Что случилось с полицией Российской империи после Февральской революции?

Eё не переименовали и не переаттестовали. Её просто уничтожили. Физически. Очень быстро и предельно жестоко. Причём сделали это не суровые чекисты в подвалах НКВД и не бравые красные командиры на полях сражений Гражданской войны — к началу октябрьского переворота 1917 года полиция уже давно перестала существовать.

В первые дни революции были разгромлены полицейские управления на окраинах столицы. 27-28 февраля 1917 г. прекратило деятельность Охранное отделение, а также Полицейский резерв.
Городовых и квартальных рвали на куски на улицах и площадях задолго до начала красного террора.

Многие полицейские добровольно шли сдаваться в штаб восстания в Таврическом дворце, но по пути их убивали. Аресты и убийства шли на квартирах полицейских.

Из воспоминаний секретаря графа Л.Н.Толстого В.Булгакова, оказавшегося в Петрограде 27 февраля:
"..Ночь с 27-го на 28-е число носила до известной степени решающий характер для судеб революции. В эту ночь, как передавали, происходило повсеместное избиение полицейских. Один из них был убит под нашими окнами. <..> По его словам, из 7000 городовых, числящихся в Петрограде, за дни революции убито было около половины.
..Трупы городовых и по сие время плавают в Обводном канале, куда их бросали. Особенно много избито полицейских в ночь с 27-го на 28-е февраля. В эту ночь была устроена «экспедиция» для борьбы со сторонниками старой власти, и он сам участвовал в этой экспедиции. Она тронулась на автомобилях из двора дома №5 по Знаменской улице. Оттуда одних пулемётов вывезли не менее 100.
Брадобрей, услуживавший мне, мальчик лет 16-17, с веселой словоохотливостью поведал во время работы, что он ездил на одном из революционных автомобилей, когда избивали полицейских. Главный бой произошёл на Гончарной улице. На их автомобиле было убито человек 13, тогда как они убили стражников человек 50.
– Я сам двух убил, – весело говорил мальчик. – И наобум не стрелял, а метился!.. "

Из мемуаров начальника Петроградского Охранного отделения генерал-майора К. И. Глобачева:
"Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части, некоторых распинали у стен, некоторых изрубали шашками. Были случаи, что арестованных чинов полиции не доводили до мест заключения, а расстреливали на набережной Невы, затем сваливая трупы в проруби. Кто из чинов полиции не успел переодеться в штатское платье и скрыться, того беспощадно убивали. <..> Толпа, ворвавшаяся в губернское жандармское управление, жестоко избила начальника управления генерал-лейтенанта Волкова, сломала ему ногу, после чего потащила к Керенскому в Государственную думу. Увидав израненного и обезображенного Волкова, Керенский заверил его, что он будет находиться в полной безопасности, но в Думе его не оставил и не отправил в госпиталь, что мог сделать, а приказал отнести Волкова в одно из временных мест заключений, где в ту же ночь пьяный начальник караула его застрелил".

Из дневника Д. Философова:
"..На дворе шум. Подхожу к окну – группа солдат и штатских (рабочих) с ружьями. Один солдат, по-видимому, пьяный, выстрелил куда-то наверх. Оказывается, у нас во дворе живут двое городовых. Солдаты требуют их выдачи. До сих пор это длится. Все стоят. Изредка кричат ура!"

– Эй, фараоны! Конец вам! – кричали из толпы. <..> Продолжали вспыхивать перестрелки. Люди впадали в истерику от возбуждения. Полиция отступала.
Дневник писателя А.М. Ремизова в ночь с 27 на 28 февраля:
Все было тихо до вечера. Около семи началась стрельба и продолжалась всю ночь и почти весь вчерашний день. Искали по чердакам этих городовых... Стреляли ребятишки, дурачась.
И на следующий день (1 марта): Всё городовых ловят.
Вывешено объявление с фотографиями городовых и надписью: вот, кто пил нашу кровь...
Я вышел на улицу. На углу Эртелева и Бассейной я заметил большое кровавое пятно. Наш старый дворник Дмитрий Яковлевич Арефьев, видимо, содрогаясь внутренне, засыпал кровь песком... Кто её пролил?

Я был счастлив с этими толпами. Это была Пасха и веселый масленичный наивный рай. – Громили магазины, полицейские участки, трамваи. Особенно любили забавляться с «малиновыми» (городовыми), убивали, спуская под невский лед.
«Гуляющие», как бы играя, не только палили магазины, «спекулянтские» склады, суды, полицейские участки. Прямо на улицах, «во имя свободы», они устраивали ритуальные сожжения «врагов народа», выявленных сообща толпой, – их привязывали к железным кроватям, которые водружали на костер! А это можно рассматривать как подсознательную ретрансляцию архетипов языческой культуры, богатой на обряды «битья» неугодных идолов, сжигания, например, на масленицу, чучела уходящей зимы. Картину предания огню «символов старого порядка» они воспринимали не иначе, как буквальную иллюстрацию к распространенному клише – «жертва на алтарь революции».

Городовые в плену у восставших солдат. 1 марта 1917 года

Дневниковая запись М.М. Пришвина за 28 февраля:
Две женщины идут с кочергами, на кочергах свинцовые шары – добивать приставов.
Вторая половина дня 28 февраля:
Чувствовалось, что положение сильно ухудшилось: улица, узнав о роспуске войск, хозяйничала уже непосредственно у Адмиралтейства. Слышались радостные крики «ура», – пальба шла вовсю. Пули щелкали по крышам и по двору. Из ворот бросился ко мне с исказившимся от страха лицом какой-то человек.
– Я – жандармский офицер из наряда... спасаюсь от толпы... они едва не растерзали меня.. я спрятался к дворнику... он дал мне шапку и пальто... они сейчас ворвутся и прикончат меня... спасите...
С Лиговки валит толпа: масса солдат и черных фигур мальчишек и штатских. Ведут высокого жандарма в форме. К ним кидаются с Невского все, лезут к жандарму, стесняют движение толпы. Наконец, шествие останавливается. Крики. Вновь тронулись. Гляжу: позади жандарма поднимается винтовка и медленно, тяжело опускается прикладом на голову несчастной жертвы революции. Шапка слетает с жандарма. Рука с винтовкой замахивается и опускается еще раз. Жандарм останавливается, оглядывается, что-то говорит и, кажется, крестится. Его, видимо, готовы убить. «Зачем остановился? Зачем остановился? Иди!» – хочется крикнуть несчастному.
Поворачиваю на Дворцовую площадь. Только что прошел арку Генерального Штаба, как снова – шествие. С площади ведут представителя ненавистного толпе племени «фараонов»: вот он идет – высокий, рыжеусый, тоже в черном пальто нараспашку, с расстегнутым воротником белой рубашки. Толпа бежит за ним и злорадствует. Один солдат забегает вперед и замахивается.
В доме №93 на Мойке взяли городового. Он не стрелял, а только квартировал здесь. Отряд матросов повел его в направлении к центру города.
– Не люблю фараонов! – сказала вслед девочка лет тринадцати, стоявшая у подъезда соседнего дома, где она, по-видимому, заменяла швейцара.

Воспоминания Фёдора Винберга:
Солдаты рыскали по всему городу, разыскивая злосчастных городовых и околоточных, выражали бурный восторг, найдя новую жертву. Население в массах своих деятельно помогало: мальчишки, остервенелые мегеры, буржуазного вида молодые люди бежали вприпрыжку вокруг каждой охотившейся группы, указывали, где искать скрывающихся полицейских.

________________________
Согласно исследованию «Полиция в событиях февраля 1917 года» Санкт-Петербургского Университета МВД России, революционным репрессиям в Петрограде подверглись как минимум 3200 человек, из них 600 чинов полиции были отправлены по тюрьмам.



via История в кадре / Битва идеологий