Андрюха родился пятым по счёту в простой деревенской семье.
«Наконец-то», — сказал его батька, когда узнал, что родился пацан. Первые четыре девчонки были ладные, но не хватало мужичка для продолжения рода. Когда родился сын, батька ушёл в запой на неделю, чуть не загремел в тюрьму, когда утопил чужую лодку, но это его история, а не Андрюхина, о котором идёт рассказ.
Андрюха родился с улыбкой на лице — такой солнечной и жизнерадостной, что казалось, ничто в этом мире не могло его расстроить: ни батькины гулянки, ни коровий навоз во дворе, в который он уткнулся носом на первых своих шагах, — и тогда он тоже смеялся.
Мало того что мальчишка сам по себе был весельчаком, так ещё и сводил с ума своими выходками всех домочадцев. Мама его, которая полжизни проводила у плиты, вторую половину — за стиркой, уделяла ему не так много времени, и для хозяйки такой большой семьи это было нормально. Так вот, малой норовил уйти из-под присмотра сестёр при любой возможности. Пока сёстры плели друг другу косички, Андрюха с улыбкой на лице уполз во двор. Искали его до ночи, плакали все, и даже кошка Машка не находила себе места, пока с работы не пришёл батя. Махнув рюмку и закурив папироску, он сказал только одно многозначительное слово, объяснявшее всю ситуацию: «Просрали», — и вышел во двор кормить собаку. Кормил её только он, каждый вечер, так как других она не подпускала. Собака была большая и чёрная, по кличке Дымок. Привёл он её с рынка ещё щенком. Когда его спрашивали, откуда щенок, он отвечал коротко: «Брошенный». Других пояснений не было. Так вот, батя с хохотом крикнул: «Засранец!» Все домашние высыпали на улицу, даже кошка. Папа улыбался — это было так редко, что девчонки, не понимая причины, вытирая мокрые глаза, тоже стали смеяться. «Спит», — сказал батя и полез в конуру доставать Андрюшку, который зарылся в шерсть Дымка.
С Андрюшкой было весело, все его любили и старались помочь, пока он был маленький. Он тогда надувал губы и говорил: «Сам». Это было, вероятно, его первое слово, так как других слов от него первые три года не слышали.
Ещё с детства он любил что-нибудь мастерить. Когда стал старше, делал сам рогатки, мечи, пистолеты из того, что было под рукой, в основном, конечно, из дерева. Батька таскал Андрюшку с собой и на охоту, и на рыбалку с малых лет. Андрюшке всё это нравилось, особенно рыбалка.
В общем, всё было как у всех в то время, не считая того, что Андрей вырос невысоким парнем — не выше метра пятидесяти — и к восемнадцати годам был ниже своих сестёр. Парнем он был ладным, с хорошим здоровьем и обладал несоразмерной со своим ростом силушкой.
Батя часто брал его с собой в город и благодаря Андрюхе платил только за первую кружку разливного — потом начиналось шоу. Мужики в пивнушке любили поболтать, похвастаться, а особенно те, что помоложе, — побороться на руках. Батя подходил к таким борцам, вытирая от пены усы, спрашивал: «Сколько ставка?» Услышав устраивающий его ответ, подзывал с улыбкой Андрея. И Андрей с такой же улыбкой под смех толпы садился за импровизированный стол для борьбы и выигрывал всех подряд, несмотря на габариты. По окончании пивного соревнования батя говорил: «Пойдём», — хлопал сына по плечу и уводил раскрасневшегося, как после бани, Андрюху на рынок — за подарками своим девчонкам.
И вот как-то в такую городскую вылазку, когда они уже уходили из пивнушки, к ним подбежал мужичок примерно возраста отца Андрея, представился работником цирка и предложил Андрею поехать с ним в город учиться на циркового артиста. Батя тогда сказал больше, чем Андрей от него мог когда-либо услышать: «Андрей, решай сам, твоя жизнь», — и ушёл, пока Андрей общался с представителем цирка, который представился Сан Санычем.
— Андрей, высоты не боишься? А то вдруг сдрейфишь под куполом цирка, — с улыбкой и как-то по-отцовски спросил Сан Саныч.
— А чего её, высоты, бояться? Я в деревне если надо халтурил, когда свет вели, помогал этим… электрикам, когда они уставали. Сам по столбам лазил, кое-что в электричестве даже понимать начал, — так же с улыбкой ответил Андрей.
— И что ты понял, расскажи-ка?
— Когда ток пустят по проводам — не лезь: там силы столько, что корову пришибёт. Да и в целом электричество не шутка, а целая наука.
— Молодец, с лёту хватаешь. Поехали, билет с меня. Подходишь нам.
Из того, что мужик рассказал, правдой было лишь то, что он увезёт Андрюху в город. Всё остальное стало для него новым, не самым лучшим жизненным этапом, но об этом он узнает позже.
Шёл тридцать шестой год, Андрею уже исполнилось двадцать, и первый свой день в Ленинграде после переезда он помнил как никогда. Тогда он сошёл с Сан Санычем с поезда и пошёл — перед тем как отправиться в цирк — к нему домой: отдохнуть с дороги и перекусить. Как назло, Сан Саныч обронил где-то ключи и попросил Андрея заодно показать свою силу и ловкость: залезть на третий этаж по водосточной трубе в открытое окно и открыть дверь изнутри. Во дворе было темно — начало вечера, когда сумерки только-только начинали вступать в свои права. Андрей виртуозно, благодаря силе и ловкости, за секунды оказался у окна и забрался в квартиру. С улыбкой — он думал, что новый знакомый из цирка наверняка оценит его ловкость, — пробежал по квартире и открыл дверь изнутри. Дальше всё было как в тумане. Мечты Андрея и реальность разошлись в тот момент, когда Сан Саныч зашёл в квартиру, открытую Андреем. Взгляд у Сан Саныча из дружелюбного превратился во взгляд хищника; не замечая Андрея, он рыскал по комнатам, как голодный пёс, в поисках еды. Андрей стоял как вкопанный: он понял, что сделал ошибку, доверившись этому человеку. От той улыбки, которая была в детстве, не осталось и следа — казалось, Андрей не улыбался никогда в жизни. «Пойдём и дверь прикрой», — прикрикнул на него Сан Саныч и резко рванул его за рукав. Андрею ничего не оставалось, как выбежать из квартиры и, тяжело дыша, бежать за этим уже незнакомым мужиком дворами — подальше от той квартиры.
В одной из дворовых арок они остановились: Сан Санычу нужно было отдышаться, а Андрею хотелось выяснить, почему его втянули в преступление таким обманом. Андрей взял Сан Саныча за борта пальто и начал трясти его с силой и злостью, повторяя одно и то же: «Зачем, зачем, зачем? Почему меня… кто ты такой?» Он продолжал трясти мужика, у которого нижняя половина лица ушла под ворот пальто — видны были только нос и глаза, — даже когда услышал металлический щелчок выкидного ножа. Трясти и задавать свой вопрос он не переставал; слёзы бежали из глаз по румяным молодецким щекам.
— Остынь, остынь, Андрей, а то я тебя осажу, — обрывисто сказал Сан Саныч.
Послышались чьи-то быстрые шаги из глубины двора. Андрей и Сан Саныч отчётливо их услышали. Саныч ловко вывернулся из рук Андрея, спрятал нож в рукав и побежал в ближайший подъезд. Андрей бежал за ним, вытирая рукавом лицо. Они встали в тёмной парадной; Андрей на этот раз молчал, потупив взгляд.
После небольшой паузы, вслушиваясь в тишину, Саныч начал свой рассказ:
— Андрей, то, что я тебя выбрал, — не дело случая. В наше время много смелых, много ловких, умных тоже хватает, хотя дураков больше. Так вот, в тебе я увидел все эти качества, Андрей…
— Нашёл умного, дурак я и есть дурак, так попасть на крючок к вору…
— Помолчи, я не договорил. Так вот, дураков, Андрей, я вижу сразу: меня зона-мать научила, да и сам я родом из шпаны. Ты на мой клифт не смотри — внутри я тот же пацан, что и много лет назад. Так вот, все мои годы рядом со мной был друг по жизни — Стёпка. Я с ним с Гражданской знаком, вместе выживали как могли, всю Россию-матушку изколесили. Он меня многому научил: как деньги подламывать, как маскировку делать, как за хозяевами следить, не привлекая внимания. Так вот, в прошлом году Стёпки не стало. Что-то подхватил: вначале просто кашлял, потом на кровь кашель изошёл. А на больничку нельзя — мы оба были во всесоюзном розыске, да и сейчас. Раз правда нас судьба развела на семь лет, с 25-го года по 32-й, и пошли мы по этапу Тобольскому. Меня оставили в самом Тобольске, а он в Вишлаг был отправлен на лесозаготовки. Крепкий был парень, как ты, Андрюха. И вот потом после отсидки опять одними делами занялись. Так вот, понимаешь, дружок, я в тебе Стёпку увидел, близкого мне человека… Ничего, Андрюша, подружимся, я тебе жизнь покажу, — лёгкая улыбка промелькнула у Сан Саныча после сказанного.
— Я тоже своё мнение имею, и ты меня втянул обманом. А я другой человек.
— Все мы другими кого-то были, Стёпка… тьфу, заговариваюсь уже, Андрюша. Я тоже мамку любил, папку уважал — если бы помнил. Все мы люди.
— Где ты похоронил друга своего? — зачем-то спросил Андрей.
После небольшой паузы и закурив папиросу, Саныч ответил:
— А как пиратов хоронят, знаешь? В море, чтобы крысы не съели. Вот и Стёпку в канал отправил: если опознают — место на кладбище дадут и похоронят за счёт государства. Пойдём, куш посчитаем, да и перекусить пора.
Так волею судьбы, путём обмана, в Ленинграде появился очередной домушник, которого в мире воров прозвали «Циркач». Он был виртуозом своего дела: неважно, какой этаж, — залезть с крыши или по водосточной трубе не составляло труда.
Андрей принял свою судьбу, а судьба приняла его, забрав взамен его чистую улыбку и наивность. Он видел, как и обещал Сан Саныч, «лучшую жизнь»: угар, сытость и беготню — бег, бег, бег. Чем дальше он шагал в эту пропасть, тем меньше шансов у него было вернуться назад.
Андрей думал: сбежать? А куда? Где его ждут? Дома? Что он расскажет, как он живёт? Притворится циркачом и будет врать родне про успехи в цирке? Самому от этого будет тошно — смысл тогда ехать. Сказать, что ничего не получилось, а где был всё это время — может, на шабашках? Нужно чётко всё обдумать. Пока есть крыша над головой, можно подкопить денег и тогда вернуться домой. Каких денег, Андрей? Ты себя слышишь? Он отгонял от себя тяжёлые мысли. Он боялся, боялся тюрьмы, но больше всего боялся батьки, который сразу бы просёк обман, а если бы узнал, чем занимается сын, то просто отвернулся бы от него навсегда. «Будь что будет», — так он обычно заканчивал свои мысленные терзания.
Он ненавидел Сан Саныча — эту мерзкую рожу, которая была со звериным оскалом и повадками драной псины; так он видел его во время краж. Когда они оставались один на один, Андрей видел в нём того родственного дядю из дальних краёв, которого ты не знаешь хорошо, остерегаешься даже, а он к тебе со всей душой и подарками. Сан Саныч не был авантюристом, хоть и делил всё пополам, но понимал, что один бы он столько не «ломанул» без напарника. Был бы Стёпа жив — всё равно у обоих возраст уже был не тот, чтобы по трубам лазить. В общем, всё его устраивало, а что будет завтра — его не волновало.
Шли годы. Все понимали, что назревает какой-то мировой конфликт, думали об этом, но многое оставалось внутри семей. Разговоры были обрывчатыми, никто не говорил во всеуслышание — это было не принято, но все переживали и надеялись на несокрушимость Союза и мощь Красной армии и морского флота.
В воровской среде такие разговоры не поддерживались: больше всех интересовало, кто вышел, кто скоро выйдет, кого ищут и кому лучше отсидеться; ну и, конечно, подбивали барыши, заработанные на кражах, грабежах и разбоях. Милиция с каждым годом становилась всё сильнее, воровскому сообществу приходилось гастролировать всё дальше от больших городов: облавы выматывали, а вариантов для работы становилось всё меньше.
— Андрюха, а ты как думаешь, будут мусора воевать, если вдруг война начнётся? Представляешь: они все на фронт, а мы столько добра ломанём, пока они воюют? — говорил и смеялся худощавый парень из тёмного и прокуренного угла кабака.
— Ломанём, ещё как ломанём, — отвечали ему поочерёдно молодые ребята, стоящие у бильярда.
— А Андрюха уже не сможет, вон он какие мышцы нарастил, ни в одну форточку не пролезает, — ответил самый молодой.
— Цыц, братва, — сказал Андрей. — Я смотрю, вы все тут за меня помечтали. У меня по этому поводу свой ответ: когда война начнётся, как батька про Гражданскую рассказывал, подошвы от ботинок жрать будете, а золотишком и бумажками подотрётесь.
Все замолчали. Только молодой сказал: «Поглядим, у спекулянтов всегда еда будет, их и будем грабить».
Осенью тридцать девятого Андрей всё меньше говорил, больше думал, становился похож на своего отца внешне. Он понимал, что вход в это дело — копейка, а выход — только через тюрьму. И когда он узнал, что назревает конфликт с Финляндией, на душе у него стало легче: он увидел какой-то просвет в своём будущем. И не важно, чем всё это могло для него закончиться — пусть даже гибелью, но не тюрьмой и не позором перед родителями.
В середине сентября 1939-го в одной из квартир на Садовой «Циркач» подрезал документы: военный билет и аккуратно вложенную повестку на плановые военные сборы, проходившие в Ленинградском военном округе. Документы он за вечер переделал под себя: переклеил фотографию в военном билете, больше ничего менять не стал. По возрасту документы ему подходили — разница была небольшая, три года. К росту Андрея вопросов бы не возникло: за последние три года он вытянулся и вполне соответствовал среднему росту того времени. Теперь Андрея звали Николай Семёнович Громов, уроженец города Ленинграда, и это нужно было ему запомнить.
Сборы.
О том, что Андрей ушёл под чужими документами на сборы, никто не знал; все считали, что он залёг под корягу после очередной облавы милиции. Сан Саныч его не искал — не было ни сил, ни желания. Он страдал от такого же кашля, как и Стёпа в своё время, и ему уже было не до работы.
Андрей прибыл по времени на железнодорожный вокзал, указанный в предписании; путь его команды был в 24-ю дивизию. На следующие сутки в новой форме Андрей щеголял с улыбкой на лице по плацу воинской части. Во время спортивных занятий показывал небывалую подготовку и ловкость. Так как это были сборы для уже отслуживших срочную службу, ему за достигнутые результаты в спорте и стрельбе присвоили категорию К-2, что соответствовало должности помощника командира взвода. Командир роты звал Николая на командирские курсы. Так и говорил: «Николай, время сейчас неспокойное, красные командиры нужны Советской армии. Те, кто прошёл Гражданскую, имеют хороший опыт, но их время уходит — нужно передавать знания таким, как ты, солдатам. Ты не глуп, в хорошей спортивной форме, не ленись, учись. Я дам рекомендации после сборов».
Николай сиял от счастья: он был на своём месте. Так пролетала осень. 24-я дивизия, в которой находился Николай Громов, стояла недалеко от Майнилы. К концу ноября они уже были развёрнуты на исходных позициях на Карельском перешейке.
В это же время в воинскую часть пришла телеграмма из милиции Ленинграда: «Просим считать утраченными документы, а именно военный билет, выданный Громову Николаю Семёновичу».
«Опять какая-то неразбериха с документами в райвоенкомате. Так обленились, что через милицию сообщают. Понятное дело, сборы масштабные — там и не только военник потерять можно», — рассуждал начальник штаба и дал поручение свериться со списками прибывших в часть.
И буквально в этот же день получил ответ из канцелярии, что военный билет сдан в канцелярию части, о чём военнослужащему под роспись выдана справка.
«Вот болваны: военник должны были ещё в военкомате изъять, а они этого не сделали. Теперь через милицию пишут, что потеряли», — продолжал рассуждать начштаба.
Телеграмма не была особенно значимой для дивизии — по крайней мере, не значительнее шифровки о зимнем наступлении, поступившей 26 ноября. Телеграмму об утрате документов убрали в архив, а точнее — не подшивая в дело, положили в ящик стола секретаря канцелярии.
В Ленинграде в военкоматах вёлся строгий учёт мобилизованных на большие учебные сборы. Долго не могли разобраться с ситуацией по Громову Николаю, который считался убывшим в 24-ю дивизию, но по факту стоял перед комиссаром. Комиссар посчитал, что кто-то совершил ошибку, поставив отметку об убытии: «Но как сопровождающий получил на руки предписание?» — вслух, с удивлением произнёс работник военкомата.
Громов протянул справку из милиции о том, что документы утрачены при неустановленных обстоятельствах. Почему так произошло? Андрей, когда был в квартире и нашёл документы, первым делом понял: больше здесь он ничего брать не будет. Чтобы это не было похоже на квартирную кражу, а на то, что хозяин квартиры забыл, куда положил, а может, вообще где-то обронил свои документы. И это сработало: проникновение в квартиру не было зафиксировано милицией, а была выдана справка об утрате документов.
Настоящего Громова не искали: тем более он сам явился в день отправки и со справкой об утрате документов. Ему выдали дубликат военного билета и приписное свидетельство в 70-ю дивизию — в военный городок, расположенный в Сертолово.
Жизнь Коли Громова была такой же обычной, как и у всех молодых людей того времени: он любил кино и театры, летом ездил в Петергоф гулять среди фонтанов. До службы в армии он окончил семилетку, потом поступил в цирковую студию при Дворце культуры имени А. М. Горького на площади Стачек, 4, где окончил курс с отличием, и спокойно пошёл служить — с перспективой вернуться после армии на цирковую арену, потом получил повестку на сборы.
— Коля! После хлопка ты раскрываешься и падаешь с раскрытыми руками — внизу тебя ловят. То, что ты делаешь под куполом, — это на твёрдую пятёрку. Но соскок и падение никуда не годятся: ты сжатый как пружина, нет ощущения лёгкости полёта. Понимаешь, Коля, полёта, а не падения!
— Леонид Тимофеевич, я всё понимаю, но ощущение, что ребята меня не смогут удержать: костюм скользкий. Я вам говорил — нужно добавить прорезиненный пояс, он хотя бы к рукам цепляется.
— Коля, ты что, трус?
— Я? Вы меня оскорбить хотите?
— Ребята, вы его удержите?
Двое акробатов внизу:
— Да, но… костюм и правда скользкий. Старый был лучше.
— Ну как бы да, с тем было привычнее, — сказал второй акробат.
— Да идите вы все, — махнул рукой и пошёл в сторону выхода Леонид Тимофеевич. Потом опять развернулся в сторону ребят и сказал: — Вы знаете, откуда и как я вёз эту ткань?
— С Парижа! — в один голос ответили акробаты.
— Коля, иди сюда, снимай.
— Ну, Тимофеевич, оставь, привыкнем.
Коля снял ярко-красный атласный костюм и передал Леониду Тимофеевичу. Тот, проходя по коридору, кинул костюм в ведро уборщице:
— На тряпки!
Формальным поводом для начала вторжения стал «Майнильский инцидент». 26 ноября 1939 года советская сторона заявила, что с финской территории была обстреляна деревня Майнила, в результате чего погибли советские военнослужащие. Финляндия отвергла эти обвинения.
Утром 30 ноября 1939 года после артиллерийской подготовки части Ленинградского военного округа перешли границу на Карельском перешейке и начали продвижение вглубь финской территории.
С началом Советско-финляндской войны 70-я дивизия в составе 7-й армии перешла границу по реке Сестре и вела бои на Карельском перешейке. Первые тяжёлые потери дивизия понесла позже — в середине декабря 1939 года при штурме укреплённых узлов на болоте Ханхиоянсуо. Там и пропал без вести Громов Николай, уроженец Ленинграда. Трусом он не был — ни под куполом цирка, ни в бою. Во время штурма он услышал последний хлопок и, падая на землю, из последних сил прошептал: «Я понял, как нужно лететь, Тимофеевич…»
Другой Громов Николай — который на самом деле был Андреем — прошёл более долгий путь в этой Зимней войне, до самого наступления на Выборг (начало марта 1940 года). После прорыва «Линии Маннергейма» его дивизия наступала на Выборгском направлении в районе озера Лейтимоярви, посёлков Манниккала, Репола и Тали (ныне Пальцево — непосредственно к северо-востоку от Выборга), где и остался лежать в одном из обвалившихся окопов после артиллерийского обстрела — так же считался безвестно пропавшим.
Сведения о без вести пропавших в этой войне нигде не публиковались, поэтому ни у кого не возникло вопросов, что солдат Громов Николай пропал дважды в этой 105-дневной войне.
Размещено через приложение ЯПлакалъ
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
5 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)