Почему Венгрия воевала на стороне Германии до последнего дня

На набережной Дуная в Будапеште стоит необычный памятник. Никакого мрамора, никаких имён на постаменте. Просто ряд чугунных туфель — женских, мужских, детских — стоят на краю воды, как будто хозяева только что разулись и шагнули в реку. Они и шагнули. Их расстреляли здесь зимой 1945 года, когда советские танки уже входили в город. Когда всё было кончено — они всё равно продолжали.

Вот в чём загадка венгерской истории Второй мировой войны. Не в том, что Венгрия стала союзником нацистской Германии. Таких союзников было немало. Загадка в другом: почему Венгрия оставалась верна этому союзу даже тогда, когда держаться было уже не за что?

В 1945 году у Германии не осталось союзников в Европе. Финляндия вышла из войны. Румыния перешла на сторону СССР. Болгария. Словакия. Один за другим бывшие партнёры Берлина искали пути к спасению. Венгрия — нет. Она воевала до конца. И ответ на вопрос «почему» уходит корнями куда глубже, чем кажется.

Начать нужно с 1919 года.
Тогда Венгрия пережила краткую советскую республику — и болезненно от неё отделалась. Власть перешла к регенту Миклошу Хорти, бывшему адмиралу без флота — Венгрия стала государством без выхода к морю, но с адмиралом во главе. Хорти правил 24 года, дольше любого европейского лидера того времени, и всё это время его главным врагом был один образ: Россия. Не большевики конкретно, не Сталин лично — именно Россия, как идея, как экспансионистская сила.

В дневниках и письмах, дошедших до историков, Хорти писал об этом прямо: наиболее реальную опасность, по его словам, представляла русская экспансия — будь то царская или сталинская. Он был убеждён, что Германия способна решить «русский вопрос» за несколько недель. Это была не риторика для публики. Это было личное убеждение человека, который определял политику страны.

В июне 1941 года Венгрия объявила войну СССР.

Это решение имело свою историческую логику, которую легко упустить. Венгры помнили Первую мировую. Тогда они воевали против России — и проиграли. Они помнили, что Российская империя поддерживала тех, кто после войны урезал венгерскую территорию по Трианонскому договору. Для венгерского национального сознания это была незаживающая рана. Половина этнических венгров оказалась за пределами новых границ страны.

И вот история предложила реванш. Прячась за немецкими дивизиями, венгерские войска зашли на советскую территорию. Архивные материалы фиксируют зверства в антипартизанских операциях на Брянщине и Смоленщине. Историки, изучавшие этот период, не склонны объяснять происходившее только приказами командования. Слишком многое указывало на то, что жестокость была добровольной.

Иногда ненависть не ищет причин. Она ищет разрешение.

Но в январе 1943 года история нанесла удар. Под Сталинградом погибла или попала в плен 2-я венгерская армия — около 150 тысяч человек. Это была катастрофа, от которой Венгрия не оправилась ни военно, ни морально. Хорти, который всегда умел читать политический ветер, начал тайные переговоры с союзниками о выходе из войны.

Но армия на фронте превращалась в карателей.

Это характерная деталь позднего периода войн, которую часто игнорируют: когда солдаты знают, что проигрывают, часть из них озлобляется. Звереет. Потеря надежды превращается в жестокость к тем, кто слабее. Венгерские части в этот период фиксировались в расправах над советскими военнопленными и гражданским населением в масштабах, выходящих за рамки любых военных инструкций.


В сентябре 1944 года советские войска пересекли венгерскую границу.

15 октября Хорти объявил о перемирии с СССР. Венгерские войска, однако, не прекратили боевых действий. Объявление регента оказалось бумагой без силы. Тогда в дело вмешался Берлин.

При поддержке германских войск произошёл переворот. Хорти был арестован и вывезен из страны. К власти пришёл Ференц Салаши — лидер венгерской нацистской партии «Скрещенные стрелы». Если Хорти был авторитарным прагматиком, который использовал нацистский союз как инструмент, то Салаши был идеологом. Разница между ними — разница между холодным расчётом и горящими глазами.

Салаши объявил тотальную войну и провёл широкую мобилизацию. Одновременно партия занялась тем, что её члены считали своим главным делом: уничтожением евреев, цыган, всех, кого режим объявил врагами. На набережной Дуная людей расстреливали группами. Их связывали вместе, стреляли в первого — остальных тянул на дно вес тела. Обувь казнённых снимали и продавали.

Когда советские танки уже входили в Будапешт — они продолжали.

Это и есть самая тёмная точка этой истории. Не стратегический расчёт, не союзнические обязательства, не страх перед Германией — всё это уже не работало. Работала только ненависть, которая нашла себе организационную форму и не желала останавливаться.

В 1946 году Ференц Салаши был повешен по приговору суда. Но сотни тысяч членов «Скрещенных стрел» остались на свободе. Их злоба не исчезла — она просто затаилась. Венгерское восстание 1956 года, которое принято рассматривать как антисоветский порыв к свободе, несло в себе и эту подспудную ненависть. В ходе мятежа были атаки на советские войска, расправы над теми, кого считали коллаборационистами.

История редко заканчивается в тот момент, когда подписывают капитуляцию.

Сегодня памятник на набережной Дуная — одно из самых посещаемых мест в Будапеште. Туристы фотографируют чугунные туфли, не всегда зная точно, что именно здесь произошло. Памятник был создан в 2005 году — через шестьдесят лет после событий. Шестьдесят лет, прежде чем Венгрия нашла способ поставить здесь знак.

Возвращаясь к вопросу из начала: почему Венгрия осталась единственной, кто не ушёл? Не потому что была самым преданным союзником Берлина. И не потому что её солдаты были храбрее или дисциплинированнее других.

Потому что к 1944 году она уже не просто воевала на чьей-то стороне. Она воевала за что-то своё. За ненависть, которую успела взрастить и которая нашла себе режим, позволявший ей существовать.

Когда страна находит идеологию, которая легализует её самое тёмное, — выйти из неё оказывается труднее, чем выйти из военного союза.

Туфли на набережной — это напоминание не только о жертвах. Это напоминание о том, как выглядит конец такой истории.

Из ОК