в подушку, запершись в ванной, чтобы не видел отец? Не сосчитать. Но самое парадоксальное, самое пугающее в ней было то, что она никогда не жаловалась. Перед отцом она стояла горой за меня, выгораживая мои худшие проступки, сводя все к нелепым случайностям. А я… я ненавидел ее за эту святость еще сильнее.

​Годы текли, превращая мою подростковую злобу во что-то иное, темное и неосознанное. Мне исполнилось двадцать. Возраст, когда гормоны диктуют волю, а разум прячется в тени желаний.

​Тот вечер отпечатался в моей памяти раскаленным клеймом. Мы праздновали мальчишник друга. Алкоголь щедро гулял по венам, размывая границы дозволенного, притупляя чувство реальности. Я вернулся домой поздно, когда город уже погрузился в тяжелый, вязкий сон.

​В гостиной горел приглушенный торшер. Марина сидела на диване, поджав под себя ноги. По телевизору немым фоном мелькали кадры какого-то старого мультфильма, а она, склонив голову, сосредоточенно ковыряла иголкой канву. Свет падал на ее темные волосы, выхватывая из полумрака тонкий профиль. И внезапно, словно пелена спала с моих глаз. Я увидел не жену отца, не назойливую училку, а женщину. Невероятно, до одури красивую, желанную, пахнущую домом и чем-то неуловимо сладким.

​Она подняла глаза, отложила вышивку и расплылась в своей фирменной, обезоруживающей улыбке.

​— Сережик, ты уже вернулся? — ее голос прозвучал мягко, обволакивающе. — Кушать, наверное, хочешь? Пойдем, я твои любимые котлетки рубленые приготовила. Папа на дачу уехал, до завтра не ждем. Сегодня вдвоем куковать будем.

​Что-то щелкнуло в моей голове. Предохранитель сорвало. Вся копившаяся годами агрессия, замешанная на подавленном, извращенном влечении, вырвалась наружу. Я не помню, как оказался рядом. Помню только вкус ее губ — солоноватый от испуга, помню, как вцепился в ее плечи, вдавливая в мягкую обивку дивана.

​— Сережа, ты чего?! — она забилась подо мной птицей, ее глаза расширились от первобытного ужаса. — Не надо! Что мы папе скажем?! Отпусти, Сережа, мне больно! Это не смешно!

​А мне было не до смеха. Образ отца испарился, стерся из реальности. Существовала только она — теплая, трепещущая, моя. Я брал ее с какой-то звериной жадностью, глуша ее сопротивление своим весом. В какой-то момент она обмякла, перестала биться, лишь тихо, надрывно всхлипывала, отвернув лицо к спинке дивана.

​Когда животное наваждение спало, оставив после себя липкий осадок стыда и триумфа, она вырвалась, запахнула разорванную блузку и убежала в ванную. Защелкал замок. А я… я пошел на кухню, выкурил сигарету, механически съел остывшие котлеты и завалился спать. Сквозь тяжелую дрему я слышал, как она бродит по дому, словно неприкаянный призрак. Шаг туда, шаг обратно. Половицы скрипели, отсчитывая секунды ее отчаяния. Хотелось выйти, упасть в ноги, прижать к себе, но трусость оказалась сильнее. «Еще не время», — успокоил я себя и провалился в темный сон.

​Утро встретило меня звоном ключей в прихожей — вернулся отец. Холодный пот прошил спину. «Конец, — стучало в висках. — Сейчас она все расскажет, и батя просто убьет меня».

​На негнущихся ногах я выполз на кухню. И остолбенел. Марина, в свежем домашнем платье, с аккуратно убранными волосами, расставляла чашки. Ни следа слез, ни тени ненависти.

​— Кушайте, мои хорошие! — пропела она, целуя отца в щеку и ласково трепля меня по плечу. — Мальчики мои золотые, завтрак стынет!

​Я давился яичницей, не в силах оторвать от нее взгляда. В этот момент грязная похоть трансформировалась во что-то пугающе глубокое. Я понял, что пропал. Я влюбился в нее — в ее всепрощение, в ее силу, в ее жертвенность. И каким же ничтожеством я выглядел в собственных глазах!

​Дождавшись, пока за отцом закроется дверь, я бросился к ней.

​— Марин… прости меня. Богом клянусь, я был животным! — слова путались, срывались с губ. — Спасибо, что не выдала. Марин, зачем он тебе? Он же стареет! А у нас вся жизнь впереди. Давай уедем? Я люблю тебя, слышишь, люблю!

​Она медленно повернулась, вытирая руки полотенцем. В ее глазах не было ни страсти, ни злобы. Только бездонная, удушающая жалость. Она положила теплую ладонь мне на щеку.

​— Я не держу зла, Сереженька. Это был не ты, а водка. Но про любовь — забудь. Я мужа своего люблю и никуда от него не уйду. И знаешь почему? — она мягко улыбнулась, но эта улыбка резанула меня по сердцу острее ножа. — Скоро у тебя появится братик. Или сестричка. Я под сердцем ребенка ношу. Мы хотели сюрприз сделать… Ты молодой, найдешь свою судьбу. Поженитесь, детки пойдут. А мы с отцом их нянчить будем.

​Она поцеловала меня в лоб, как маленького, и ушла. А я остался стоять посреди кухни, пока мир вокруг рассыпался на острые, ранящие осколки.

​Несправедливость. Дикая, космическая, выворачивающая душу наизнанку несправедливость. Отцу — всё! Успех, деньги, эта невероятная женщина, ее вкусная еда, ее тело, а теперь еще и ребенок! А я? Что достанется мне? Чужая, неизвестная девка, которая и яичницу не пожарит? Нет. Марина моя. Я знаю ее с четырнадцати лет. Она должна быть моей. И я заберу ее. Любой ценой.

​Мысль о том, что она носит плод моего отца, сводила с ума. Я не мог спать, не мог есть. Ее живот еще не округлился, но я уже ненавидел то, что росло внутри нее. Мне нужно было средство. Радикальное, жестокое, верное. Она должна сама приползти ко мне, умолять о любви, забыв про отца и вытравив из себя его семя.

​Я погрузился в мутные воды интернета. Форумы по психологии быстро сменились оккультными сайтами с черным фоном и кроваво-красными шрифтами. Я читал про привороты на крови, про порчи на одиночество, пока не наткнулся на неприметный, минималистичный сайт. «Потомственная ведьма. Возврат судеб. Разрушение чужого счастья». Никаких гарантий, только прайс и почта.

​Я написал ей в ту же ночь. Пальцы дрожали, когда я прикреплял к письму их совместную с отцом фотографию, где они счастливо смеялись на фоне моря. Перевел сумму, от которой опустел мой банковский счет, и стал ждать.

​Три недели тянулись как патока. И вот, когда я уже отчаялся, пришел ответ. Текст был сухим, деловым, без лишней мистики:

​«Связь сильная, просто так не разорвать. Нужна помощь Мертвой Земли. В полнолуние идешь на старый погост. Ищешь могилу девицы с именем твоей желанной. Читаешь наговор (в приложении). Жжешь фото на земле могильной, пепел вкапываешь. Если мертвая примет — живая твоей станет. Не примешь условий — не суйся».

​Я распечатал наговор. Слова в нем были ломаными, чужими, от них веяло древней гнилью. Но пути назад я уже не видел.

​Полнолуние выдалось аномально холодным для начала осени. Старое кладбище находилось в тридцати километрах от города, на отшибе, там, где асфальт переходил в разбитую грунтовку. Я припарковал машину у покосившихся ржавых ворот и заглушил мотор.

​Тишина обрушилась на меня бетонной плитой. Она не была пустой — она звенела в ушах, давила на барабанные перепонки. Сквозь рваные облака проглядывал болезненно-желтый диск луны, заливая кресты и ограды мертвенным светом. Кладбище спускалось к реке, и оттуда, из низины, полз густой, белесый туман. Он струился по земле, словно живой, обвивая гранитные плиты и цепляясь за мои ботинки.

​Воздух пах сырой землей, ржавчиной и прелыми листьями. Холод пробирал до костей — не от температуры, а от хтонического, первобытного ужаса, который здесь спал под слоем дерна.

​Я шел по узким тропинкам, раздвигая ветви разросшихся кустов. Луч фонарика выхватывал из мрака лица с эмалевых овалов. Чужие, мертвые глаза смотрели на меня с немым укором. «Мария», «Анна», «Елизавета»… Не то.

​Наконец, в самом низу, у кромки тумана, луч скользнул по замшелому камню.

​«Марина. 1980 – 2002. Спи спокойно, ангел».

​Молодая. То, что нужно.

​Я опустился на колени прямо в сырую, чавкающую грязь. Достал фотографию и скомканный листок с наговором. Губы не слушались, челюсть свело от мороза. Я начал читать, запинаясь, ломая язык о страшные, богохульные слова, призывающие силы, о которых не имел ни малейшего понятия.

​«...как мертвой не встать, так живой без меня не дышать...»

​Закончив, я достал зажигалку. Чиркнул колесиком. Искры брызнули, но пламя не появилось. Я чиркнул еще раз. Слабенький огонек вспыхнул и тут же был задут, хотя ветра не было абсолютно — воздух стоял неподвижно, как вода в стоячем болоте.

​— Сука, да гори же! — прошипел я, чувствуя, как паника ледяными когтями скребет затылок.

​С третьей попытки пламя зацепилось за край глянцевой бумаги. Лица отца и Марины начали чернеть, сворачиваясь в уродливые трубочки. Пахло горелым пластиком. Пепел жирными хлопьями падал на могильный холмик. Я торопливо принялся загребать его землей, пачкая руки в могильной грязи.

​И в этот момент я понял, что тишина изменилась. Она больше не была пустой.

​Сзади кто-то стоял.

​Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с такой скоростью, что ребрам стало больно. Я медленно, преодолевая животный страх, обернулся.

​В пяти метрах от меня, сотканная из лунного света и речного тумана, стояла Марина. Моя Марина. Но что с ней стало?

​Она казалась полупрозрачной, словно нарисованной на стекле поверх пейзажа. Ее всегда аккуратные темные волосы теперь висели грязными, слипшимися космами. Кожа сияла мертвенным, фосфоресцирующим светом. Щеки глубоко ввалились, обтянув череп, а губы приобрели иссиня-черный оттенок. Но страшнее всего были глаза. Огромные, черные провалы, в которых не было ни зрачков, ни белков — только абсолютная, всепоглощающая пустота ада.

​Она босыми ногами не касалась земли, а словно плыла над ней, вытянув ко мне тонкие, неестественно длинные руки.

​Я попытался закричать, но горло сковал спазм. Изо рта вырвался лишь жалкий, хриплый сип. Я попятился, споткнулся о чужую оградку и рухнул на спину, больно ударившись затылком о чугунный прут. Боль привела меня в чувство. Я вскочил и рванул прочь, не разбирая дороги.

​Ветки хлестали по лицу, разрывая кожу в кровь. Я перепрыгивал через могилы, топтал чьи-то цветы, сбивал лампадки. Но куда бы я ни повернул, среди крестов неизменно вырастала ее светящаяся фигура. Она не бежала, она просто оказывалась впереди, медленно протягивая ко мне свои ледяные руки.

​— Отче наш, иже еси на небеси... — шептал я пересохшими губами единственное, что всплыло из глубин памяти, из далекого детства, когда бабушка крестила меня перед сном. — Да святится имя Твое...

​И вдруг над кладбищем, разрывая могильную тишину, раздался крик. Это не был крик птицы или зверя. Это плакал младенец. Громко, надрывно, с невыносимой тоской.

​Призрак Марины дернулся. Ее лицо исказила гримаса нечеловеческой боли. Она сжалась, сгорбилась, и из ее провалившегося рта вырвался рык — страшный, утробный звук раненого зверя. Она метнулась ко мне со скоростью молнии.

​Я инстинктивно вскинул руки, закрывая лицо. В следующее мгновение она прошла сквозь меня.

​Никакой боли не было. Был только холод. Абсолютный, космический холод, остановивший кровь в венах. На секунду я перестал существовать, растворившись в ледяной пустоте смерти. Мои легкие сжались, отказываясь принимать воздух.

​Я упал на колени, судорожно хватая ртом спасительный кислород. В этот миг где-то вдалеке, за рекой, пронзительно закричал петух.

​Туман мгновенно осел. Свечение исчезло. Кладбище снова стало просто куском земли с камнями. Небо на востоке начало наливаться серой предрассветной синевой. Я был жив.

​Я не помню, как добежал до машины, как завел двигатель трясущимися руками, как гнал по трассе, нарушая все мыслимые правила. Меня трясло в лихорадке.

​Я ворвался в дом, когда солнце уже осветило окна. В прихожей было тихо. Слишком тихо.

​Я прошел на кухню и застыл. За столом сидел отец. Перед ним стояла начатая бутылка дешевого коньяка — он никогда не пил такой дряни. Его плечи были опущены, а лицо посерело, словно он постарел за одну ночь на двадцать лет. Он смотрел в одну точку невидящим взглядом, а по его небритым щекам текли слезы.

​— Бать? — мой голос дрогнул. — Что случилось? Чего пьем с утра? Где Марина?

​Он медленно перевел на меня глаза. В них была такая бездна горя, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

​— Нет больше Мариночки, Сережа, — прохрипел он, и его голос сорвался на рыдания. — Нету...

​— Как нету? Бать, не пугай! Что случилось?!

​Я тряс его за плечи, но он только мычал, заливаясь слезами. Ничего не добившись, измотанный ночным кошмаром и мистическим ужасом, я умылся ледяной водой и провалился в тяжелый, душный сон без сновидений.

​Правду я узнал только к вечеру от соседки.

​Ночью Марине внезапно стало плохо. Она побледнела, начала задыхаться. Пошла на кухню за водой, потеряла сознание на верхней ступеньке лестницы и полетела вниз. Удар виском об острый угол декоративного столика был фатальным. Смерть наступила мгновенно.

​Скорая приехала быстро. Врачи боролись, пытались спасти хотя бы ребенка — срок был совсем маленький, но шанс всегда есть. Тщетно. Они умерли оба.

​Время смерти, зафиксированное врачами, минута в минуту совпадало с тем моментом, когда я на темном кладбище жег фотографию и читал проклятые слова над чужой могилой.

​Ритуал сработал. Мертвая земля приняла жертву, но забрала ее по-своему. Ненавистного мне ребенка больше не было. Но не стало и самой Марины. Она приходила ко мне туда, на погост. Не из любви. Она пришла мстить за себя и за нерожденное дитя.

​Что спасло меня тогда? То, что я не успел до конца закопать пепел? Молитва, вырвавшаяся из глубин подсознания? Или то, что Марина, светлая и добрая Марина, которая всю жизнь прощала мне мои издевательства, в последний миг своей посмертной ярости все же пожалела меня и отступила на крик петуха?

​Я не знаю. И от этого незнания мне хочется выть.

​С тех пор прошло пять лет.

​Отец не выдержал. Горе сожрало его изнутри. Он превратился в тень, начал пить по-черному, продавая вещи из дома, лишь бы забыться. Спустя год у него остановилось сердце. Врачи сказали — обширный инфаркт. Но я-то знаю, что он просто ушел к ней. К своей Марине и их нерожденному малышу.

​Я остался один в огромном, пустом доме, стены которого пропитаны моими грехами.

​Сейчас я пытаюсь строить нормальную жизнь. У меня есть девушка, Наташа. Добрая, тихая. Мы планируем свадьбу. А главное — Наташенька ждет ребенка. Врачи говорят, будет мальчик.

​Казалось бы, живи и радуйся. Искупай вину любовью к новой жизни.

​Но на прошлой неделе Наташа проснулась среди ночи в слезах. Ее била крупная дрожь. Я обнял ее, пытаясь успокоить, налил воды.

​— Сережа, мне так страшно, — шептала она, прижимаясь ко мне. — Мне уже третью ночь снится один и тот же сон. Будто я стою в нашей гостиной, а на диване сидит девушка. Красивая такая, с темными волосами. И она держит на руках младенца. А рядом с ней стоит мужчина... Сережа, он так похож на тебя, только старше. Они смотрят на мой живот и улыбаются. Так странно, недобро. Девушка гладит ребенка и говорит мужчине: «Смотри, скоро у нас появится еще один. Мы же обещали, что будем их нянчить».

​Кружка выскользнула из моих рук и со звоном разлетелась на осколки, расплескав воду по паркету.

​Я живу в аду. Я вздрагиваю от каждого скрипа половицы. Я боюсь засыпать, потому что во сне я снова и снова вижу холодный туман, ползущий от реки.

​Я знаю, что они ждут. Я помню ее слова, сказанные тем солнечным утром на кухне, слова, ставшие проклятием:

​«Поженитесь, детки пойдут. А мы с отцом их нянчить будем».

​Они не простили. Они просто ждут своего часа. И я ничего, абсолютно ничего не могу с этим сделать.

( С просторов)