Любопытные факты о классиках русской литературы.

Из письма Достоевского Тургеневу:

"Мне и гадко и стыдно беспокоить Вас... Обращаюсь к Вам как человек к человеку и прошу у Вас 100 (сто) талеров. На душе скверно (я думал, будет сквернее), а главное, стыдно Вас беспокоить; но когда тонешь, что делать".

Так он писал, когда в пух и прах проигрался в казино Висбадена. Тургенев прислал только половину (50 талеров), хотя в средствах был совершенно не стеснён. Достоевский отдал долг через 11 лет.

Фёдор Михайлович среди собратьев пользовался неоднозначной репутацией.
Известен факт, что Некрасов при соавторстве Тургенева сочинил такую эпиграмму, да ещё и под заголовком "Послание Белинского к Достоевскому", написанной будто бы от лица самого Белинского:

«Витязь горестной фигуры,
Достоевский, милый пыщ,
На носу литературы
Рдеешь ты, как новый прыщ».

«Витязь горестной фигуры» - это устаревший перевод с испанского «el caballero de la trista figura», что переводится как «Рыцарь печального образа». Тургенев и Некрасов разжаловали своего приятеля из гениев в Дон Кихоты. Эпиграмма не слишком остроумна: высмеивает обморок Достоевского в момент представления красавице Сенявиной. Авторы еще не знали, что он эпилептик, а обморок был формой припадка ( petit mal, проходит без судорог).

Тургеневский роман «Дым» окончательно расстроил их отношения. Достоевский вернулся с каторги монархистом, сторонником православия и славянофильства, Тургенев же всегда был убежденным западником, чего Достоевский принять не мог. Тургенев яростно критиковал произведения Достоевского и его писательский метод.
Позже, в романе "Бесы" Достоевский вывел Кармазинова, в котором многие разглядели Ивана Сергеевича.

Доставалось классику и от современников, и от наследников. Глеб Успенский: "Описания в его романах банальны и бесцветны до невозможности, а кроме того - потрясающе небрежны". Вот сознаётся Белинский в письме к мемуаристу и историку литературы Павлу Анненкову: "Надулись же мы, друг мой, с Достоевским-гением!".
Вот и Лев Толстой более-менее деликатно замечает:
"Достоевский - серьёзное отношение к делу, но дурная форма, однообразные приёмы, однообразие в языке".
А Владимир Набоков рубит сплеча: "Достоевский есть не что иное, как низкопробное трюкачество, не имеющее себе равных по глупости во всей мировой литературе. Все его сочинения создавались в условиях крайней спешки".

И только после публикации некоторых писем, выяснилось истиное отношение графа Толстого к его творчеству.
Письмо Страхову: "читал "Мёртвый дом". Много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая Пушкина.. наслаждался вчера целый день. Если увидите Достоевского, скажите, что я его люблю". Страхов показал письмо Достоевскому. Тот был взволнован и обрадован, упрашивал Страхова отдать ему это письмо.
И в то же время был искренне огорчён!
В том, что Толстой поставил его выше Пушкина, он увидел проявление непочтения к своему кумиру.

После смерти Достоевского Толстой в письме к Страхову пишет: "Как бы я желал уметь сказать все,что я чувствую о Достоевском. Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий дорогой, нужный мне человек."

Как ни странно, даже у Толстого с Чеховым возникали некоторые "непонятки":

В «Послесловии» к «Душечке» Лев Толстой писал, что Чехов в этом рассказе отказался от своего первоначального намерения и поступил вопреки: хотел осмеять героиню, а чувство художника велело ее прославить, и он прославил. По мысли Толстого, Чехов хотел осудить и высмеять героиню, однако на деле, как художник, сделал нечто обратное - воспел ее, овеял своей симпатией.

По мнению В.И. Тюпы, «Толстой по отношению к "Душечке" проявил произвол. Он считал несомненным снижение образа Душечки рассказчиком, однако сила ее любви мыслилась им как очистительная, преобразующая авторскую насмешку в читательское сочувствие, сострадание».

И ничего же не изменилось, по прежнему спорят либералы и консерваторы, западники и славянофилы, феминистки и домостроевцы.

Но среди поэтов "Cеребрянного века" бывало и похлеще.
Катаев в своём романе "Алмазный мой венец" живописал драку Есенина с Пастернаком (королевич и мулат):

"Стою в тесной редакционной комнате "Красной нови" в Кривоколенном и смотрю на стычку королевича и мулата. Королевич во хмелю, мулат трезв и взбешен. А сын водопроводчика их разнимает и уговаривает: ну что вы, товарищи... Испуганная секретарша, спасая свои бумаги и прижимая их к груди, не знала, куда теперь бежать:
прямо на улицу или укрыться в каморке кабинета редактора Воронского, который сидел, согнувшись над своим шведским бюро, черный, маленький, носатый, в очках, сам похожий на ворону, и делал вид, что ничего не замечает, хотя "выясняли отношения" два знаменитых поэта страны.
Королевич по-деревенски одной рукой держал интеллигентного мулата за грудки, а другой пытался заехать ему в ухо, в то время как мулат - по ходячему выражению, похожий одновременно и на араба и на его лошадь с пылающим лицом, в распахнутом пиджаке с оторванными пуговицами с интеллигентной неумелостью ловчился ткнуть королевича кулаком в скулу, что ему никак не удавалось. Что между ними произошло?
Так до сих пор и не знаю. В своих воспоминаниях мулат сказал, что эти отношения были крайне неровными: то они дружески сближались, то вдруг ненавидели друг друга, доходя до драки. По-видимому, я попал как раз на взрыв взаимной ненависти. А дружил и с тем и с другим."

К слову сказать, Есенин и с Катаевым дрался и оттуда же отрывок:

"Мы с королевичем вцепились друг в друга, вылетели за дверь и покатились вниз по лестнице.

Очень странно, что при этом мы остались живы и даже не сломали себе рук и ног. Внизу мы расцепились, вытерли рукавами изпод своих носов юшку и, посылая друг другу проклятия, разошлись в разные стороны, и я был уверен, что нашей дружбе конец, и это было горько. А также я понимал, что дом соратника для меня закрыт навсегда.
А через два дня утром ко мне в комнату вошел тихий, ласковый и трезвый королевич. Он обнял меня, поцеловал и грустно сказал: – А меня еще потом били маляры.

Конечно, никаких маляров не было. Маляры – это была реминисценция из «Преступления и наказания».
Убийство, кровь, лестничная клетка, Раскольников.."

"О Русь, малиновое поле.." и "Свеча горела на столе, свеча горела", всё близко.
Такое впечатление, что гении тогда и скандалить умели душевно.