Люди⁠⁠

Острый аппендицит. Немедленная госпитализация, иначе — полный сепсис.

Тон у врача был непререкаемый.

— Как госпитализация, у нас ребенку только 17 дней! — заволновался отец.

— Да вы что, мужчина, что вы мне тут панику разводите! — возмутился врач. — А еще военный. Немедленно несите её в машину! — крикнул он санитарам.

Раздался вой сирены, и «скорая» унеслась в ночь.

— Ну вот... Остались мы тут: «ты да я, да мы с тобой». — в растерянности пропел отец знакомый мотивчик.

Я не слушала — я орала.

Во всю силу своих семнадцатидневных легких. И день орала. И ночь орала, не обращая на стуки в стену раздраженных соседей. И никакая утряска, гули-гули не помогали. Я была мокрая и голодная.

Отцу дали отпуск в воинской части по уходу за ребенком. Мать удалось спасти, но пока не выписывали, опасаясь осложнений. Между тем я продолжала орать как резаная.

От козьего молока, добытого неизвестно как и где недосыпавшими соседями, я категорически отказалась. Добро, конечно, не пропало — с ног валившийся от усталости отец его выпил. А вот сгущенка из пайка очень даже мне пришлась по вкусу. Сла-аденькая, отец её с водой слегка разбавлял. Только и она быстро кончилась. А щеки мои покраснели от диатеза. Сладенькая-то она сладенькая, да вредненькая.

И тогда отец решился. Замотав меня как следует в пеленки, так что я была похожа на куль, он побежал на автобусную остановку.

Женщины там на него с интересом поглядывали и о чем-то шептались. Наконец одна не выдержала. Подойдя к отцу, она нерешительно дернула его за рукав шинели:

— Мужчина, у вашего ребенка ноги наружу торчат, как бы не простудился. Морозец-то сегодня градусов под тридцать.

И она помогла ему подоткнуть одеяльце, так чтобы ноги оказались внутри. Только я их все равно выпростала — голод ведь не тетка!

Так, сопровождаемый моим надсадным ревом, и явился он в роддом. Сочувственно посмотревшие на него санитарочки впустили внутрь. И там он взмолился:

— Бабоньки, если у кого молоко после кормежки останется, покормите мою ревунью! Третью ночь на ногах, а она никак не унимается.

Неприступные бабоньки сперва поджали губы. Никто не отозвался — свои дети дороже. Времена тогда были суровые. Тяжелые.

Наконец одна не выдержала, сжалилась:

— Давай её сюда, всё лучше, чем сцеживать. Не пропадать же добру.

Я благодарно припала к могучей татарской груди и замолкла в блаженстве.

Потом эстафету подхватила казашка, украинка, якутка.

Несколько дней подряд ездил отец в роддом, пока мать мою из больницы не выписали. Меня там успевали не только накормить, но и перепеленать и обласкать.

Так с молоком и впитала я любовь к человечеству, независимо от национальной принадлежности и расы.

Я и по сей день не изменилась.

А сгущенку до сих пор люблю!


via