Большому лису

Между страницами книги с рецептами, что годами лежит на кухне, среди квитанций и старых рекламок нашла аккуратно сложенный бумажный лист, будто важный документ, а не рецепт риса с чоризо. Увидела его и сразу узнала почерк Большого Лиса. В нём был характер: всё заглавными буквами, некрасивый, но с личностью, как и он сам. Буквы «О» будто пытались выскочить, а «С», наоборот, едва намеченный поворот, словно передумали быть буквами. Сверху заголовок:
«Рис с чоризо»
Ни одной завитушки, ни малейшего намерения сделать красиво. Практичный человек.
Кладу листок на стол и смотрю на него, как смотрят на старую фотографию. Читаю:
«В сковороду налить масло. Сначала обжарить чоризо. (Не жадничай масла.)»
Вот она. Эта фраза. Её можно было и не писать, мог сказать это, стоя рядом, глядя в сковородку, толкая меня локтем, чтобы я плеснула ещё. Большой Лис свято верил, что оливковое масло это базовое право человека.
Открываю холодильник, достаю иберийский чоризо, купила в небольшом магазинчике испанских деликатесов возле рынка, не из «Перекрёстка».
Пока мою его и нарезаю, думаю о том, что из того, что оставил отец, этот клочок бумаги самый дорогой для меня .
Включаю плиту, наливаю оливковое масло, вспоминаю его вечное напутствие:
— Рита, перестань уже есть эту свою вегню. Пельмени с аджикой, вот что человеку нужно, ещё никого не подводили, проверено поколениями.
Это была его любимая шутка. Всегда смеялся, когда говорил так, будто и правда пельмени с аджикой были полезнее моих салатиков, а язва была у меня, а не у него.
Чоризо начинает подрумяниваться, и вместе с запахом приходит воспоминание о нашем последнем разговоре. Ничего особенного. Никакой киношной сцены. Я в Москве, он в Питере. Телефон в руке.
— Как ты, пап?
— Да тут, Ри.. сама знаешь. А ты?
— Нормально, работаю.
— «Севилья» у «Барсы» в воскресенье выиграла! Вот это да!
Тут он ожил. Бог дал ему двух дочерей, и мы с сестрой привыкли слушать о футболе. Команда выигрывала, и мир на минуту менялся. Говорил о матче, голах, судье, который «чуть всё не испортил». Обычная его история, слушала, кивала, иногда говорила «угу», иногда «ага», а Барса .. просто помогала нам говорить. Перед тем как положить трубку неизменное: береги себя Лиска.
— Да, да, пап, — ответила, как человек, который подписывает договор, не собираясь его выполнять. Убрала телефон, продолжила жить, думала потом ещё позвоню. Опасное слово «потом ».
Колбаски уже готовы. На листке написано:
«Вынуть чоризо. В том же масле лук, помидор кубиками, жёлтый перец, чеснок, паприку и шафран. Хорошо прожарить.»
— Сначала основа, — говорил он. — Лук, чеснок, терпение. Если всё сделать правильно, остальное само получится.
Наверное, поэтому никогда не понимал мою привычку всё делать на бегу.
Обжариваю лук. Вспоминаю. Был обычный день, работала в офисе: звонки, встречи, дела, которые кажутся важными, пока один звонок не ставит тебя на место.
Звонит телефон. Сестра. Не говорит «привет», плачет, сквозь всхлипы выдавливает:
— Папе плохо… он в реанимации…
Удивительно, сколько смысла может быть в одной фразе. Больше ничего не нужно добавлять. Будто внутри распахнули окно и в меня ворвался холодный воздух. Дальше всё на автомате: закрыть ноут, что-то сказать шефу, доехать домой, кинуть вещи в чемодан, вызвать такси, аэропорт, первый попавшийся рейс. Действовала как робот.
В самолёте, как всегда, место у прохода. Я давно из команды «проход», спокойнее не только летать, вообще жить. Но в тот день захотелось седеть у окна, смотреть на что угодно, хоть немного контролировать то, что будет дальше. Глупо, конечно.
Место 9C. Рядом женщина после всех десертов мира. У окна парень сразу натянул капюшон, надел наушники и уснул. Зачем ему окно? А я сижу и пытаюсь не развалиться, закрываю глаза и вместо молитвы торгуюсь с собой:
«Пусть он будет в сознании, когда я приеду. Только это».

Открываю глаза, мы уже снижаемся над городом. Вода, серые прямоугольники домов, и кажется, он смотрит издалека и спрашивает:
«Опять ты, Лиска. Ну и что на этот раз?»
Убираю сковородку, чтобы не сжечь лук.
В реанимации мне дают дурацкий халат, просят говорить тихо, ничего не трогать, быть осторожной. И вот он. Между жизнью и смертью. Большой Лис. 
Лежит, весь в трубках, проводах, окружён аппаратами, издающими звуки. Полоска на мониторе вверх, вниз, пик, снова вниз. Во мне просыпается забытое детское упрямство, думаю: если сейчас громко заговорю, он проснётся, откроет глаза и скажет: «Лиска, ты чего шумишь?».
Но он не проснулся. 
И не проснётся.
Времени поговорить было сколько угодно, вот только ответа не было. Раньше думала ещё успеется, а потом - раз, и трубки, мониторы и писк аппаратов.
Высыпаю рис в зажарку, перемешиваю, добавляю воду, соль. Возвращаю чоризо. Как будто собираю себя заново. Накрываю крышкой. Средний огонь. Забавно, сейчас на это у меня хватает терпения. 
Думаю о том, что так и не сказала отцу. Не было речей, не было «спасибо за всё». И, если честно, даже сейчас, если бы он сидел рядом живой и здоровый, вряд ли стала бы говорить ему что-то правильное.
Скорее всего, что-то вроде:
— Ну что, пап, видел? Барса всё-таки стала чемпионом.
Он бы рассмеялся и в этом дурацком разговоре, между прочим, как-то само собой прозвучало бы всё важное.
Рис готов. Открываю крышку, пар бьёт в лицо. Пахнет домом, но не моим, тем, где командовал он, а я была помощницей по чистке картошки.
Накладываю себе совсем чуть-чуть. «Бери ещё», — сказал бы он. Ставлю тарелку на стол. Рядом тот самый листок, как меню в ресторане. Сижу и понимаю, что ем не одна, нет, не вижу и не слышу отца, но есть блюдо, которое уже нельзя есть в одиночку, даже если рядом никого нет, ведь наш разговор всё это время готовился на медленном огне. И каждый раз, когда готовлю, немного говорю с ним, сегодня минуту, в другой раз две. Не сразу, не залпом, но в сумме набирается.
Поднимаю вилку, как поднимают бокал для тоста, и тихо шепчу:
— Спасибо, пап.
И ем.
Тёплый жёлтый рис с чоризо.
И ещё что-то, чему я не знаю названия.
Наверное, то, что не успела.
Наполовину смех, наполовину слёзы.
Идеально для большого Лиса.
И для его Лиски.


Авторская публикация.
Это сообщение отредактировал Нену - 6 июн 2026 в 10:06