Каждый раз, проходя мимо грязных, тёмных окон КлупаКалхозныхПейссателей, Иннокентий Шипулин с трудом сдерживался, чтоб не запустить кирпичом в угловое окно, за которым, как он знал, располагалось Правление и в былые времена бурлили жаркие диспуты и порхали страницы разодранных рукописей, плёночные фрагменты говна с лопастей вентилятора, выдранные у оппонентов клочки лобковой шерсти и прочие неприятные, но интересные вещи. Причины раздражения седеющего Шипулина и его вынужденной сдержанности были просты, как прыщ на жопе.
Злило Иннокентия то, что в Клуп на правах постоянного члена его так и не приняли. И вообще на правах какого-нибудь члена. При первой робкой попытке постучать в дверь Клупа интеллигентный ещё тогда Шипулин был буквально сбит с ног вылетевшим из проёма неожиданно и с ужасным грохотом сорванной с петель двери плотным кулаком мата, крика и спрессованного говна... Едва поднявшись и с трудом приходя в себя, Шипулин рассмотрел подбитым глазом ехидную толпу маститый пей-ссателей, высунувшихся из перекошенного проёма. Кто-то из задних рядов крикнул: "Да пусть уже заходит - кто-никто, а всё новый член!". Ему ответили: "Да какой нах... член - тьфу, госсссподи, посмотри на него... Хуй собачий, а не член!". В таком статусе Шипулин и вошёл в Клуп. Было от чего злиться.
Сдерживало же его лишь одно, но весомое обстоятельство. Тишина и запустение за окнами Клупа могли оказаться очень обманчивыми - это он надёжно и навсегда усвоил, ещё будучи школьником Кешкой. Однажды, проходя мимо прясла колхозного сада и прельстившись на наливные, хоть и червивые яблоки, обманутый тишиной и покоем сонного августовского вечера, в сумерках Кешка наступил на ухо сторожевому алабаю Жучке. Алабай, перепугавшись спросонья, прихватил Кешку за "стручок" - но, не рассчитав силы, начисто откусил прихваченное... В районной же поликлинике донорских органов всегда не хватало - и, поскольку кобеля Жучку в этот же вечер усыпили, опасаясь, что он заразился от Кешки бешенством, то выход у пьяного в доску фельдшера был только один: вернуть Кешке комплектность с помощью деталей от Жучки. Операция вошла в анналы трансплантологии и долго потом изучалась в ведущих ВУЗах страны; но несчастному Иннокентию с прилипшей намертво кличкой "Хуй_собачий" от того было не легче. Личная жизнь пошла под откос, мерянье сантиметрами длины и пальцами диаметра обошло его стороной, от нервов стало подергиваться правое веко, и в феврале неудержимо тянуло выть на луну и прибиться к какой-никакой собачьей свадьбе. И вот теперь, в Клупе, так неловко напомнившем уже подзабытое несчастье, было темно и тихо... Иннокентий подумал ещё минуту, взял в руки кирпич и крадучись подошёл к окну. Унижение и позор требовали расплаты...
Это сообщение отредактировал Ship76 - 10 ноя 2014 в 05:56
Какое напрасное и безрассудное распыление потенциала писателя! А-я-я-я-яй!
Чой-то? Я ваяю неебическую нетленку, которая заставит Орка орга, журей, читателей и смотрителей рыдать кровавыми слезами, сраться от умиления и блевать тугими струями от отвращения. И всё это - одновременно и не отходя от мониторов, заметь!
А это - так, отхожий промысел. Типа пасынков на помидорах - знаешь? Их отрывают, чтоб не отнимали сил у куста, тогда плодов будет больше и поспеют они быстрее, а не убери пасынки - все силы в зелёную массу уйдут. Вот и тут - полез из основного сюжета пасынок в виде мести ГГ за детские и юношеские обиды, я его - ррраз, и оторвал. И пересадил сюда, в "Клуп" - нехай будет. Сюжету мешает, а тут, как самостоятельная заметка про вашего мальчика - нормально.
Цитата
Хотя, следует отметить, написано колоритно с искоркой.
О, благодарю вас, масса! Вы так добры к несчастному Джиму, так добры!..
ЯП привел другую АНАЛогию - "ублюдок". Благородный стиль изложение текста, по своему содержанию имеющего не совсем благородное происхождение.
Это сообщение отредактировал maxstar78 - 11 ноя 2014 в 14:52
Благородный стиль изложение текста, по своему содержанию имеющего не совсем благородное происхождение.
Уел, ага
Тут вообще бла-а-ародных не много. Ни происхождений, ни мыслей. Это так - трэш, угар и содомия стёб над собратьями по палате, и в первую голову - над собой, любимым.
ЯПъ, он как ночь - хорошее время/место, чтоб дать лицу отдохнуть от маски.
Я всё же смотрю именно как на пасынки. Ну или параллельные улицы для местного (внутриквартального) движения. Не засорять основной крео ненужными ответвлениями и изгибами, не перегружать магистраль попутно-ползущим транспортом. Пусть там всё работает на основную идею - ну а тут, чтоб не пропадать паре полу-мыслей, так пусть себе будет. Как-то так.
Говорят, мысль - материальна. А мысль, изложенная на бумаге, материализуется вдвойне быстрее.
Вспомнилась притча про то как один сосед невзлюбивший другого поставил тому на крыльцо ведро полное дерьма. На что последний улыбнулся, освободил ведро от ведра, вымыл его, и наполнив доверху яблоками таким же образом вернул хозяину. Когда сын этого чудака попросили обосновать его поступок, он ответил: "Сынок, мы делимся тем, чего у нас в избытке."
Так к чему я это вспомнил? А не знай, наверно старый стал...несу хрень всякую.
Когда яблоки-то раздавать начнешь? Или ща не та ситуация?
Яблоки поставил на сидр. Созреет - буду раздавать, ага. И вообще: яблоки - сезонный продукт. Круглогодично их можно взять в Польше теперь. А у нас в Сибири - увы, только летом. И то чаще всего стаканами продают, в силу особенностей климата и сортов
Когда яблоки-то раздавать начнешь? Или ща не та ситуация?
Яблоки поставил на сидр. Созреет - буду раздавать, ага. И вообще: яблоки - сезонный продукт. Круглогодично их можно взять в Польше теперь. А у нас в Сибири - увы, только летом. И то чаще всего стаканами продают, в силу особенностей климата и сортов
Ну что ж, пока будем довольствоваться продуктами метаболизма твоего воспаленного сознания.
- Я ухожу от вас навеки, - ломая руки, произнесла Номерная, от неожиданности забыв всё, чему её полтора года обучали на высших курсах военно-морской матерщины для благородных девиц под руководством самого провизора Склифанова С.Л.
Да! Да! Да-да-да! Так и было- я свидетель!
Заглянула, может вы уже успокоились. Видимо, у кого-то трудности в жизни, все бывает. Дружбу не убить просто так
Тишина-2, или не было бы счастья – да несчастье помогло (неколлективное воспалённосознательное)
Пугающе тихим осенним вечером Иван Иванович Иванов крадучись шёл по грязному, неосвещённому проулку, упирающемуся в торцевую стену КлупаКалхозныхПейссателей. Прохладные звёзды подмигивали ему, Луна выглядывала из-за горизонта с явным любопытством, а шаловливый ветерок загонял к ногам сухие листья, громко хрустящие под башмаками и каждый раз пугающие Ивана Ивановича разоблачением его дерзких планов. Иван Иванович замыслил, ни много ни мало, проникновение в Клуп с целью смены его, Ивана Ивановича, статуса…
На самом деле Ивана Ивановича звали Израиль Моисеевич Шипенберг. Родители его переехали в Недоделкино, где и обосновался Клуп, в незапамятные времена – после хрущёвской оттепели, но до брежневской выхухоли. И маленький Изя, пробегая по улице вдоль тогда ещё прямого и целого забора Клупа и разглядывая чинные собрания, проходящие за высоченными, открытыми по случаю летней жары, окнами, мечтал написать что-нибудь этакое, трагичное и высокодуховное, и выступить с декламацией на таком вот собрании!.. Уж тогда-то его точно примут в эту Обитель_Культуры (а куда ещё и податься воспитанному еврейскому мальчику?), бастионом высившуюся на окраине села и притягивавшую нагретой за день мягкой своей рубероидной кровлей малолетних любовников, разжиревших в кормоцехе фермы голубей и местного алкаша по прозвищу Блевантин, обожавшего по пьяной лавке блевануть с крыши в куст перед крыльцом и продекламировать бредовые вирши собственного сочинения. Говорили, что именно Блевантин когда-то, в юности, основал КлупКалхозныхПейссателей, в пику не принявшему его рассказы журналу «Костёр», и выбрал для дислокации покосившийся сарай на окраине никому тогда неизвестного Недоделкина – впрочем, это была лишь неподтверждённая фактами легенда.
Летели годы. Изя пошёл в школу, научился писать, и усиленно тренировался в этом занятии на соседском заборе – за что был не единожды выдран заботливым папиным ремнём и оттаскан за уши не ценившим высокого искусства соседом. Детские мечты не оставили его; наоборот, взрослея и набираясь честолюбия, начинающий пейссатель точно осознал, что без членства в Клупе не будет в его жизни ни страниц колхозной многотиражки, ни уж тем более достойнейшего районного издания «Дело Ильичей». И однажды, надев праздничный сюртук и аккуратно заправив пейсы под фетровую шляпу, Изя - теперь уже рослый молодой Израиль - с затаёнными страхом и надеждой принёс в Правление Клупа свою «пробу пера»: выпестованную бессонными ночами и дождливыми вечерами мини-поэму, начинающуюся со строк «Шо-таки мне би вам такого сказать?» и содержащую на тринадцати страницах краткую перепись крылатых слов и выражений завсегдатая Привоза.
Поэму приняли на удивление сухо. Изя счёл это тревожным звоночком, на всякий случай перепрятал скопленные 75 долларов (5 купюр по 15 баксов, купленные из-под полы у «своего человека» в привокзальной рыгаловке), собрал смену белья и чистые носочки и уселся ждать, когда за ним придут. Впрочем, реальность оказалась страшней любых фантазий. Проходя через пару дней неподалёку от Клупа разнервничавшийся, снедаемый страхом Израиль почувствовал непреодолимое желание заглянуть в сортир, что маячил в сквере позади здания; а войдя в дощатую будочку и как следует облегчившись, с внезапной цезурой в сердечном ритме обнаружил в роли в кармашке справа от себя заботливо помятые страницы своей нетленки, на которой Красным_Редакторским_Карандашом было помечено «Хуйня!». На уголке явно резали сало – и, наверняка, некошерное… Убитый внезапным прозрением и горем, Израиль вернулся домой и три месяца не выходил из своей комнаты. Однако время кое-как залечило эту тяжелейшую травму; а вместе с успокоением как-то исподволь пришло понимание, что евреев в колхозе не то чтоб недолюбливают, но… Что ж, отвергнутый и неоценённый талант знал, что ему делать дальше!
Первым делом Изя снова перепрятал свои долларовые накопления. Затем, откушав со слезами (в последний раз в открытую!) мацы и гефильте фиш, набравшийся решимости Израиль прямым ходом потопал к паспортистке и написал заявление о смене фамилии с Шипенберг на Шипинский. Сразу становиться Ивановым ему было страшновато, и этот шаг был отложен на потом. Следующим пунктом было обучение мату и питию самогона без закуски. Со вторым, как у нормального колхозного выкормыша, Изя справлялся на ура с 10 лет, а вот первое воспитанному еврейскому мальчику претило. Тогда, посоветовавшись с родителями и получив от них презрительное «Гойше копф!», Изя вновь побежал к паспортистке, где за полбанки коньяку и пару палок в архивной подсобке выправил себе полную смену ФИО на Иван Иванович Иванов. Заодно разбитная паспортистка по прозвищу Клавка-аэропорт научила Изю-Ивана креститься и посетовала на обрезанность кой-чего важного, из-за чего для сохранения маскировки юному дарованию предстояло всю жизнь мыться в трусах или в одиночестве… Коллективную колхозную баню Изя, ныне – Иван, любил до чрезвычайности, и не только за посверленные в женское отделение смотровые глазкИ, но и за часто завозимое свежее пиво и бочковую селёдку, которая при известной фантазии и наличии в кармане пары антоновок прокатывала за форшмак. В то же время мыться в бане не снимая семейников было как-то глупо… Потому после долгих колебаний новообращённый Иван предстал в чём мать родила перед протрезвевшим по такому случаю и слывшим мастером подобного рода операций (поговаривали, что он даже приживил некогда целиком собачий пенис кому-то из односельчан, пострадавшему от этой же собаки) фельдшером из ЦРБ. Коим искомое и было пришито на место.
Следующим открытием в жизни теперь уже Ивана был тот факт, что юмор и нравы Недоделкино отличаются не только патриархальной суровостью, но и склонностью к глумлению и издевательствам. Начать хотя бы с того, что в КлупКалхозныхПейссателей Ивана, бывшего Изю, приняли безоговорочно – с формулировкой «за прошлые заслуги и нынешнее упрямство». И в статусе «Почтиполноценный член»… учитывая некоторые не подлежащие огласке подробности и то, и другое выглядело несколько сомнительно. Креститься Ивана-Изю также научили ради смеху – левой рукой и снизу вверх. Однажды, готовясь ко сну и задумавшись, он начал читать «ОтчеНаш» по привычке справа налево, при этом машинально крестясь так, как показал насмешливый отец Федул, в миру Федька-охломон. Спасло деревню от вызова дьявола и полного пиздеца только то, что страница в книжке была оборвана и дочитать до конца не удалось. Выправленный паспорт оказался таджикского образца, и, наконец, завистливый к успехам фельдшер «немного» промахнулся и пришил то, что было обрезано у Изи в его безоблачном детстве, аккурат к копчику, вынудив бедного героя сидеть с тех пор с чисто английской выплавкой, словно проглотившим арматуру – иначе лишние «детали» натирали задницу и жутко болели…
Что ж, в конце концов Иван Иванович добился своего, хоть и не без незапланированных «довесков». Проводив переставших с ним разговаривать родителей на Землю Обетованную, опубликовав несколько рассказов и пару подборок анекдотов в районной газете, переименованной на тот момент в незатейливый «Путь к капитализму», Иван считал себя уже состоявшимся пейссателем деревенской тематики и смело, с ноги, открывал двери Клупа. И лишь одно не давало ему покоя, а именно – записанный синим по белому в клубной книге статус «Почтиполноценного…». Предложенная Председателю Правления взятка в размере 60 долларов (отна пятнадцатигриновая купюра ушла на покупку коньяка паспортистке) проблему решить не помогла – Председатель брал только в юанях, поскольку собирался эмигрировать на Тайвань. Зачитка набросков новой автобиографической повести с рабочим названием «Путь от пейсов до пейссателей» переросла в традиционный срач и чуть было не закончилась поножовщиной… в общем, надо было что-то делать и делать это самостоятельно, ибо проблема напрочь отказывалась принимать формат «всего лишь расходов». В добавок, в конце ноября в Клупе был объявлен конкурс на звание лауреата пол-литровцевской премии среди литераторов Недоделкина, и выставляться на обозрение всего села в роли почти-что-члена было совсем некомильфо.
Эти и некоторые другие мотивы и привели Ивана Ивановича, урождённого Изю Шипенберга, к углу темного и хмурого в этот поздний час здания КлупаКалхозныхПейссателей. Первое же окно за углом, как было известно всем вхожим в Клуп, вело в комнату Правления, где в ободранном серванте под хлипким замком хранился запас валидола, пара четвертей с настойкой боярышника на перваче и святая святых – Большая Клубная Книга… Именно над ней Иван Иванович наметил совершить истинное святотатство: замазать специально купленным немецким маркером слово «почти» напротив своей, такой уже родной, фамилии, оставив запись «полноценный член»… Иван Иванович подошёл вплотную к углу, постоял несколько секунд, прислушиваясь и собирая в кулак твёрдую волю, вспоминая всех славных и бесстрашных предков. В это время подошедший к тому же углу, только с другой стороны, не видящий Ивана Ивановича Иннокентий Шипулин с обидным, хоть и справедливым прозвищем «Хуй_собачий», взял в руки кирпич и рассматривал тёмное и безжизненное окно Правления.
Иван Иванович решился наконец, выдохнул и твёрдо шагнул за угол. Иннокентий Шипулин прицелился и размахнулся как следует…
Это сообщение отредактировал Ship76 - 12 ноя 2014 в 13:21
Ship76 Шипулин, Шипенберг... Раздвоение личности налицо. Произведение зачётное. Ждём про Шипенко, Шипельскаса, Шипельбердыева, Шиплинга, Шипелвайнена и других персонажей. О, Шип Го Муна чуть не забыл.
Это сообщение отредактировал кенгуратор - 12 ноя 2014 в 14:04
Тишина. Только Ship76 продложает бомбардировку Клуба феерическими зарисовками. А потому что Ship76, видать, до последнего не откладывал. Вот и мается бедный. Как я его понимаю. Ни дедлайнов, ни авралов, ни выбиваний из графиков... *зевая* Тоска-а-аа...
Не дождётесь! Только после выставления работ! Не в смысле успокоимся- а в смысле переедем, хоть и неуспокоенные Ship76 От-жешь жжёшь! И когда столько буков выразить из себя успеваешь?
Добавлено в 19:19
Цитата (VampiRUS @ 12.11.2014 - 15:49)
*зевая* Тоска-а-аа...
Ни чё! Зальём! Это сообщение отредактировал ГарриГорыныч - 12 ноя 2014 в 19:19
Тишина-3, или «пачиму шюмель, дарагой?» (неколлективное воспалённосознательное, часть три)
Сторож КлупаКалхозныхПейссателей был фигурой более, чем легендарной. Даже, можно сказать, мифической. Во-первых, его никто никогда не видел. Как и того суслика. И при этом – он явно и зримо присутствовал в повседневной жизни Клупа: порой пропадали и странным образом находились принесённые на вычитку рукописи, по утрам в углу могла обнаружиться початая бутылка «Агдама» а на обивке кресла – странное пятно явно селёдошного происхождения; иногда в тёмных каморках архива мелькали кустистые брови и слышалась непонятная возня. Наконец, регулярно и ежемесячно вносимые в графу «охрана помещения» платёжной ведомости три тысячи… Человек может фактически существовать или не существовать, и то, что вы его видите или в упор не видите – ровным счётом ничего не доказывает. Но наличие специальной графы в платёжке, договора с печатью и подписью и кошелька, куда попадает начисленная зарплата, указывают на реальное существование реципиента документально и однозначно, не оставляя места никаким сомнениям. Даже если человека и нет.
Итак, сторожа никто не видел, никто никогда с ним не разговаривал, и всё же в его существовании никто не сомневался. И это было правильно – хотя бы уже потому, что усомнившиеся члены могли по различным своим побуждениям начать залезать в Клуп и по ночам, и через окна, нарушая трудовую дисциплину и таща всё, что ни попадётся под руку! Даже если б сторожа не было – его следовало придумать. А сторож на самом деле существовал – просто был нелюдимым и глубоко несчастным человеком.
Ещё в детстве юный Шота Шипидзе страдал метеоризмом, абстиненцией и гипертрихозом. Впрочем, абстиненция легко снималась заменой бутылочки с молоком такой же, но с вином, а гипертрихоз на фоне односельчан был не слишком заметен. Но повышенная вонючесть в конце концов отвратила от Шоты сверстников, друзей, родителей и бабушку Сулико – та, правда, благодаря закалке золотаря с сорокалетним стажем, держалась до последнего… Нужно заметить, что юного, но гордого горца эти невзгоды не сломили, но заставили рано повзрослеть. Он стал нелюдим, с трёх лет начал бриться и всё свободное время проводил в своей комнате – чердачном помещении с постоянно открытыми окнами и мощной принудительной вентиляцией. День и ночь обречённый на одиночество мальчик листал и перелистывал букварь, заброшенный в его каморку одетой в химзащитный костюм бабушкой Сулико, да невесть каким образом оказавшийся в комнатке январский номер «Тайм» за 1939 год. Не прошло и двадцати лет, как возмужавший Шота освоил беглое чтение на русском и английском, а также научился задорно лаять по-немецки, что создавало впечатление крайней озлобленности. Так он стал полностью соответствовать образу Настоящего_Мужчины™ - стал злюч, вонюч, волосат. Правда, ни письмо, ни понимание смысла прочитанного и сказанного так и не дались – но это ему было не нужно. Процесс чтения, как превращение каракуль на бумаге в звуки, прикалывал сам по себе.
Наконец, сточив украденную у отца бритву до черенка, молодой человек решил, что нужно заканчивать с затворничеством, и вышел в люди. По естественным причинам никакого другого ремесла, кроме связанного с постоянным пребыванием в одиночестве и на свежем воздухе, Шота себе выбрать не мог – потому, недолго думая, устроился сторожем на виноградные плантации родного совхоза. Через пару месяцев председатель, одетый в шляпу поверх противогаза, привёз Шоте расчёт. –Панимаещь, дарагой – грустно пробухтел старый Гоги, прилаживая трубку к коробке противогазного фильтра – люди стали пагибать. Не видэрживают. И урожай тоже. С одной стороны – плодожорка и тля вимэрли, аграном гаварит – три года нэ будут. С другой – птыцы и пчёлы облетают район десятой дорогой. Да и четверых односельчан не стало – удушье. Один герой был, танк водил, в кино с поляками снимался… В общем, нада тэбэ искать счастья в других краях…
Так Шота пошёл бродить по свету. Работа сторожа ему нравилась – на лето он прибивался к колхозу или садоводству, удушая вредителей вплоть до двуногих; зимой охранял зерносклады, лесоводческие деляны и заброшенные промзоны. Нигде больше 2-3 месяцев задерживаться не получалось – но цыганская жизнь стала привычной, невзгоды закалили Шоту и сделали философом, а при первом приходе в село всегда находилась какая-никакая Клавдия, путавшая его с Будулаем. Однажды в своём бесконечном путешествии Шота добрался до Недоделкино. Наскоро переговорив с морщившим нос и под конец упавшим в обморок председателем, горец-цыган заступил на охрану яблоневого сада вместе со своим старым другом, псом Жучкой. Жучка, здоровенный алабай, был единственным, кто мог переносить Шоту больше 5 минут – из-за перенесённого в щенячестве менингита он напрочь потерял нюх, зато приобрёл способность понимать корявый грузинско-немецкий, на котором говорил хозяин. В первый же вечер на новом месте один из аборигенов, ещё не наученных горьким опытом, по привычке полез в сад за пока ещё червивой антоновкой. И эта, обычная в общем-то мальчишеская шалость сломала жизнь Шоты Шипидзе и изменила её навсегда. Во-первых, пацан оказался бешеным. Во-вторых, Жучка пацана сдуру укусил. И, конечно, заразился. И, в третьих, Жучкой пришлось пожертвовать – но перед этим он успел-таки передать вирус несчастному Шоте. Было от чего прийти в уныние. Шота с рождения боялся уколов, и отмахивался от людей в белых халатах унаследованным от деда кинжалом ещё в колыбели. Поэтому 40 уколов ему не светило, а так как жизнь без Жучки теряла смысл, расстроенный Шота решил: будь что будет. И ушёл в лес.
Спасло горца от смерти то, что в роду его были оборотни. Один из далёких пра-пра-пращуров Шоты, страдая старческой слепотой и в полнолуние приняв волка-оборотня за овечку… Ну, в общем, вы понимаете. Историю эту в семье рассказывать было не принято, однако наследственность нет-нет да и подкидывала потомкам сюрпризы типа гипертрихоза, лунатизма или склонности к одинокому бродяжничеству. Но именно благодаря досадной оплошности своего предка бешенство не убило Шоту Шипидзе, а лишь вызвало крайнюю светобоязнь и блокировало секрецию гипертрофированной пердельной железы, не позволявшую славному, на самом деле, сторожу на равных влиться в социум. Одичавшего и страдающего Шоту подобрал в самом темном углу леса председатель КлупаКалхозныхПейссателей, отправившийся однажды вместе с секретаршей по ягодицы да по ползунику. Выслушав несчастного, неприкаянного лесовика, мудрый председатель развил бурную деятельность: отгородил одну из подчердачных кладовок архива массивной дверью, поставил там топчан, оговорил условия труда и оплату и выдал новообретённому сторожу четверть казахского коньяку в виде аванса. А секретарша, памятуя Устав Клупа, задним числом оформила для Шоты членский билет со статусом «Действительный член-читатель».
Новая работа Шоте пришлась очень по душе. Читать он любил, отпугивать незваных гостей за долгую жизнь сторожа наловчился, а ахинея, таскаемая клубными авторами для декламации, не смущала его нисколько, ибо смысла прочитанного он всё равно никогда и не понимал. Угнетала только затхлость жилья и невозможность подышать свежим воздухом; но со временем Шипидзе научился седьмым чувством определять самые тёмные и беззвёздные ночи, в которые мог выходить на крышу; а завхоз Клупа внял наконец долгим просьбам и купил плотные портьеры на все окна, что дало возможность хотя бы прогуливаться ночами по помещению.
Прошло много спокойных лет, и однажды, в безмолвную и мрачную ночь, Шота по обыкновению вышел на крышу поиграть на комузе и помедитировать, подвывая скрытой плотными облаками полной Луне. Подойдя к парапету, сторож-светофоб уже было полез в карман за комузом, как вдруг услышал внизу, у забора Клупа, какую-то непонятную возню. Развитым за многие годы жизни в темноте органом тепловидения Шипидзе немедленно просканировал окружающую местность. Рядом с углом здания, с разных его сторон, стояли двое членов Клупа (опознавать «своих» Шота давно научился по едва заметным вибрациям творческой жилки в гипоталамусе). Судя по всему, двое ночных гостей друг о друге ничего не знали. Один, в котором Шота смутно подозревал виновника смены самой сути своей некогда бродяжной жизни, наклонился и поднял с земли обломок кирпича; второй, талантливый, но по-еврейски пугающийся всего и вся, решительно подпустил в штаны и трясущейся ногой ступил за угол. Шипидзе придвинулся ближе к краю крыши, в предвкушении какой-нибудь разнообразящей размеренное существование потехи…
Брошенный решительным Шипулиным кирпич летел прямо в угловое окно. Волна застарелого гнева и благородной радости отмщения уже поднималась от паха Иннокентия к его мозгу, как вдруг из-за угла, словно чёртик из табакерки, выскочил Иванов-Шипенберг, с трудом узнаваемых без своего обычного головного убора – танкового шлемофона. Обломок кирпича, направленный точно в угловое окно, с глухим стуком вонзился в висок Ивана Ивановича. И тут бы ему пришёл конец; однако освобождённые от шлемофона, туго подвитые пейсы – последняя и тщательно сберегаемая черта родства со своим народом – приняли удар на себя. Мощная волосяная пружина сжалась, затем распрямилась – и отбросила злополучный кирпич точно в лоб Шипулину. Шипенберг же, всегда имевший отличные баллы по точным наукам, в долю секунды вспомнил закон сохранения импульса и рассчитал, что оттолкнувшая булыжник пейса оттолкнули и его голову – и как раз в направлении стекла и с той же энергией. Израиль Моисеевич зажмурился и приготовился к самому худшему…
Последними словами Шипидзе в этот вечер были: «Вай, пачиму шюмель, дарагой!» - единственная фраза, которую он мог произнести осмысленно. Искры, влетевшие почти одновременно из глаз Шипунова и Шипенберга, ослепили и до ступора напугали светобоязненного горца. Стоящий на самом краю крыши Шота качнулся, потерял равновесие и рухнул вниз, прямо на поверженного Шипулина и потерявшего сознание от страха Иванова-Шипенберга, довершая картину побоища. В разбитом окне правления зажёгся свет. За столом сидели все ПачотныеЧлены Клупа – Шипенко, Шипельскас, Шипельбердыев, Шиплинг, Шипелвайнен и сам председатель Шип Го Мун, по праздничному случаю переодетый самураем. Все удивленно таращились во двор, подслеповато моргая и с трудом приходя в себя от неожиданности. Наконец кто-то сообразил зажечь фонарь во дворе и картина разгрома предстала перед правлением во всей её смертоносной красе. Секретарша Шипенко прошипела, не гляда на председателя: –Доигрался?! «Тим-шпилен» тебе! Давайте поставим эксперимент, реальные условия, обкатка идеи конкурса… Чо, блять. теперь с тремя жмурами делать? Завтра всё Недоделкино будет кости перемывать, а ещё того гляди и сожгут! –Споккойно, госсподаа – подал голос от двери кандидат в члены правления Тынис Шипийк. – Может статься, онни ещё и не сдоохли. Наадо послать гонца. В скоррую. –Уй, сиди уже. Гонца-пиздеца! – отрезала Шипенко. – Бросай свои замашки – ты и в Эстонии никогда не был-то, слоупок. Щас позвоню, приедут. И фельдшеру – пусть готовится к приёму наших идиотов… Хоть опохмелится чтоль.
Это сообщение отредактировал Ship76 - 13 ноя 2014 в 07:40
Кайса Шиппукляйнен работала на «Скорой» уже давно. Верней будет сказать: сколько себя чётко помнила, столько и работала, а это, если сложить вместе, то не меньше как три месяца наберётся. Опровергая устоявшееся мнение о «горячих финских парнях», Кайса была женщиной и водила хрустящий и рассыпчатый фургончик с непомерной лихостью, притормаживая перед открытыми люками и неснесёнными ещё заборами только будучи в трезвом состоянии – а это, ради справедливости, бывало нечасто. Саамка по происхождению, Кайса родилась и выросла в Недоделкино, нигде дальше райцентра ни разу в жизни не бывала, была лишена невинности местным культуртрегером Блевантином и по этому случаю состояла в КлупеКалхозныхПейссателей на совершенно незыблемых основаниях. Были даже времена, когда председатель Клупа предлагал ей руку и сердце – однако Кайса, не единожды уже обжёгшаяся на совместном проживании с лицами мужского пола, стоически предложение отвергла, а самого председателя свезла в районную «дурничку» для приведения головы в порядок.
Кайса, как уроженка Недоделкино, просто не имела никакой возможности избежать приёма спиртосодержащих жидкостей внутрь. А как саамка – после первого же стакана теряла голову и уходила в глубокий синий штопор, который заканчивался в постели кого-нибудь из недоделкинских парней вместе с предложением о замужестве. На следующий же день, опохмелившись, двухметровая бабища с кулаками как у матроса Папая, за ту или иную провинность ломала несчастному жениху нос, челюсть или рёбра, и с этим матримониальные планы таяли… До следующего штопора. Для мужчин Недоделкино это был своего рода спорт, сродни родео. Делались ставки на то, выдержит ли очередной воздыхатель со строптивой девицей хотя бы три дня, сколько рёбер недосчитается очередной претендент при разрыве или, например, дойдёт он до порога отвергающей его Кайсы своими ногами или долетит по воздуху от молодецкого прямого Кайсы. Выигрывали и проигрывали до пяти четвертей «буряковки» - а это, по курсу к «табуретовке», пол-гектолитра, не шутейное дело!
Разочаровавшись, наконец, в местных ловеласах, неудовлетворённая и расстроенная Кайса решила с головой уйти в работу, для чего поступила обучаться профессии медсестры в районный техникум и сразу же – в автошколу, с расчётом заняться тем, что больше понравится. Одновременно закончив оба курса, Кайса ощутила себя стоящей перед трудным выбором одного из двух одинаково захватывающих дел. Задумчивая и притихшая, бродила она по улицам Недоделкино и даже, как уверяют немного отошедшие от вечного ужаса соседи, пару дней не пила совсем ничего крепче колодезной воды. Однако примерно через неделю пришло озарение: ведь существует такая отличная вещь, как «Скорая»! Так Кайса и пришла в эту трудную, но жизненно необходимую профессию.
Нерастраченные на любовь силы девица пустила в благое дело: отобрала (одолжила, как она выражалась) у кого-то из заезжих торговцев мануфактурой велорикшу, пристроила к этой чудо-повозке двигатель от упавшего в незапамятные времена за селом самолёта-шпиона, и сгондобила фургон с поддувом тепла от реактивной струи, чтоб суровыми недоделкинскими зимами довозить болящих до райцентра не промороженным в кол. На почве сексуальной неудовлетворённости Кайса крепко подсела на ЛедЗеппелин, и обклеила фургончик изнутри и снаружи постерами обожаемой группы и текстами песен, а установленный на крышу за неимением спецсигнала пароходный ревун настроила на исполнение первых тактов «Кашмира», отчего при приближении недоделкинской «Скорой» к ЦРБ парализованные пациенты начинали ходить, собаки сралИсь и сходили с ума а фельдшер выходил из алкогольной комы и мог принять доставленное тело по всем правилам.
За правильное и без ошибок написание «Скорая Помощь» на борту самопального экипажа Кайсе Шиппукляйнен в конечном итоге было пожаловано от председателя звания Почётного члена Клупа, а за выездной из села характер работы – титул «член-корреспондент», что было, конечно, нонсенсом – но всех устраивало.
И кого только не возила Кайса за свою долгую трудовую деятельность! И лошадь, сбитую мотоциклом, и мотоцикл, сбитый лошадью, и мотоциклиста, отпизженного хозяином лошади… Порой, когда в Недоделкино долго ничего не случалось, Кайса выезжала ночью в центр посёлка, выключала фары и молча курила, ждала и слушала в наушниках обожаемых «Цеппелинов». При виде припозднившегося прохожего хлопала для смелости стакан горячительного и с криком «Поехали!!!», сорвавшись с места, в секунду настигала неосмотрительного пешехода, сбивала его и, подобрав, мчала в район быстрее ветра. И даже если прохожий успевал отскочить – он всё равно прикидывался подранком и тихо лежал без признаков жизни до самого прибытия. Все знали, что Кайса обожает свою работу, и что у неё крайне тяжёлая рука, и проще было полежать тихонько…
Сегодняшний вечер начался как обычно – слегка похмельная Кайса, вырубив огни и двигатель, запарковала свой фургончик в кустах у сельпо, в надежде вылететь на подвыпившего прохожего или хотя бы пробегающую мимо собаку. Поводов съездить в район не было уже три дня, и Кайса скучала. Посасывая яблоневую трубку, она готовилась перевернуть любимый винил с четвёртым альбомом «Цеппелинов» на сторону Б и насладиться шикарными рифами из «четырёх палочек», как нельзя лучше подходящими к обстановке тёмного, неприютного осеннего вечера, когда в недрах фургона задребезжал хрипатый телефон экстренной связи, возимый вместе с прихваченной в районе таксофонной будкой. Подняв трубку и выслушав взволнованную и как всегда краткую ("Шиппукляйнен, фас!") секретаршу Клупа Шипенко, Кайса, оживившись от предстоящей работы, рванула фургон с места и на полном форсаже, срезая путь через огороды и выпас, понеслась к темневшему вдалеке силуэту обители сельской культуры. Взревела сирена, в селе завыли все неоглохшие ещё собаки, у жены агронома случился приступ вагинизма, а сам агроном преждевременно кончил в неосторожно нагнувшуюся доярку Степаниду. «Три пострадавших! Три! Особо ответственный рейс!» - ликовала Кайса, сердце её пело в такт жёсткому ритму «Кашмира», несущемуся из ревуна на крыше, от бёдер к груди и обратно прокатывались приятные тёплые волны. Она действительно кайфовала от своей работы!
Это сообщение отредактировал Ship76 - 13 ноя 2014 в 11:17
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com