Баба-Катя и волк

Историю о том, как хрупкая старушка – божий одуванчик – одолела матерого волка, рассказал мне мой отец – Иван Андреевич Козырев, который в середине двадцатых годов прошлого (двадцатого) века, будучи подростком, был свидетелем этой истории. А дело происходило в Кустанайской области Восточного Казахстана.

Когда-то, лет сорок пять назад, ещё в царские времена, Екатерина Савельевна Сумарокова была статной красавицей, которую Бог не обидел ни лицом, ни телом. О таких русских женщинах поэт Некрасов писал: «Пройдет – словно солнце осветит! Посмотрит – рублем подарит!». И замуж вышла она по большой и взаимной любви, за первого на селе парня – Андрея Кузьмича Широкого. И был тот жених и ростом и телом под стать своей невесте: косая сажень в плечах, грудь высокая, как курган в степи, и силушка в руках и ногах немереная, и всякое дело у него спорилось в сильных и умелых руках. А лицом Андрей Кузьмич был светел и улыбчив. И сошлось молодые под стать друг другу как весна и сад, как согретая солнцем земля и набухшее семя, чтобы цвести и плодоносить на радость себе и людям. И создали они семью дружную и крепкую, такую которыми издревле гордится и крепнет Земля русская.

Лет сорок прожили вместе Екатерина Савельевна и Андрей Кузьмич в большой любви и в уважении друг к другу. За это время народили они и вырастили шестерых детей – четыре сына и две дочки, построили новый просторный дом, и от детей своих дождались внуков. Правда, в 1915 году, призванный в армию младший сынок Николай сгинул где-то в Прусских болотах, воюя с проклятыми германцами «За царя и отечество». Но это, видать, ему так было на роду написано. В других семьях случалось и большее горе: и от войны проклятой, и от революции нежданной, и от чумы голодной, и от других напастей, которые время от времени терзают и губят людей, видимо за их вольные и невольные грехи.

Но более четырех лет назад Андрей Кузьмич шибко простудился, попав в дороге на возу под ледяной ноябрьский дождь с губительным встречным ветром, и в три дня сгорел как свечка от тяжелой простуды, несмотря на своё могучее здоровье. Екатерина Савельевна восприняла смерть любимого мужа как-то по-особенному, не так как другие русские (и не только) бабы. Она не плакала, не причитала, не рвала на себе волосы, а вся ушла в себя, почти не с кем не разговаривая и по несколько дней не притрагиваясь к пище.

Целый месяц после похорон мужа Екатерина Савельевна ежедневно ходила к нему на могилу, просиживая там часами, несмотря на холод и непогоду. За это время от недоедания и самоистязания она из дородной и ещё крепкой, не смотря на возраст, бабы превратилась в ветхую неопрятную старуху. А потом и вовсе слегла в постель и сказала близким, что и ей пора умирать, потому как Андрей Кузьмич её там, на небесах уже ждёт к себе, и что она сама желает того, чтобы Господь смилостивился над ней и быстрее воссоединил с мужем.

Так бы оно всё и произошло, но её сердобольная невестка, жена старшего сына Степана – Анастасия – стала кормить свою свекровь буквально из ложечки, то уговорами, то принуждением, заставляя скушать «ещё хоть одну ложечку». Так она ухаживала за больной как за малым ребенком больше месяца. И всё же сумела вернуть к жизни не желавшую жить Екатерину Савельевну.

Но когда больная через полтора месяца лежания встала с постели и заговорила, то все, не вдруг, не сразу, но стали понимать, что перед ними уже не умудренная жизнью Екатерина Савельевна – мать, свекровь и бабушка, а трех-пяти летний ребенок в теле дряхлой старухи. Видимо сама психика больной, или какие-то высшие силы, как умелый оператор в аппаратной, отключили из памяти Екатерины Савельевны большую часть её детской, подростковой и взрослой жизни. При этом избирательно оставив ей в памяти тот наивный детский возраст, когда ребенок уже понимает основные нормы поведения, но не может в полной мере выстраивать причинно следственные связи, чтобы не задавать вопросов о своем должном статусе в семье.

Подражая своей четырехлетней внучке Машеньке, баба-Катя капризничала за столом, обижалась и плакала, когда её не пускали гулять в непогоду во двор. С Машенькой они быстро сдружились и весело играли в различные игры, вместе выходили во двор погулять. А вот другие дети во дворе поначалу от странной «Бабки-Катьки» шарахались и не хотели её пускать в свою компанию. Но со временем и они к ней привыкли и уже вместе играли, то в куклы, то в прятки, то просто бегали по задворкам.

Односельчане восприняли преображение всеми уважаемой Екатерины Савельевны с пониманием и сочувствием. Сначала они удивлялись такому необычному явлению, а потом решили, что Екатерина Савельевна в здравом уме не смогла бы пережить смерть своего мужа. Уж больно крепко они любили и уважали друг друга. Вот Господь и пощадил несчастную вдову, вернув её памятью в раннее детство, чтобы пожила она еще на белом свете как безгрешное дитя.

Сложнее было с подростковыми ребятами, которые никак не хотели принимать новый статус вчера еще уважаемой и строгой Екатерины Савельевны. Они звали её «сумасшедшей старухой» и распространяли о ней разные небылицы, а порой и задирали. Баба-Катя не единожды в слезах приходила жаловаться своей невестке Насте на хулиганистых ребят и та уговорами пыталась образумить наиболее задиристых сорванцов. Но обидчики не унимались, и тогда Настя пожаловалась мужу.

Её муж – Степан Андреевич – был и телом и духом в своего отца: статный, сильный, добрый, но когда надо для дела, мог и строгость проявить. Он тотчас же позвал к себе своего старшего сына, тринадцатилетнего Илью, который, несмотря на юный возраст, выглядел уже парубком:

– Ты знаешь, что некоторые ребята, примерно твоего возраста, обижают твою бабушку Катю?

– Ну, слышал, что она жаловалась маме…

– Так вот. Если я ещё раз услышу, что кто-то из этих недоумков хоть как-то обидел бабушку Катю, или даже сказал о ней дурное слово, то я первого выпорю тебя, за то, что не защищаешь свою бабушку, а мою маму. А потом и обидчикам уши надеру. Понял!

– Да, понял. Даю слово – никто бабу-Катю больше не обидит.

– Ну, тогда иди.

С этого дня баба-Катя перестала жаловаться на старших ребят. Напротив, она порой хвалилась, что вчерашние обидчики порой дарили ей игрушки, или угощали сладостями.
---

Прошло более четырех лет с того времени когда степенная Екатерина Савельевна, после смерти любимого мужа, превратилась в сухенькую старушку с детским мышлением. Её первые трех-пяти летние подружки и друзья по совместным играм повзрослели и играли уже в другие игры в другой компании. А баба-Катя продолжала играть с малыми детишками, некоторые из которых родились уже после смерти её мужа.

Была пора сенокоса. Большинство жителей села каждое погожее утро выезжали на своих телегах в поле, чтобы по свежей росе, пока летнее солнце не иссушило луговые травы, косить сено. В один из таких страдных дней, вернувшиеся с полей два подростка, жившие в доме напротив, принесли пойманного там зайчонка. Посмотреть на зверушку собралась целая ватага ребятни со всех ближайших дворов. Среди них была и баба-Катя. Когда очередь подойти к корзинке, в которой сидел сжавшийся в серый комочек зайчонок, дошла и до неё, она с детской наивностью спросила подростков, руководивших показом:

– А можно я возьму зайчика и немного с ним поиграю?

Подростки рассмеялись и чтобы как-то отвязаться от неадекватной бабки, посоветовали ей самой поехать на сенокос и поймать там зайчика, мол, там их много. Баба-Катя приняла шутливый совет пацанов как руководство к действию и, не мешкая пошла к сыну Степану, просить его о том, чтобы он уже завтра взял её с собой на сенокос. Степан Андреевич, конечно же, отказал, матери в её просьбе, понимая, как непросто будет ветхой старушки на целый световой день уезжать из дома. В ответ баба-Катя заплакала и пошла, жаловаться невестке Насте – основной своей заступнице. Анастасия Петровна, как могла, успокоила свекровь, и пообещала поговорить со Степаном.

Степан Андреевич долго противился уговорам жены, ведь мама уже и старенькая и уж больно ветхая – непонятно в чем дух держаться. Но Анастасия Петровна привела неоспоримый аргумент:

– Ты же знаешь Степан, что если твоя мать на чем-то зациклилась, то не отступиться и всех изведет своей просьбой. Лучше уж ты свози её на сенокос, чтобы она угомонилась. И Степан Андреевич вынужден был согласиться с доводами жены.

Узнав от Насти, что её завтра берут на сенокос, баба-Катя тут же стала готовиться к предстоящей поездке. Сначала она попросила у невестки корзину, в которую предполагала посадить пойманного зайчика. Корзину с зайчиком она видела у подростков. Потом она потребовала сачок, которым собиралась ловить зайчика. Про сачок она слышала от ребят, которые в совместном разговоре пришли к выводу, что лучше всего ловить в поле зайчат именно сачком.

Нужная корзина, нашлась быстро. Настя подобрала свекрови небольшую корзину с зауженным верхом и с крышкой. А вот подходящего сачка в доме не оказалось. И тогда Степан Андреевич притащил из сарая большой рыболовный сачок, который он использовал для ловли рыбы. Сачок представлял собой дугу, в ширину не менее метра и в высоту сантиметров семьдесят. Сплетенная из прочной нитки снасть в виде мешка (мотни) была тоже не менее метра в длину. Подставив такой сачок под водяные заросли (кусты, камыш) против течения реки, рыболов стучал палкой выше по течению, и испуганная рыба попадала в мотню сачка.
Анастасия Петровна, критически осмотрев принесенный мужем сачок, стала укорять мужа:

– Ты бы лучше ей бредень свой предложил. Она ж этот сачок не поднимет, или само в нем запутается.

– Отстать. Какой нашел – такой и принес. Некогда мне заниматься всякой ерундой. До сна ещё две косы надо отбить и наладить. Давеча, недоглядев, на камнях затупили.

Пришлось Насте «объяснять» бабе-Кате, что большим сачком она сможет поймать больше зайчиков, чем маленьким.

---

Летнее солнышко только собиралось всходить из-за дальнего леса, окрасив горизонт багровым заревом, а косари, преодолев на телегах по сельской дороге от села до покоса несколько километров, уже прибыли в места, где росли густые, окропленные свежей ночной росой луговые травы. Насыщенный пьянящими ароматами цветущих и колосящихся трав, утренний слабый ветерок неспешно сгонял с лугов в окрестные низины и заросли кустарника остатки ночного тумана. Освещенная предрассветным заревом роса на лугах заиграла мириадами блестящих самоцветов. Природа просыпалась и раскрывалась навстречу погожему летнему дню во всей своей первозданной красе.

Но косарям особо некогда было любоваться природной красотой. Ведь, как гласит народная мудрость: «коси коса, пока роса; роса долой, и мы домой». Поэтому, не мешкая, они расставили по удобным местам свои телеги, распрягли лошадей и стали разбирать косы, намечать делянки и направления предстоящего покоса. Баба-Катя тоже слезла с телеги и с несуразно смотрящимся на фоне её тщедушного тельца большим рыболовным сачком подошла к сыну Степану.

– Степан, а где здесь зайчики бегают? Где их можно поймать?

Степан озадачено оглядел окрестности, прикидывая, куда бы можно было послать старушку, чтобы она и не мешалась под ногами, и не забрела далеко, чтоб ненароком не затеряться. Увидев невдалеке заросли невысокого кустарника, хорошо просматривающиеся с места покоса, он предложил:

– Ты, мамань, пойди, походи среди вон тех кустиков. Зайчата в дневную пору обычно там прячутся. Только ходи тихонечко, не торопясь, чтобы раньше времени их не спугнуть. А как увидишь зайчика, так его сачком и накрывай.

Косари принялись за работу, а баба-Катя, взявшись обеими руками за один конец дуги сачка и выставив второй его конец перед собой, осторожно как тень, тщательно осматривая каждый кустик, каждую ложбинку, двинулась вглубь зарослей кустарника. А со стороны казалось, что среди невысокого кустарника, в ещё не совсем рассеявшемся предутреннем тумане, медленно движется приведение, выставившее перед собой крыло подбитой птицы.

Прошло минут пятнадцать или двадцать, после начала работы косарей. Степан первое время с тревогой поглядывал в сторону бродившей среди кустарника матери. Но потом постепенно успокоился, мол, кустарник небольшой и невысокий – далеко маманя не уйдет и не затеряется. И вдруг с дальнего конца зарослей кустарника раздался радостный, и одновременно тревожный крик бабы-Кати:
– Поймала! Я зайчика поймала! Степан, неси корзинку! ...

Степан нехотя бросил косить, и с досадой на лице от дополнительных забот, взяв с телеги корзину, пошел в сторону, где продолжала кричать и махать руками баба-Катя. Его опередил сын Илья и ещё два подростка из соседней делянки. Остальные косари тоже бросили работу и стали с любопытством смотреть в сторону, где стояла кричащая и машущая руками старушка.

Когда первые любопытствующие подбежали и подошли к месту, где стояла баба-Катя, то их взору открылась необычная для незатейливой сельской жизни картина: среди кустов и травы в небольшой продольной канавке лежал уже бездыханный, запутанный в мотне сачка огромный серый волк. По оставленному следу примятой травы и пригнутого кустарника, а также по жидкому волчью помету, было видно, что волк, накрытый сачком, протащил бабу-Катю не менее пятнадцати метров, пока от испуга не издох. Рядом с добычей стояла изгаженная от груди до пят в жидкий волчий помет счастливая и слегка озадаченная, возможно размерами пойманного ей «зайчика», баба-Катя, продолжавшая время от времени повторять: «Я зайчика поймала». От волчих испражнений несло невыносимой вонью.

Позже баба-Катя рассказывала, как она поймала зайчика (волка):

– Зайчик спал под кустиком. Я тихонечко подошла и накрыла его сачком. Он вскочил и хотел убежать, но я его все равно поймала.