Решил попробовать написать.

Доброго времени суток. Я абсолютно не писатель. У мен нет от слова совсем писательского таланта. Но у меня есть одна идея, которая сидит у меня в голове уже несколько лет. Идея эта сюжет книги. Сюжет абсолютно сырой, не продуманный до конца, и в то же время есть общее представление, как это должно выглядеть. Когда-то давно я пытался написать первую главу, и выложил ее сюда. Минут через 20 я был закидан палками и говном. Я понял, что писательство это не моё. Но сегодня меня прорвало. Сегодня я остановился на площади Нахимова покурить, присел в тенёчке, достал телефон, и начал писать. Написал половину первой главы, и хочу ее представить на публичное обсуждение. Думаю, что если меня закидают палками и говном, я всё же попробую двигаться дальше несмотря ни на что. Херовая книга, тоже книга. Спасибо!

A PAN

Часть первая. Та, в которой появляется шариковая ручка.

Глава первая. Та, после которой должна обязательно появиться шариковая ручка, но это не точно. Ну, или если так удобно, то про то, как Сергей Валентинович был горд, а все они не пускали ее на работу.

Твою мать... вырвалось из горла с такой силой, что эхо от стены комнаты чуть не оглушило её саму. Пролитый на единственную белую блузку кофе сулил обещающее начало дня во вторник второго сентября любого года. Она посмотрела на часы, потом подумала о том, какие чистые вещи есть у нее ещё, и слёзы выступили на глазах. Дешёвая тушь потекла убивая надежду на счастливое будущее. Почему? Про себя произнесла она. Почему? Где я накосячила? Вдруг ей захотелось спрятаться. Например под одеялом, или под шкафом, или в шкафу, или под диваном, правда в том, что диван и шкаф не подходили для этого, да и вообще вся ее комнатушка, арендованная в общей квартире-коммуналке не подходила для игр в прятки. Внезапное чувство безысходности как кувалдой ударило ее по голове. Мысль о том, что она крыса в углу оглушило ее сознание. Крыса в углу. Крыса, серая крыса. Серая вшивая крыса. Откуда-то из тайных мест сознания как вспышки, сильные, дикие, короткие, до ужаса бОльные, бьющие прямо в сердце уколами так, что что мнимая боль становилась реальной, и приносила невыносимые страдания. Смерть отца, безразличная мать, старшая сестра, издевающаяся над ней постоянно. Каждый день. Маленький городок, грязный и холодный. Одноклассники, гнобящие ее не за что, просто так, просто потому что она хорошая жертва. Сколько лет она хотела вырваться из этого ада. Сама поступила, сама выучилась, нашла хоть какое-то жильё и свою первую после университета работу. Ну ведь вырвалась. Сбежала из этого чистилища. Одна. Сама. Без помощи. Нет. Нет, суки, я не крыса. Быстро собралась с мыслями. Вчера была в белом. Вчера первого сентября отстояла линейку. Да, без цветов, без своего класса, а кто вчерашней студентке класс доверит? Надо себя показать. И она обязательно покажет. Докажет, и... и... и... покажет, наверное. Собравшись с мыслями, прогнав всех демонов из своей головы, у нее созрел план действий. Первое, это умыться, и удалить растекшую тушь с лица, второе, скинуть с себя уже далеко не белую блузку, и одеть ту самую красную кофточку, которая более-менее приличная для работы. Третье, не туфельки, а кроссовки. Она пробежится, и наверстает время. Тогда четвёртое. Если кроссовки, то не чёрные брюки, а джинсы. Лифчик тоже надо другой. Тот, зелёный с чашечками. Она сделала глубокий вздох. Уже нет чувства безысходности , но в животе все также сжимаются внутренности. Это злость. Точно злость. Время идет, злость нарастает. Кипит. Чувство времени полностью пропало. Секунда длится как минута. Паника. Она выпрыгнула из своей комнаты как бешеная пантера выполнить первый пункт своего плана. Ванная комната занята. Ну да, конечно, а как по иному? Если везёт, то во всем. На кухню. Ей очень не хотелось сейчас даже приближаться к кухне. Она знала, что там сидит он, лысеющий с жидкими волосёнками по бокам головенки, с маленькими свинячьими глазками, толстыми мерзкими губами, оттопыренными ушами, курносым носом, пивным животом, и самое мерзкое, его ногами. Все в нем можно простить, даже то, как он на нее все время пялится, облизывая толстым синюшным языком свои толстые мерзкие губы. Но ноги нельзя было простить. Такие мерзкие ступни, пальцы, ногти на пальцах простить нельзя. Часто она задавала себе вопрос, а достойны ли люди с такими ступнями жить среди нормальных людей? Не правильней ли было их изолировать от общества, куда-нибудь в Магадан или Колыму? Ну или ещё куда-нибудь, например на Диксон. Или Чукотку? Географию она знала хорошо, поэтому места для ссылки подобных персонажей могла перебирать ну уж очень долго. Глубоко вздохнув, и сделав серьёзное лицо, настолько серьёзное по ее мнению, что тараканы под шкафом должны были испугаться, с грацией премьер-министра влетела на кухню. Она была в этот момент решительна. Даже не бросила короткий взгляд на него. Уверенной походкой подошла к раковине, включила воду, нагнулась. Мысли опять начали терзать ее мозг. В этот момент ее сознание оказалось на противоположном углу кухни. Нет, она не чувствовала, она видела из того угла и себя и его. Она стояла нагнувшись над раковиной выставив свою маленькую крепкую попку в облигающих чёрных брючках, а это похотливое животное нагло пялится на нее, снова и снова облизывая своим мерзким синюшным языком толстые мерзкие губы. На его лице проступает похотливая ехидная ухмылка, в его замызганых штанах начинается еле заметное шевеление, и что самое страшное, он начинает чесать левой пяткой правую ступню. За те двадцать секунд пока она умывалась, она чувствовала как он ее имеет, водит своим толстым языком по ее шее, сопит ей в ухо, хрюкает и пыхтит при каждом толчке. Пот с его лысины крупными мутными каплями падает на ее белую блузку на спине оставляя жирные пятна, которые она никогда не отстирает, поэтому ее надо выбросить, нет, лучше сжечь. Сорвать с себя и сжечь. Горечь подошла к горлу, она испытала невыносимую тошноту. Самую сильную в своей жизни. Сильнее той, о да, определённо сильнее той, что у нее была в десятом классе. Когда одноклассники уговорили ее выпить этот самогон. Так плохо ей не было никогда. Ее вырвало раз пять или шесть, а еще она потеряла сознание в туалете лицом на ободке унитаза, а потом ее таскали по всей съёмной квартире ее одноклассники, щупая ее за все места. Грубо, пошло, унизительно противно. Мысли вихрем кружились в ее голове. Она вспомнила лишение ее девственности на втором курсе, много раз она слышала, что это больно, но на ее удивление, это было не так уж и больно, скорее неприятно, непривычно, и осознание того, что тампоны, это уж точно не страшно. Болезненное расставание с ним, с первым. Да, это она от него ушла, но ей было больно. До тошноты больно, до зуда больно, больно так, что внизу живота кто-то невидимой рукой сжимает и выкручивает все ее внутренности. А ещё обидно, до слёз обидно, что он не пытался ее вернуть. Точнее пытался, но не так как хотела она. Она проплакала два дня. А потом ещё плакала по вечерам каждый день. Долго, пока не выплакала всё. Все чувства к своему первому, все надежды на счастливое будущее, на нерожденных от него детей, на белое платье и фотосессию в новом парке в том самом, дорогом микрорайоне, где они обязательно должны были жить, и раз в неделю гулять по парку, подходить к тем местам где они фотографировались, повторять позы, и сетовать на то, что в следующий раз обязательно кого-нибудь возьмут с собой на прогулку, и он будет их фотографировать, а они повторять позы со свадьбы, а потом делать из этих фото коллаж, а потом с коляской, а потом... потом... Потом надо подавить в себе эту тошноту переодеться, и шагать на работу. Она резко выпрямилась, капли воды стекали с ее лица по подбородку, маленькому и хрупкому, совсем чуть-чуть заостренному, и падали на испачканную кофе белую блузку. Не поворачивая головы она потянулась за своим полотенцем. Хрупкими тонкими пальцами дотронулась до него, совсем чуть-чуть только подушечками четырёх пальцев правой руки, ее большой палец был вульгарно оттопырен, как вдруг мягкий ворс полотенчика, ее полотенчика, ее кухонного полотенчика, полотенчика, который должен быть только ее, впился тысячами раскаленных игл в ее пальцы. Она одёрнула руку. Дикая навязчивая мысль, он брал его, он терся о него, он брал моё полотенчико, и тёрся о него. Тошнота снова подкатила к горлу, слёзы выступили из глаз. Он точно это делал, он всегда так делал, просто я не замечала, я не видела, почему я не догадалась раньше, почему не была бдительна, на его локтях красное шелушение, это псориаз. Ее трясло на месте, она боялась пошевелиться. Он на нее смотрит сейчас, и имеет, облизывает свои мерзкие губы и имеет её. И ухмыляется, да ухмыляется, и шепчет, да да, я брал твоё полотенце, я терся о него, а знаешь где я о него терся? Пока моя уродина сидела на унитазе, да-да, я терся о твоё маленькое полотенчико, и мне хватило одной минутки, слышишь, одной минутки, чтобы на твоем полотенчике было пятнышко, утрись им, утрись, я буду смотреть как ты это делаешь, и буду облизывать свои мерзкие толстые губы своим синюшным языком. Трясясь от тошноты и обиды она выскочила из кухни, забежала к себе в комнату и замкнула дверь.

Часы с чёрным ободом, совсем не примечательные, обычные настенные часы. Белые с черным ободом, круглые. Полностью выполненные из пластмассы. Сергей Валентинович Архипов плохо учился в школе. Он с одноклассниками в старших классах пил в подъезде (по Питерски, это парадная) алкоголь. Чаще это было дешёвое пиво, но иногда водка, дешевый портвейн, а иногда вино, но это было очень редко. Настолько редко, что это был один раз. После школы он не поступил в университет, поэтому пошел служить в армию. Там он служил как и все. Также ходил в самоволки, стоял на тумбочке, и даже один раз сидел на губе целых три дня. После армии он вернулся домой к родителям, и целых шесть дней пил алкоголь по случаю дембеля. А потом он столкнулся с реальной суровой действительностью, и ему пришлось искать работу. Сергей Валентинович ничего не умел делать, поэтому работу он нашёл быстро. Две недели обучения, получение доступа, и вот уже Сергей Валентинович на севере носит гордое имя, Сергей Валентинович Архипов вахтовик. Он помощник электрика по обслуживанию трансформаторов высоковольтной подстанции. Он очень горд своей должностью. Именно эта подстанция обеспечивает бесперебойную работу нефтедобывающей вышки. Сотни людей, некоторые из которых имеют точно такую же жизненную историю как и Сергей Валентинович, приезжают сюда в тяжёлые климатические условия, и выполняют тяжёлую работу, чтобы добыть нефть, а потом эта нефть идет на нефтеперерабатывающий завод. На этом заводе производится очень много всего. В том числе бензин, резина и пластиковые гранулы. Эти пластиковые гранулы перенаправляются по железнодорожным магистралям в Китай, где на большом заводе с сотнями людей эти гранулы переплавляют в незамысловатые формы. Например, пластиковый прозрачный диск, а если добавить черный краситель, то можно из этих гранул выплавить черный обод к прозрачному диску. Сергей Валентинович никогда ни на что не намекал, но всегда гордо считал, что в основе и начале начал стоит именно он, и его соратники вахтовики. Сергей Валентинович точно уверен, что ничем не примечательные часы с арабскими цифрами, тремя стрелками и черным ободом ни как бы не смогли висеть на ржавом гвоздике у нее на стене, той стене, что как заходить в комнату, справа, над диваном. И именно те самые часы, которые своим мерным тиканьем секундной стрелки, отбивают, как ударом молотка по голове принося раскалывающую боль всё быстрее и больнее. Удар, ещё удар, еще, и следующий. А на следующем череп не выдержит и лопнет, расколется как орех под молотком. Страх сковал ее, правая икра на ноге была так напряжена, что ещё чуть-чуть, и она будет прыгать на левой ноге, корчась от судорожной боли в сведенной мышце.
Глаза ее опухли от слез, покраснели. Она шмыгала красным миниатюрным красивым носиком смотря в стену. Нет, не в ту известную стену с часами, за которые был так горд Сергей Валентинович, а противоположную, и совсем не известную. На самом деле, это же логично, она сидела на диване, потому что в ее комнате, которая не подходила для игр в прятки, сидеть было больше не на чем. Вдруг она поймала себя на мысли о том, что совсем о нем не думает. Она вообще не думает. Вот стена, на стене обои, на обоях цветы, а вот этот какой-то подозрительный, особенный. Нет ни молотка, ни стрелок, ни полотенчика. Еще через секунду пришло осознание того, что она не хочет идти на работу. Пять лет училась, а теперь не хочу. Не буду, не пойду. А кто ее за это осудит? Кто? Они? Вот они? Вот те они? Ну которые те сами, ну они... Она расхохоталась. Истерический хохот заливал её комнату. Красивый такой хохот, а как иначе, разве может быть истерический хохот не красивый, если он льётся из горла, того самого горла, которое находится внутри такой нежной, длинной, красивой шеи? Истерический хохот продолжался ровно двадцать три секунды, после чего захлебнулся сам в себе. Мокрый ком поднялся откуда-то из недр ее прекрасного молодого упругого тела и застрял именно в том самом известном горле, что находится внутри красивой шеи. Она прокашлялась и достала платок. Высморкалась, затем свернула платок, и вытерла пот со лба.