«Шары»

Мачта артиста Ковалёва колыхалась под упругими ногами. Вокруг свистели и кричали. Он, раскинув руки, жонглировал пластмассовыми шарами яркого жёлтого цвета. Шесть штук. Руки привычно делали то, что запомнили за эти годы. Оставалось три минуты продержаться — и можно выходить на поклон.

С партера в спину ударило. Стало мокро. Ковалёв на секунду пошатнулся, но удержался — тренировки делали его неуязвимым. Крики стали сильнее. Глаз отрывать было нельзя. Едва перемещаясь в сторону, он подбрасывал шары всё выше; это давало шанс на миг окинуть взглядом зрителей.

Софиты ослепляли крадущимися лучами, то попадая по лицу, то пробегая по куполу.

Наконец Ковалёв спрыгнул в кувырке с шеста и встал на маты в стойку. Крики «Браво», пара оторванных гвоздик летели на арену. Он сделал три поклона, поднял цветы и под звуки оркестра выбежал в кулисы.

Конферансье, оттолкнув Ковалёва, ринулся сквозь портьеру.

В темноте коридоров с клетками львов Ковалёв ощущал спину: она была мокрая. Было немного больно.

В гримёрке, заставленной коробками и вешалками, он осмотрел себя. Костюм был испорчен. Яйцо ударило под лопатку, и теперь спина стала красной.

Ковалёв снял с себя трико и присел. В тусклых лампах зеркала отражался мужчина гораздо старше его, с поникшим взглядом и напудренными морщинами на лице. Блёстки придавали этому ещё большее уныние.

Ковалёв опустился на пол. Ещё раз потрогал спину: она всё так же болезненно остывала. Он заплакал. Заплакал от жалости к себе. Вспоминал, как семь лет назад, когда была возможность уехать, он остался. Остался в этом чуждом миру городке, где, кроме проспекта Ленина, колхозного рынка и ДК, были одни заводы. Мрачное здание с квадратными окнами на городской площади, откуда он с надеждами и мечтами уходил в новую жизнь.

— Сём, может, вечером тяпнем? — его приятель по кадастровому был всегда готов утешить, утешиться сам — до состояния в половине третьего драться с таксистом и орать полуголым на снегу.

«Да, были времена, — думал Ковалёв, — когда я мог одной подписью сделать людей счастливыми, но никогда не получалось сделать таким себя».

Поиски были долгими: сначала институт, поездка в Германию, комбинат с запущенными долгами, потом администрация и тёплое место, куда его пропихнул тесть бывшей жены, на тот момент ещё действующий полковник. Как ездили на дачу с какими-то сослуживцами, проститутки, ружья. Стреляли в какие-то бочки. Били себя колючими вениками и плескались в проруби. А потом за неделю всё изменилось. После его похорон расформировали команду мэра, и Ковалёв, устав от своей бюрократической беспомощности, сдался. Он всегда хотел быть выше этого. Нести добро, свет, красоту. Жена не могла понять его. Взрослая дочь звонила раз в месяц, и то по мере опустошения хотелок.

Оставалось уйти. Уйти по-английски. Не спеша, но с апломбом. Так, чтобы ахнули на следующее утро. Ковалёв и ушёл. Выгреб всё из ящиков в матерчатую сумку и ушёл. А вечером в баре они отпраздновали. Начало и конец его жизни. Сразу. Семь лет назад.

Теперь, здесь, сидя на полу в гримёрке цирка, он ненавидел себя. Ненавидел за то, что предал свои цели, что не смог стать лучше и сильнее, чем хотел, что теперь он может лишь стоять на высоте пяти метров, но находиться ниже всех в этом зале. Это совсем не его жизнь. Ковалёв плакал, сидя на полу. Смотрел в одну точку и ничего не хотел. Может, потому что отвык, может, от бессмысленности желаний в принципе.

— Семён, зайдёшь, как освободишься, — голос в динамике принадлежал директору.

Через двадцать минут, открыв дверь третьего этажа, Семён вошёл в кабинет. Стены, увешанные афишами и фотографиями, пальма, какие-то шкафы с папками. Бессменное фото Никулина в серебряной рамке.

— Садись, Сём, — Николаич был грузным мужчиной, передвигался тяжело. Его лицо было в рытвинах, а тёмные глаза прикрыты.

— Здравствуй, Иван Николаич, чем обязан? — Ковалёв протянул руку через стол, сел на потертый бархатный стул.

Николаич выдернул ящик под столом, порылся и достал бумагу.

— На вот, глянь.

Ковалёв бегло прочитал лист.

— Там, как я понял, Москва собирает команду, тебя зовут возглавить. По старой памяти — недвижку или имущество — я хер понял, чё они хотят там, — Николаич откинулся в кресле. — Но ты нужен мне здесь, Сёма, — он постукал указательным пальцем по столу.

В голове мутнело, куча мыслей сразу: почему я? Кто насоветовал? Что с цирком? Там же наверняка всё поменялось, даже и не вспомню, кто вёл тогда это направление... Ковалёв молча водил глазами из стороны в сторону.

— Ну, ты не кипишуй сразу, — заметив сумбур, сказал Николаич. — Разберись, позвони им, объясни. Так мол и так, спасибо, всё такое, целую, люблю, но до свидания.

— А кто там из здешних? — очнулся Ковалёв.

— Я только Роднина Андрюху знаю. Первый зам он. Мы через него тогда площадку согласовывали. Хочешь, поговорю, узнаю, что за движуха?

— Нет, Николаич, спасибо, не надо. Я сам.

— Точно сам? — недоверчиво спросил Николаич, глядя в глаза.

— Точно, точно...

Ковалёв взял бумагу и вышел.

— Ты нужен мне здесь! — услышал крик уже в коридоре.

Гримёрка показалась очень тесной и неродной. Всё было каким-то тусклым, убогим. Ковалёв открыл ящик, положил бумагу внутрь, закрыл и обхватил руками голову.

«Что я хочу? Я не знаю... Тут два пути: либо будет очень хорошо, но быстро закончится, либо долго, дёшево и безрезультатно», — рассуждал Ковалёв.

Он думал, что Москва далековато, а конкуренция в городе сильнее закона. Но, с другой стороны, там всё с нуля. Эта бесконечная карусель с построением. Прокуратура, связи... Всё придётся восстанавливать.

Он взял в руки жёлтый шар.

«А здесь... Либо он раздавит меня, либо...» Ковалёв бросил его на маленький стол. Шарик отскочил и остановился.

Глаза закрывались. Ковалёв лёг на кушетку, обнял подушку с золотыми потрёпанными нитями и провалился в сон.

Проснулся уже ближе к вечеру от пропущенного звонка. Звонила дочь. Перезванивал — занято.

Открыл ящик — бумаги не было. Он поискал руками, открыл остальные два. Посмотрел в гримёрке. На полу. Бумаги не было. С непонятным чувством Ковалёв снял трубку:

— Николаич, приветствую, а я у тебя бумагу из Москвы не оставлял?

— Здорова, Сём, чё за бумага — не пойму, погоди, — в трубке слышалось шуршание, и голос стал отчётливее. — Ну, чего там?

— Сегодня я у тебя был, ты бумагу мне отдал про перевод, — неуверенно сказал Ковалёв.

— Ты бухой, что ли, Семён? Я только приехал, какая бумага нахрен?

Мысли опять закрутились в голове.

— Ну, ты мне про Роднина говорил ещё, про площадку... — вспоминал Ковалёв.

— Сём, тормози. Давай так: ты сегодня вечернюю отрабатываешь, а завтра я эту проститутку Латышеву поставлю, а ты отдохнёшь, лады?

— А Роднин, Андрюха, вроде...

— Роднин у нас один, он на складе работает. Ты точно в порядке? — Николаич опять отвлёкся. — Всё, давай, позже поговорим, — повесил трубку.

Ковалёв сел. Ещё раз пошарил в ящиках. Посмотрел на жёлтый шар на столе.

Снова к горлу подступил комок. Теперь за дверями гримёрки было точно слышно, как воет человек.


Размещено через приложение ЯПлакалъ