Евстратий Николаевич Глотов стоял у окна маленькой комнаты, в которой до революции проживала его верная кухарка Лукерья, и печально смотрел в маленькое окно, находящееся у самой земли. Большая Пятницкая улица тонула в весенней сибирской распутице, а тяжелые, громыхающие по лужам, солдатские сапоги выбивали каблуками комья грязи, что летели прямо на стекло. Софье Александровне приходилось ежедневно протирать его тряпкой, согнувшись для этого в три погибели, словно кланяясь новым хозяевам мира.
А ровно напротив, подпирая неприветливое апрельское небо, высилась громада Тобольского Окружного Суда, где Глотов ныне трудился мелким писарем, без устали, с утра до вечера, записывая за разными комиссарами бесконечные указы. И ходил он на службу не в шевиотовом черном костюме, а в старом сюртуке с засаленными рукавами, что выменял на рынке у неопрятной бабки на отцовскую ручку Паркер с золотым пером. За погнутыми коваными воротами суда в жидкой грязи стояли костлявые клячи, небрежно запряженные в телеги с конфискованным у крестьян овсом, а рядом, вместо щегольских пролеток присяжных поверенных, гарцевали ладные жеребцы под красногвардейскими сёдлами.
Дверь за спиной Евстратия Николаевича тихонько приоткрылась, и в комнату мягко вошла Софья. Подошла сзади и прижалась щекой к жёсткой ткани сюртука. - Устала? – заботливо спросил Глотов, хотя ответ был ему давно известен. Он мог даже не оборачиваясь, увидеть спиной и плечами, как наливаются прозрачными, хрустальными слезами огромные серые глаза, покорившие его в далёком Омске четырнадцатого года. Весь этот месяц супруга приходила домой и тихо плакала на плече мужа, смывая этим нечеловеческое напряжение своих сил. - Господи, Евстратий, - шептала она, - да за что ж ему такое наказание? Ведь это ж дитя совсем, ребёнок невинный. Кабы ты слышал, дорогой, как он кричит! Душа рвётся на части.
Уже месяц как Софья исправно, каждый день, без выходных, ходила в бывший дом Тобольского губернатора, ныне переименованный в Дом свободы, чтобы ухаживать за цесаревичем Алексеем, страдающим от гемофилии. Штатный врач Императорской семьи – лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин – буквально сбивался с ног, пытаясь разорваться между вечно простуженными царевнами и изнывающим от бесконечной боли, прикованным к постели цесаревичем. Пока однажды ему на глаза не попалась случайно анкета самого Глотова, где в графе «супруга» была указана Софья Александровна – сестра милосердия Омского лазарета. - Голубчик, - старомодно воскликнул тогда обрадованный врач, - да вы же моё спасение, право слово. И на следующий же день Софья достала из сундука свой старый сестринский апостольник и вышла на службу. Первые дни Евстратий Николаевич ещё пытался утешать супругу, заваривая к её приходу морковный чай и стараясь чуткими уговорами осушить любимые глаза, но вскоре понял, что слёзы — это некий щит Софьи от того горя, что она видит ежедневно. И поэтому сейчас он просто обернулся, с глубокой нежностью прижал к себе её хрупкое тело, обнял за тонкие, вздрагивающие плечи и принялся ласково поглаживать по голове, ожидая, когда она выплачется, и они сядут ужинать. О жуткой трагедии в Императорской семье Глотов узнал тоже от Софьи, хотя Боткин — непосредственный её начальник — строго-настрого приказал не распространять информацию о состоянии цесаревича. Полтора месяца назад, уже на излёте жестокой сибирской зимы, Алексей, скатившись с ледяной горки, залитой охранниками во дворе его тюрьмы, ушиб внутреннюю сторону бедра. — Это невозможно наблюдать без содрогания, Евстратий, — шепотом рассказывала ему Софья после первого рабочего дня, — у бедного мальчика образовался жуткий синяк, а кровь пошла в суставы. И её невозможно остановить, она расползается и заливает его изнутри. У него ножки отнялись, и он постоянно кричит. Несчастная его матушка, она совсем перестала спать по ночам от горя, а сестрицы его от слёз и вовсе почернели. Это когда-нибудь закончится? Глотову от всей своей любящей души хотелось успокоить свою супругу, но он отчетливо понимал, что это время потрясений не закончится никогда. Комиссары пришли навечно, сломав привычную жизнь и заняв фамильный особняк, выселив хозяев в комнатку прислуги. Вернувшись в конце ноября семнадцатого года из Белоруссии, Евстратий Николаевич застал родной особняк на Пятничной ещё не тронутым. Комнаты стояли просторные и высокие, но в них уже поселился тот особый, зябкий страх, что выползал на сибирские улицы вместе с первыми заморозками. Софья встретила его бледная и исхудавшая от неизвестности и полуголодного прозябания. Пока в столицах гремели выстрелы, а Евстратий пробивался сквозь взбунтовавшуюся Россию, Софье помогал Серебряный. Помощник прокурора до последнего держал над ней щит своего судебного авторитета, но едва в Тобольск пришла весть, что старый суд упразднён, Серебряный, не дожидаясь, пока затрещит сибирский лед, продал всё, что мог, выправил какие-то фальшивые мандаты и спешно отбыл на восток. На прошлой неделе бабки шептались, будто кто-то видел его в Харбине — живого, сытого, при часах и в белом костюме. Значит, сбежал в Маньчжурию и устроился там под крылом у генерала Хорвата. А экономку Марию её новоиспечённый супруг, работавший у Глотова истопником, увёз во Владивосток к своей дальней родне. Особняк Глотовых остался беззащитным перед новой эпохой. Софья, чтобы не умереть от голода, начала продавать своё нехитрое приданое, ведь деньги, полученные ею в Омском лазарете, в одночасье превратились в кучку никому не нужных бумажек. Золотые серьги с крохотными изумрудами она обменяла на буханку ржаного хлеба и десяток грязных картофелин. Мамино колечко с рубином ушло хмурому извозчику, отсыпавшему за него небольшой холщовый мешочек сырой, серой пшёнки. А после пришло время хозяйского столового серебра, именно оно позволило Софье дождаться Глотова.
С уходом истопника огромный особняк словно умер. До покойного отца Евстратия, новая власть дотянуться уже не могла, он тихо лежал под тяжелым гранитным крестом на Завальном кладбище. Но дом его, прежде такой надежный, с теплыми изразцовыми печами и сытым запахом сдобных пирогов, в один миг превратился для Софьи в гулкую, ледяную ловушку. Стылый ноябрьский ветер завывал в опустевших дымоходах, а по ночам, когда ударяли первые настоящие сибирские морозы, толстые бревна стен начинали страшно, с пушечным треском трещать. В эти бесконечные, черные ночи Софья Александровна почти не смыкала глаз. Она сидела в бывшей отцовской библиотеке — единственной комнате, которую еще можно было хоть как-то согреть маленькой спиртовой лампой, — куталась там в тяжелую серую шаль и слушала. Слушала, как затихает Большая Пятницкая, а на смену привычному городскому шуму приходит пугающий, разбойный шепоток новой эпохи. Тобольск бурлил. С фронта тянулись озлобленные и оборванные толпы дезертиров с винтовками за плечами; из тюремного замка по амнистии выходили те, кого еще вчера судил Окружной суд, а повсюду шептались о грабежах и «экспроприациях». Софье казалось, что весь этот огромный, враждебный мир теперь стоит у ее порога. Каждый случайный шаг по деревянному тротуару под окном заставлял сердце замирать. Ей мерещилось, что тяжелые кованые ворота, которые больше некому было запереть на верхний засов, распахиваются под ударами прикладов. Софья до боли в суставах сжимала в кармане фартука маленькие швейные ножницы — единственное ее оружие, — и беззвучно молилась, глядя на темный лик Казанской иконы, чтобы старая дубовая дверь выдержала, если в нее начнут ломиться. Именно тогда она поняла, что в Тобольске больше нет Закона, а есть только глухая, опасная тишина, готовая в любой миг взорваться пьяным криком или выстрелом. В таком полубезумном оцепенении, вздрагивая от каждого скрипа половиц, Софья Александровна прожила долгие три недели, пока на пороге, наконец, не появился измученный Евстратий.
Трость его сломалась ещё в Тюмени, когда какой-то дезертир толкнул Глотова в спину, заставляя упасть на булыжную мостовую. Евстратий Николаевич испугался тогда даже не за себя, а за золото, припрятанное по карманам и за подкладом. Если николаевские червонцы вывалятся на землю, его самого затопчет озверевшая толпа. Все эти триста верст от Тюменского вокзала до родного порога тянулись для него сплошным кошмаром. Под Покровским их дровни перехватил летучий отряд матросов — искали «контру». Глотов сидел на соломе, затаив дыхание, пока черный от махорки балтиец пинал его мешок с сухарями. Тяжелые золотые монеты, которые Глотов зашил в подкладку мундира ещё в купе поезда Москва — Тюмень, казалось, звенели на весь тракт при каждом ударе его испуганного сердца. Но матрос лишь сплюнул под ноги, буркнув: «Калека убогий», и махнул рукой — проезжай. А на переправе через Тобол лед под ногами прогибался и страшно, со стоном лопался — ноябрьская стужа еще не успела сковать реку намертво. Евстратий Николаевич шел пешком, волоча раненую ногу и опираясь на суковатую березовую палку вместо сломанной трости. Он отчетливо понимал: провались он сейчас в черную полынью, и зашитый в сукно николаевский чекан утянет его на дно, словно мельничный жернов. И вот теперь всё это осталось позади. Он дома.
Из последних сил Глотов постучал в родную дверь из тёмного дуба, а сам сполз спиной по стене и просто сел на крыльце, дожидаясь, пока ему откроют. Дверь приоткрылась маленькой щёлкой, откуда выглянула испуганная Софья, которая тут же вскрикнула, зажимая рот руками. — Господи, — запричитала она, с трудом поднимая обессиленного хозяина дома, — добрался! Живой! Добрался! Потерпи, миленький, я сейчас, сейчас. Напрягая все свои хрупкие силы, черпая их из ежедневно таявшей надежды на встречу, она подхватила Глотова подмышки и втащила через порог. И пока он лежал на полу, приходя в себя и всё ещё не веря сам в то, что дома, Софья тихо гладила его по заросшему седой бородой лицу и глотала слёзы облегчения. Весь ужас, что она пережила до этого, отошел далеко в прошлое, потому что здесь, на полу перед ней, лежал человек, встречи с которым она ждала три долгих года. И пусть он поседел, постарел и совсем обессилел, она поднимет его на ноги, она сделает всё для того, чтобы уже не расставаться. Глотов пошевелился и застонал от адской боли в бедре. Софья охнула и метнулась в спальню, где в жестяной коробке хранились тщательно упакованные и перевязанные шнурком пакетики с порошком аспирина, которые ей отдал доктор Арбузов из госпитальных запасов. — Сейчас, сейчас, — успокаивающе шептала Софья, разворачивая пакет, приподнимая голову Евстратия и высыпая порошок ему на язык, — сейчас полегчает, миленький. Из кружки влила ему в рот холодную воду и заставила проглотить кислое, невкусное лекарство. А потом сама села рядом на пол, положила его голову себе на колени и принялась баюкать, как маленького ребенка. — Всё будет хорошо, — негромко уговаривала она их обоих, — всё наладится.
Но, как и предчувствовала Софья, организм Евстратия Николаевича, державшийся всю дорогу на одном упрямстве, рухнул на третий день. Сказались и ледяная ноябрьская сырость тракта, и промокший под холодным дождем тонкий суконный мундирчик. Глотова скрутила жестокая пневмония. Три недели он метался в беспамятстве по огромной кровати, а Софья Александровна, снова превратившись в строгую сестру милосердия из Омского лазарета, вела свою безмолвную войну со смертью. Из особняка один за другим начали уплывать фамильные приборы. За редкие ампулы масляной камфоры и порошки салицилового натра старый тобольский провизор Земетс без зазрения совести забирал тяжёлые серебряные солонки и подстаканники. Кризис наступил в ледяную декабрьскую ночь, когда за окнами выла глухая сибирская вьюга. Евстратий Николаевич дышал тяжело, с хриплым, свистящим клёкотом в груди, а губы его посинели от нехватки воздуха. Он бредил. В его воспалённом сознании всё смешалось в один кошмарный узел: ему чудился удушливый, зеленоватый туман фосгена под Молодечно, мёртвые глаза солдат, и звенящие, рассыпающиеся по булыжникам золотые червонцы, которые с хохотом топтали сапоги дезертиров. Он рвался куда-то, пытался бежать на своей перебитой ноге и хрипел: «Соня, золото... держи вора, шпион ушёл...» Софья Александровна, сама уже полуживая от бессонных ночей, действовала быстро и точно, как учили в лазарете. В маленькой кастрюльке на железной печурке уже кипел шприц. Обожжёнными пальцами она выловила стеклянный цилиндр, набрала густую, пахнущую резким пихтовым духом камфору и, перекрестившись, вогнала иглу Глотову под лопатку — спасать угасающее, едва стучащее сердце. А после, наплакавшись втихомолку у изголовья, принялась зажигать одну за другой медицинские банки. Тёмные стёклышки послушно хватали огонь от фитиля, и Софья бережно, ряд за рядом, покрывала ими горячую спину Глотова, надеясь прилить кровь к погибающим лёгким. К рассвету, когда вьюга за окном поутихла, Евстратий Николаевич вдруг глубоко вздохнул, и лоб его покрылся крупными каплями обильного, спасительного пота. Жаропонижающий натр и камфора сделали своё дело, лихорадка отступила. Он открыл осмысленные глаза, слабо улыбнулся и тихонько сжал пальцы Софьи, дремавшей в кресле у постели, а та, сразу встрепенувшись, улыбнулась ему сквозь застывшие слёзы, понимая, что вымолила, выходила. Но к январю восемнадцатого от прежнего семейного богатства в доме не осталось почти ничего, кроме запрятанного в подполе смоленского золота, к которому они не смели прикоснуться. В конце января, выбрав тихий, безветренный день, Софья впервые вывела Глотова на прогулку, поддерживая под руку, чтобы не поскользнуться на заледеневших тобольских улицах. В руке он держал чудом сохранившуюся трость поверенного с набалдашником в виде орлиной головы и с удовольствием вдыхал чистый, морозный воздух родного города. — Евстратий Николаевич, — окликнул его кто-то из-за спины, — неужто вы? Живой и здоровый, как я посмотрю. Глотов обернулся и не поверил собственным глазам: перед ним стоял тот самый столыпинец-переселенец, которого он так громко защитил в суде, в сентябре далёкого тринадцатого года. Только ныне бывший каторжанин вовсе не походил на малограмотного крестьянина, которому сосед-чалдон травил скот и жёг посевы. Сейчас он был одет в ладную бекешу с высоким каракулевым воротником, подбитую изнутри добротной овчиной, и высокую, чёрную папаху. А на широком солдатском ремне висела тяжёлая деревянная кобура-колодка «Маузера».
Глотов, помнивший убитого горем отца семейства сидящим за решёткой в зале суда, сейчас изумлённо наблюдал, как тот гордо движется к нему по улице, подметая снег полами бекеши. — Софья, — наконец справившись с удивлением, произнёс Глотов, — позволь представить Порфирия Антоновича — моего подзащитного из прошлой жизни. Столыпинец схватил руку Евстратия Николаевича и начал радостно её трясти. — Кабы не ваш муженёк, так мне бы век оставшийся пришлось на каторге гнить! Ох и силён ваш супруг в своё время был. Мы, столыпинцы, его дюже уважали. А куда путь держите? На службу, видать? Узнав, что никакой службы у Евстратия сейчас нет, потому что нет пока никакого закона, Порфирий на минуту задумался, наморщив лоб. — Дык, нам в управу как раз нужен писарь. Сами понимаете, при царизме мы едва считать-писать умели, вот сейчас пока и маемся от своей темноты. Всё сами, сами, а работать надобно. Давайте к нам, у нас паёк дают. Не Бог весть какой, но продержаться можно.
На следующий день Софья взяла последнюю памятную вещь, оставшуюся от отца — ручку «Паркер», сходила на рынок и принесла оттуда чёрный, безликий сюртук какого-то погибшего писаря с истёртыми рукавами. Старый мундир зауряд-чиновника пришлось безжалостно выкинуть после того, как она распорола его по швам, выуживая из подкладки николаевские червонцы. Благодаря тому же Порфирию паёк Глотову выдали в первый же рабочий день, и домой Евстратий вернулся, гордо неся в руках грубый кулёк из рогожи, небрежно перевязанный мочалом. В столовой Софья поочередно выложила на скатерть буханку тяжелого, почти чёрного хлеба из мучного смета, кусок жёсткой черемуховской солонины, холщовый мешочек сечки, перемешанной с песком и мышиным помётом, бутылочку конопляного масла, фунт свекловичного сахара и брикет травяного чая. Разложив всё это добро, Софья села рядом на плетёный венский стул и расплакалась от счастья, вспомнив, как голодала осенью. А Евстратий Николаевич, наоборот, старался не вспоминать, как всего четыре с небольшим года назад на этом же столе Лукерья накрывала роскошные обеды. — Прости, родная, — проговорил Глотов, — я обещал тебе спокойную жизнь, а получается, что ты приехала из безумия в безумие. — Если уж сходить с ума, — ответила Софья, — то лучше вместе.
И каждый день Глотов теперь ходил на работу в бывший Коронный зал, где когда-то заседал Председатель в шитом золотом мундире. Поднимался Евстратий Николаевич по парадной лестнице — ныне заплеванной тягучей махорочной слюной и истоптанной грязными сапогами. Проходил мимо расколотого бюста Александра II, чья гипсовая голова так и валялась в углу, заваленная конфискованными тюфяками. Мимо закопчённых печек-буржуек с выведенными в варварски разбитые витражные окна дымоходами. Повсюду валялись обрезки газетной бумаги для самокруток, а в вазонах торчали нахальные хвосты окурков. В коридорах пахло смесью сырого сукна, конского пота, сургуча и дешёвой ваксы для сапог. Глотов старался не замечать всего этого ужаса, чтобы не сойти с ума окончательно, видя, во что превратился величественный некогда Дворец Закона. — Вот, — с нескрываемой гордостью сказал Порфирий Антонович в первый рабочий день Глотова, заводя его в кабинет, — тута, значит, и будет ваше рабочее место, Евстратий Николаевич. Будем новую, значит, жизнь строить. В кабинете Серебряного, где сейчас определили Глотову его рабочее место, царила полная неразбериха. Огромный стол тёмно-орехового дерева был разрублен на отопление ещё гвардейцами Керенского, и сейчас вместо него размещался неуклюжий, сколоченный наспех из неструганых досок монстр, покрытый грязной скатертью с пятнами чая и жирного сала и заваленный стреляными гильзами, что использовали вместо папье-маше. На одном углу стола примостилась реквизированная машинка «Ундервуд», на которой медленно, одним пальцем какой-то парень в хрустящей кожанке печатал очередной приказ об очередном изъятии. А за спиной у него, вместо величественного когда-то портрета Императора в полный рост, алел кусок материи с криво намалёванной надписью: «Да здравствуетъ революціонный судъ пролетаріата!». При виде Порфирия с Глотовым красногвардеец вскочил с массивного стула, чудом сохранившегося от прошлого хозяина, и бросился к бывшему столыпинцу. — Никак писаря нашёл! — обрадовался он. — А то я уж совсем измаялся с этой грамотой, не идёт она у меня вовсе.
И жизнь Глотова с Софьей потекла размеренно, хоть и бедно. На странную зарплату Евстратия, которую он получал в кассе суда свёрнутой в рулоны, и которую Софья аккуратно резала маленькими ножницами, они ежемесячно покупали одну худую курицу, полмешка картошки и дрова для двух изразцовых печей: в спальне и библиотеке. А в середине февраля Порфирий Антонович сделал Глотову настоящий подарок. — Что ж вы, Евстратий Николаевич, доселе Софью Александровну в девках держите? — удивленно спросил он, узнав, что Глотов с Софьей до сих пор не женаты. — Непорядок. Закон-то нынче простой: пришли ко мне в Исполком, черкните бумагу — я вам вмиг мандат законный выправлю, что вы муж и жена. А ежели вам, господам, всенепременно попы требуются для совести — так я отцу Михаилу из Пятницкой церкви лично записку черкну. Моим словом прикроется и обвенчает вас в лучшем виде. Бумагу он выправил им на следующий же день, а испуганный отец Михаил назначил венчание на поздний вечер ближайшей пятницы, чтобы не привлекать внимание красногвардейских патрулей, которые могли и погром устроить. Внутри церкви стоял такой леденящий холод, что изо ртов всех присутствующих вырывались морозные облачка пара. Венчалась Софья в своём сестринском платье и теплой шали, завязанной крестом на спине, а Глотов достал из старых запасов тот самый шевиотовый пиджак поверенного, поеденный молью.
Старый священник, пряча в карман рясы спасительную записку от Порфирия, читал положенные молитвы торопливо, негромким, глуховатым голосом. Старинный, величественный ранее церковный хор заменяли две робкие певчие на клиросе, которые пели почти шепотом, чтобы звуки не вылетали на пустынную Пятницкую улицу сквозь промерзшие стекла.
Они обменялись обручальными кольцами, оставшимися от родителей, и отец Михаил сделал в метрической книге запись о венчании. Глотов расписывался, чувствуя, что совершает в своей жизни едва ли не последний чистый и законный поступок.
Спокойствие кончилось в один из мартовских вечеров, когда иртышский лед уже потемнел и налился весенней влагой, а по Пятницкой побежали первые мутные ручьи. Глотов и Софья сидели в библиотеке. В печурке лениво потрескивали последние березовые поленья, пахло травяным чаем и лавандовыми духами Софьи, которые она использовала по каплям для таких вот семейных посиделок. Глотов читал вслух Достоевского, его «Братьев Карамазовых», как вдруг с улицы, прямо сквозь толстые стены донесся зловещий гул. Громыхнули тяжелые кованые ворота, которые Евстратий Николаевич запер всего час назад. На крыльце раздался оглушительный, бесцеремонный топот десятка сапог, подкованных железом. Дубовая входная дверь не просто открылась — её выбили ударом приклада трехлинейки с такой силой, что в прихожей жалобно звякнуло и раскололось старое зеркало в резной раме. Софья Александровна вскрикнула, вскакивая со стула и прижимая руки к груди. Глотов схватился за свою трость с орлиной головой, но подняться не успел — дверь в комнату распахнулась настежь.
На пороге стояли трое. Впереди — рослый стрелок в глухой, забрызганной грязью шинели без погон и с примкнутым штыком на винтовке. На голове его косо сидело суконное кепи с облупившимся козырьком, а из-под него смотрели абсолютно чужие, холодные, как озерный лед, глаза. Следом за ним ввалился низкорослый матрос в черном бушлате, с натянутыми на груди крест-накрест пулеметными лентами. В руке он держал помятый жестяной чайник и буханку хлеба. Стрелок даже не посмотрел на Глотова. Он обвел комнату равнодушным, хозяйским взглядом, задержался на книжных шкафах и сундуке, а затем глухо, с сильным прибалтийским акцентом, отрывисто произнес: — Тут будэт штапной постой трэтьей роты. Жильцы — вниз, в подвал. Тавай, тавай, быстрэе шевелись. — Позвольте, граждане! — Глотов выпрямился, опершись на трость, и постарался придать своему голосу прежнюю, судейскую твердость, хотя сердце его бешено колотилось от страха за Софью. — Я служащий Окружного Народного Суда! У меня есть поручительство члена Исполкома Порфирия Антоновича! Вы не имеете юридического права! Матрос в бушлате нагло загоготал, обнажив желтые прокуренные зубы, и бесцеремонно пихнул кованым сапогом стул, отчего тот с треском отлетел к стене. — Слышь, Кондратьич, — крикнул он латышу, сплевывая на паркет прямо под ноги Софье, — буржуй нам про права тут лает! Бумага твоя, бывший господин, ноне только на самокрутки годится. Нам плевать, кто твой Порфирий, нам взвод расселять надобно, приказ товарища Хохрякова. Бери свою бабу, барахлишко и марш в каморку внизу, пока мы вас в камеру не определили за саботаж. Две комнаты ваши, остальные — наши. Шевелитесь, калеки буржуйские! Латыш молча сделал шаг вперед, качнув штыком перед грудью Евстратия Николаевича. Спорить с этим граненым железом было нечем. Софья Александровна, бледная как полотно, цепко схватила мужа за рукав сюртука: — Пойдем, Евстратий, ради бога, пойдем вниз. Не надо. С этого самого дня их жизнь окончательно сжалась до размеров полуподвальной каморки бывшей кухарки, а над их головами, по лакированному дубовому паркету залы, круглые сутки гремели сапоги, звенели шпоры, и чужие голоса допоздна орали непонятные, гортанные латышские песни.
Это сообщение отредактировал Ятаган - 7 сен 2026 в 01:08
стоял у окна маленькой комнаты, в которой до революции проживала его верная кухарка Лукерья, и печально смотрел в маленькое окно
Имхо тут два раза слово "маленький" режет глаз. Лучше либо "маленькую комнату" заменить на "комнатушку", либо "маленькое окно" на "окошко" или "оконце".
Имхо тут два раза слово "маленький" режет глаз. Лучше либо "маленькую комнату" заменить на "комнатушку", либо "маленькое окно" на "окошко" или "оконце".
О, спасибо. Поправлю. Вроде и сервисы вычитывают, а всё равно блохи попадаются.
За кухонной перегородкой, на половине латышских стрелков, глухо и монотонно бубнил зуммер телефонного аппарата, а следом раздавался ленивый, сытый хохот хамоватого матроса. Евстратий Николаевич старался этого не слушать. Он сидел на низком табурете, бережно придерживая коленями старую, знакомую ещё по благополучным временам картонную коробку из-под папирос «Дюбек Лимонный», где теперь хранились семейные мелочи, и серебряными щипчиками колол пайковой сахар. Инструмент с трудом вгрызался в крупицы, отсекая крошечные кусочки. Каждый такой осколок Глотов аккуратно складывал на блюдечко из уцелевшего кузнецовского сервиза. Посуда эта с тонкими, выписанными вручную незабудками и золочёной каёмкой теперь казалась в каморке чужой и неуместной, словно её по ошибке принесли со свалки истории. Но оба – и Глотов, и Софья – берегли это блюдечко как осколок прежнего быта. Над головой, за толстыми дубовыми балками, гуляли третью ночь кряду. Там звенели реквизированные хрустальные фужеры, с глухим стуком падали на пол стулья, а Кондратьич опять затянул тягучим, гортанным голосом бесконечную тоскливую песню. Тяжелые кованые сапоги грохотали по паркету прямо над пружинистой кроватью Глотовых, выбивая из перекрытий сухую пыль. Она тонкой струйкой сыпалась на стол и оседала в кружках со свежезаваренным морковным чаем. Софья, кутаясь в шаль, штопала при свете коптилки писарский сюртук мужа. К грохоту сверху они уже привыкли: за две недели подвального существования этот казарменный шум стал для них просто фоном, за которым, как ни странно, было легче прятать собственные тихие разговоры. Вдруг Софья замерла, а игла в пальцах дрогнула. — Слышишь? — одними губами прошептала супруга, округлив глаза. Глотов прислушался. Сверху латыши как раз грянули хором припев, заглушая всё вокруг. — Тебе показалось, Сонечка. Кондратьич, наверное, опять бутылку об косяк приложил. — Нет, Евстратий, не сверху. Снизу, у самого пола. Глотов замер, сжав щипчики. Странный звук повторился. Это был не топот и не стук приклада. Прямо в низкое, выходящее к самой земле окошко полуподвала кто-то коротко и робко скребся, словно металлом по стеклу. Так просит впустить в дом замерзающий пёс, у которого уже нет сил скулить. Евстратий Николаевич мгновенно дунул на фитиль коптилки, и каморка погрузилась в темноту, подсвеченную лишь багровым отсветом остывающих в печке углей. Опираясь на трость, он аккуратно, стараясь не скрипеть половицами, подошел к раме и всмотрелся в затихшую из-за комендантского часа улицу. За мутным, забрызганным весенней слякотью стеклом, подпирая плечом стену, сидел человек. На фоне грязно-белого тобольского снега четко выделялся силуэт в солдатской шинели с поднятым воротником. Незнакомец медленно поднял руку. Он не целился, а просто бессильно стукнул рукояткой нагана в переплет, и Глотов отчетливо увидел, как по стеклу размазывается густая кровь. На мгновение лицо пришельца повернулось, и у Евстратия Николаевича перехватило дыхание. С той стороны окровавленного окна на него смотрели измученные, лихорадочно блестящие глаза поручика Воронова. — Соня, — хриплым от волнения шепотом скомандовал Глотов, — открывай задвижку быстрее. Там наверху часовой на углу, если пойдет назад — мы пропали. Окно поддавалось с натугой. Софье пришлось навалиться на раму всем весом, чтобы отомкнуть заржавевший запор и впустить в комнатку поток весеннего воздуха с запахами лошадиного навоза и талой воды. Воронов не вошел, а буквально ввалился внутрь, грузно, с коротким стоном рухнув на дощатый пол, словно мешок с овсом. Наган звякнул, выпав из ослабевших пальцев, и Глотов шустро приподнял половицу и опустил револьвер в тайник, который соорудил сразу, едва прибыл из Белоруссии. Там уже несколько месяцев покоился трофейный «Парабеллум».
— Запирай, Соня, запирай скорее, — произнес Глотов, подхватывая боевого товарища подмышки. Поручик казался неестественно тяжелым. Солдатская шинель без погон и знаков отличия насквозь пропиталась ледяной водой Тюменского тракта, а от самого Воронова разило порохом и кровью. Вдвоём они с трудом затащили офицера на кровать. Воронов застонал, так и не придя в сознание. Глаза оставались закрытыми, лицо казалось серым, как тобольское небо, а на губах запеклась грязная корка. — Живой, — Софья уже ловко орудовала маленькими ножницами, без жалости разрезая сукно промокшей гимнастёрки и грязную тряпку, которой была наскоро перевязана рана. — Кровотечение сильное, он всю дорогу, почитай, кровью истекал. Неси таз, воду и чистые тряпки, какие найдешь в комоде. И свечу зажги, мне свет нужен! Глотов бросился в темноте к комоду, но споткнулся обо что-то мягкое. Из кармана брошенной на пол гимнастёрки Воронова с чистым металлическим звоном вывалилось несколько золотых монет. Евстратий Николаевич опустился на корточки, подобрал один червонец и, прежде чем зажечь огонь, поднес его к умирающим углям. На золотом диске с профилем Николая II, прямо над годом чеканки, отчетливо виднелось маленькое, глубокое клеймо в виде скрещенных пушек — редкий штамп Земгора. Глотов поднял взгляд на бредившего поручика, посмотрел на потолок, откуда всё еще доносился пьяный хохот латышей Кондратьича, и внутри все похолодело. Прошлое не просто вернулось — оно пришло с наганом и золотом, заперев их в ловушке, откуда живыми выбираются редко. Пока Софья Александровна быстрыми, экономными движениями намыливала руки над фаянсовым тазом, Евстратий Николаевич сидел на краю кровати, сжимая в кулаке холодный червонец. Наверху, словно в насмешку над их тишиной, латыши затянули очередной куплет, и дубовые балки натужно заскрипели. — Соня, — негромко позвал Глотов, не отрывая взгляда от бледного, покрытого каплями лихорадочного пота лица Воронова, — ты понимаешь, кто лежит в нашей комнате? — Человек, Евстратий. Раненый, который без моей помощи до рассвета изойдет кровью. — Софья даже не обернулась. Она выловила из бурлящего на печурке кипятка дымящийся корнцанг и обернула его чистой марлей. — Придержи ему плечо, мне нужно осмотреть выходное отверстие. Если пуля застряла у кости, придется резать наживую. — Соня, постой. — Глотов поднялся и перехватил её за тонкое запястье. Кожа Софьи была мокрой и пахла дегтярным мылом. — Посмотри наверх. Над нами штыки Хохрякова. Если Кондратьич решит спуститься за сухими дровами или проверить, почему нам не спится, нас троих поставят к забору Окружного суда ещё до того, как взойдет солнце. Без всякого следствия. Без единой бумажки. Я не за себя боюсь, Соня. За тебя.
Софья медленно подняла на него взгляд. В нём не было слёз, там застыло то самое холодное, операционное спокойствие, с которым она принимала эшелоны раненых в Омске. — А под Молодечно, когда немцы накрывали вас тяжелыми чемоданами, ты тоже думал о праве и законах? В лазарете я перевязывала и пленных австрийцев, и заезжих бунтарей, и гвардейских капитанов. Мой долг — не пустить смерть за этот порог. А твой долг, Евстратий, раз уж ты назвался моим мужем перед Богом, — запереть эту дверь и сделать так, чтобы нас не услышали. Она повернулась к поручику и уверенным движением прижала к окровавленному плечу смоченную в крепкой марганцовке марлю. Воронов дернулся и глухо зарычал, но Софья навалилась сверху: — Держи его, Евстратий! Держи за здоровую руку и не дай закричать. Глотов сжал зубы. Окопное братство, пришедшее вместе с запахом крови поручика, и непреклонная воля жены не оставили выбора. Он бросил трость на пол, шагнул к кровати и придавил крупно вздрагивающее тело Воронова, моля Бога лишь об одном — чтобы латыши наверху запели свой следующий куплет как можно громче.
И наверху действительно грянули. Кондратьич выводил припев так, что дубовые балки потолка натужно вибрировали. Под этот спасительный рёв Воронов и выгнулся всем телом. Пальцы мёртвой хваткой впились в край матраса, лицо покрылось крупной ледяной росой, но крик застрял в горле, превратившись в глухой, страшный хрип. Концентрированный марганец неумолимо и беспощадно выжигал живую плоть. На секунду адская боль вырвала поручика из лихорадочного бреда. Воспалённые глаза широко открылись, взгляд осмысленно сфокусировался на Глотове и скользнул по писарскому сюртуку. Воронов шумно втянул воздух, и в глубине зрачков мелькнул прежний злой огонёк. — Николаич, — едва слышно прошелестел поручик, — прости, дружище, не было у меня иного выхода. Либо дохнуть в ваших снегах, либо к тебе с ветерком. Он сглотнул кровавую пену, попытался поймать уплывающее сознание, но лишь бессильно откинулся на подушку, провалившись в темноту. В каморке повисла тишина, нарушаемая только топотом латышских сапог да рваным дыханием раненого. — Пуля неглубоко сидела, — наконец произнесла Софья, откладывая инструмент, — повезло. Его надо спрятать хотя бы на несколько дней. — Куда? — так же шёпотом спросил Глотов. — Ты сама видишь, мы как в осаде. Минута текла за минутой. Воронов постанывал в унисон очередной заунывной песне, а Глотов с Софьей лихорадочно раздумывали, куда же им девать полумёртвого поручика царской армии. — В подвал, — выдохнули они разом, переглянувшись. — Латыши там всё давно обыскали, — горько улыбнулась Софья. — Все запасы Лукерьиных настоек подчистую выгребли, — подтвердил Глотов. — Туда они точно второй раз не полезут.
Окно тишины открылось лишь к трем часам пополуночи. Кондратьич, наконец, оборвал унылую песню на полуслове, и особняк погрузился в глухое оцепенение, нарушаемое лишь сытым храпом перепившихся брусничной настойкой стрелков. У Евстратия Николаевича и Софьи оставалось совсем немного времени до рассвета, а Воронов так и не пришел в сознание. Более того — у него, похоже, начинался лихорадочный бред. Софья задумалась, сдвинув брови, а потом решительно выдвинула ящик комода, где аккуратными стопочками лежали привезённые из Омска лекарства. — Последняя, — предупредила она, доставая ампулу. — Морфий усыпит его минимум до обеда, а там уж как повезет. Времени кипятить шприц уже не оставалось. Софья просто обожгла иглу над пламенем свечи, быстро перекрестилась и умелым, привычным движением всадила лекарство в здоровое плечо поручика.
Воронов, усыплённый госпитальной дозой морфия, теперь дышал ровно и глубоко, провалившись в спасительное беспамятство. Евстратий Николаевич и Софья Александровна остались один на один с вещами пришельца, которые в одночасье превратились в смертный приговор. На полу у кровати грудой лежало изодранное сукно, насквозь пропитанное ледяной водой Тюменского тракта. Глотов опустился на корточки, запустил пальцы в глубокий боковой карман, проверяя, не осталось ли там чего. Но внутри нащупал лишь пустые холщовые складки. Монеты Земгора уже лежали на кузнецовском блюдечке, тускло поблескивая в полумраке. — Под кровать её, — страшным шёпотом скомандовала Софья, — потом разберёмся, небо скоро начнет светлеть. Евстратий Николаевич насколько мог быстро запихал злосчастную одежду вниз и спустил клетчатое покрывало, оставшееся ещё от старой Лукерьи, до самых половиц. Воронов, даже раздетый до тельной рубахи, оставался неестественно, просто адски тяжёл. На помощь пришел старый лазаретный трюк Софьи. Подложив под обмякшее тело прочную простыню, они вдвоём, затаив дыхание, поволокли офицера к узкому зеву подпола. Глотов шёл первым, пятясь назад и намертво сжимая узлы ткани. Каждый скрип старых ступеней отзывался в сердце громом небесным.
В самом углу подвала, за рядами пустых бочек, где ещё пахло кислым духом прошлогодних мочёных яблок, Глотов нащупал секретную заделку. Батюшка его строился на века, а сам Евстратий Николаевич в бытность филёром усовершенствовал тайник. Стоило вытащить из стены два неприметных камня, как центральная секция поленницы мягко, на смазанных маслом петлях отходила в сторону. Там, в сухой и тёплой архивной каморке, куда выходило колено дымохода, Софья уже расстелила старый тюфяк. Сгрузив Воронова, Глотов спрятал принесённые сверху червонцы в угол под кирпич и задвинул потайные дрова. Пол вокруг он тщательно засыпал земляной трухой с опилками и замёл следы волочения старым голиком. Для латышей этот подвал по-прежнему оставался пустым, разграбленным дочиста местом. — Не задохнётся он там? — с сомнением спросила Софья. — Там печной воздуховод, — успокоил её муж, — и вентиляционные продухи с решётками от крыс. Отец в своё время специально архитектора из Екатеринбурга приглашал.
Наступившее утро встретило Большую Пятницкую улицу чудовищной распутицей и клейким, удушливым страхом. Глотов шагал на службу, изо всех сил сохраняя спокойствие, а бледная Софья Александровна с тёмными кругами у глаз шла чуть позади, крепко прижимая к груди медицинскую сумку.
Они не дошли до здания суда всего тридцать саженей, когда тишину Нижнего Посада разорвал пронзительный человеческий крик. Прямо у чугунной ограды Окружного суда толпа матросов в чёрных, измазанных мазутом бушлатах, прижала к стене пожилого чиновника. Глотов сразу узнал бедолагу — это был бывший письмоводитель судебного архива, тишайший Роман Иванович Воробьёв, который всю жизнь носил один и тот же поношенный партикулярный сюртук со споротыми пуговицами. Молодые присяжные поверенные, бойкие на язык, поговаривали, что Воробьёв слегка не в себе. А иначе чем было объяснить вечную, отсутствующую полуулыбку и ответы частенько невпопад? Письмоводитель всплескивал руками, ронял в грязное месиво из талой воды и конского навоза бумаги с царским орлом и испуганно лепетал: — Голубчики, помилуйте, да как же без ордера? Это же казённый архив, по закону не положено. Один из матросов — рослый, с заросшим щетиной подбородком и тяжёлым наганом, болтающимся на шнуре у самого колена, — даже не стал слушать. Он просто лениво вскинул короткую трёхлинейку и без лишних слов нажал на спуск. Сухой, хлёсткий выстрел ударил по барабанным перепонкам. Старик как-то нелепо, по-птичьи взмахнул руками и повалился лицом прямо в чёрную кашу под ногами. Листы мгновенно намокли, окрашиваясь расползающимися алыми пятнами. Матросы, не обращая внимания на застывших в отдалении редких прохожих, деловито принялись стягивать с покойника ещё крепкие кожаные сапоги. — Проходим, товарищи, проходим! — рявкнул один из патрульных. — Нечего тут глазеть. Контру шлёпнули с царскими бумажками.
Глотов почувствовал, как под воротником сюртука по спине покатился ледяной, липкий пот, а сердце заколотилось где-то у самого горла. Он крепче перехватил трость, опустил взгляд и, аккуратно обходя грязную лужу, в которой расплывалась кровь Воробьёва, ускорил шаг, увлекая за собой безмолвную, побелевшую как полотно Софью. Закон в Тобольске больше не носил судейскую мантию. Новая власть мерила право исключительно свинцом.
В рабочем кабинете, куда Глотов ввалился, едва переводя дыхание, его ждал ещё больший кошмар. По-хозяйски положив ногу на ногу, в кресле Серебряного сидел человек, при виде которого у Евстратия Николаевича внутри всё окончательно оборвалось. Это был сам Павел Данилович Хохряков. Он развалился на массивном сиденье, подминая под себя всё пространство. Хохряков был широк в кости, плотен, с тяжёлым, квадратным лицом балтийского матроса, привыкшего к солёным ветрам и жёсткой корабельной дисциплине. Из-под чёрных, густых, сросшихся на переносице бровей смотрели маленькие, абсолютно круглые глаза волка — тёмные, немигающие, налитые той опасной уверенностью, какая бывает у хищника, почуявшего безграничную власть над жертвой. На крупном подбородке синела упрямая, жёсткая щетина, а губы, кривившиеся в ухмылке, казались слишком тонкими для столь массивного лица. Одет он был с тем особым, вызывающим революционным шиком, который весной восемнадцатого внушал обывателям слепой ужас. На широких плечах безупречно сидел скроенный из мягкой заграничной кожи чёрный френч, явно реквизированный из гардероба какого-нибудь петроградского морского офицера высшего звена. Кожа была распахнута, и виднелась застиранная до серости тельняшка, плотно обтянувшая мощную грудь. . На широком кавалерийском ремне с тяжёлой латунной пряжкой, откуда ножом был грубо соскоблен двуглавый орёл, висела закрытая кобура из толстой чепрачной кожи, а само оружие лежало прямо на столе. Это был длинный, воронёный артиллерийский «Люгер» — знаменитый пистолет системы «Парабеллум» с удлинённым стволом и пристегнутым дисковым магазином на тридцать два патрона, похожим на улитку. Рядом, испуганно переминаясь с ноги на ногу, стоял Порфирий Антонович. От былой его гордости не осталось и следа: он замер, вжав голову в плечи, и взволнованно мял в руках чёрную папаху. Хохряков медленно повернул нахмуренное лицо к вошедшему Глотову. Взгляд балтийца скользнул по старому сюртуку, задержался на трости с литым орлиным набалдашником и плотно пригвоздил Евстратия Николаевича к порогу. — А-а, — разухабисто протянул Хохряков, и на губах расцвела тяжёлая, не обещающая ничего хорошего ухмылка, — вот и наш каллиграф пожаловал. Гражданин Глотов, кажется? Садись давай, писарь, дело к тебе есть государственной важности. Будем, значит, твоим барским почерком новые порядки в Тобольске заводить. Порфирий тут за тебя божился, что ты парень тихий, вот сейчас и проверим, насколько ты советской власти предан. И пока Глотов аккуратно, стараясь сильно не хромать, пробирался к освободившемуся рабочему столу, Хохряков порывисто вскочил, резким движением поправил латунную пряжку и принялся мерить кабинет широкими шагами.
— Печатаем новый декрет, — громогласно объявил он, — о смене власти в округе и изъятии излишков овса у неблагонадёжных слоёв населения. Евстратий Николаевич послушно заправил в «Ундервуд» чистый лист и приготовился слушать слова товарища матроса. Через десяток минут пишущая машинка выплюнула каретку. Текст приказа махом переворачивал с ног на голову то зыбкое спокойствие, в котором до сего дня прожила чета Глотовых.
ПРИКАЗ № 19 Тобольского Военно-Революционного Комитета. Апреля 14 дня 1918 года. Ввиду проявленной местным Исполкомом преступной мягкотелости и потворства кулацкому элементу, каковые ведут к прямой угрозе снабжению доблестной Красной Гвардии, силами Омского сводного отряда вся полнота власти в Тобольском округе отныне переходит к Военно-Революционному Комитету под председательством товарища П. Д. Хохрякова. Бывшему председателю Исполкома Порфирию Антоновичу Бурлакову сдать дела и все казённые печати сего же числа под страхом немедленного ареста за саботаж. Для обеспечения конного дивизиона товарища Хохрякова приказываю объявить полную и беспощадную реквизицию овса, ячменя и сена у всех неблагонадёжных слоёв населения Нижнего Посада. Всякий, кто утаит хотя бы один фунт фуража от нужд революционной армии, объявляется врагом Трудового Народа и подлежит преданию суду Чрезвычайного Ревтрибунала по законам военного времени. Контроль за изъятием возложить на матросские продотряды. — Ну, что, настучал? — Хохряков обернулся и навис над столом Глотова. — А теперь давай подпись сюда, и печать тащи. Порфирий, слыхал? Свободен ты, Антоныч. Доруководился. Шабаш. Глотов вмиг лишался хоть и слабого, но всё ж таки поручительства прежней администрации. Евстратий Николаевич сглотнул мгновенно выросший в горле ком и через силу улыбнулся одними кончиками губ. — Не боись, буржуйчик, — оглушительно расхохотался Хохряков, заметив его заминку, — новая власть не обидит. Мы за мир и справедливость.
Глотов едва досидел до конца рабочего дня. Едва ходики на стене пробили пять пополудни, он сорвался с места и как мог быстрее поспешил к родному порогу. По счастью, там его уже ждала взволнованная супруга. Цесаревичу после укола анальгетика, который где-то раздобыл Боткин, стало легче, и несчастный царственный ребёнок тревожно уснул, разметавшись на подушках, а помощницу лейб-медик великодушно отпустил с обеда. На удивление, сегодня наверху было тихо. Софья рассказала мужу, что Хохряков прибежал вскоре после того, как она вернулась в каморку, сразу начал командовать, а потом все ушли — то ли у кого-то что-то реквизировать, то ли кого-то расстреливать. Остался лишь часовой у крыльца, но его женщина напоила чаем с мятой, и сейчас конвоир мирно дремал, опершись на винтовку. В жестяную кружку Софья налила чистой воды, в миску положила несколько холодных варёных картофелин, и супруги, озираясь, словно заговорщики, спустились в подвал. Больше всего Глотов боялся вместо живого поручика обнаружить в заделке труп. Не потому, что ему было очень жаль бравого Воронова, а потому, что мертвое тело надо было куда-то прятать. Но поручик встретил их в сознании — злой и отчаянный. Придя в себя в тёмной, глухой каморке, он поначалу подумал, что умер. Но на улице ржали лошади, доносились чужие голоса, и пахло вокруг очень по-живому. — Николаич, — прохрипел поручик, жадно напившись воды, пока Софья деловито осматривала рану. — Я был уверен, что ты мне привиделся в бреду. Но через решётку продуха разглядел название Суда и понял, что всё-таки добрался. А после, когда Софья меняла повязку, Воронов начал рассказывать…
*** Смерть на Дону В Новочеркасск поручик со своими всадниками пробился к самому декабрю семнадцатого. Сквозь замерзающую, горящую страну они прорывались в родные степи с одной мыслью: там уцелела прежняя, настоящая Россия. Но старый атаман Каледин метался как проклятый, пытаясь поднять уставшее от войны казачество против красных отрядов, накатывающих из Ростова сплошной лавиной. Дон словно оглох. Молодые фронтовики воевать не желали. Большевистские агитаторы сулили им простую и сытую жизнь — землю жирную да баб помоложе, и казачье воинство враз поплыло. Против тридцати тысяч красных штыков, ведомых безжалостным Сиверсом, поднялась лишь горстка отчаянных самоубийц: всего тысячи две офицеров, безусых юнкеров, да гимназистов со всей распадающейся Империи. Развязка наступила двадцать девятого января. Накануне в штаб прискакал взмыленный вестовой из летучего отряда с известием о том, что полки бросили позиции, оголили правый фланг и вовсю братаются на станциях с матроснёй. Каледин собрал срочное заседание правительства. Посмотрел на гражданских пустомелей, на бесполезные теперь штабные карты, тихо вздохнул и сказал: — Господа, защищать Новочеркасск больше некому. Мы потеряли Россию. Он ушел в кабинет, и секунду спустя Воронов услышал, как за стеной сухо и коротко грохнуло. Они с хорунжим вышибли дверь. Атаман лежал на кушетке, а по сукну казачьего мундира лениво расплывалось жирное черное пятно.
После этого белая гвардия Корнилова ушла в заснеженные степи, в Ледяной поход, а Воронову штабные сунули в руки сидор, набитый золотыми червонцами, и приказ пробираться в Омск. Там полковник Гришин-Алмазов уже тайно формировал мощное офицерское подполье, которому позарез нужны были деньги на оружие и провиант. Вместе с поручиком пошел хорунжий Фёдор Черных, знакомый Глотову по тому же Молодечно. Они скинули форму, натянули потрёпанные солдатские шинели и назвались дезертирами, которых в России по тем временам было больше, чем верстовых столбов. До Тюмени добирались хоть и долго, зато без особых приключений — беглыми солдатами тогда никого было не удивить. Ад начался на тюменском вокзале. Сквозь заиндевевшие окна теплушки Воронов разглядел заслоны ЧК: кожаные куртки, маузеры в колодках и каменные лица. Обыскивали жёстко, выворачивая карманы и вытряхивая баулы. Черных дёрнул Воронова за рукав и потащил в темноту тамбура: — Ваше благородие, в Омск поездом соваться — верная погибель. У меня на окраине, у лесных складов, кум живет. Он нам подводы исхлопочет, мы степью и проскочим. И тогда Воронов совершил едва ли не главную ошибку в жизни: он поверил тому, кто на одном с ним бруствере расстреливал шеренги кайзеровских штурмовых отрядов. Они пробирались по заваленным грязным снегом закоулкам, скрываясь от бдительных патрулей. Лесопилка встретила их зловещей тишиной заброшенного тупика. Никаким кумом здесь даже не пахло — лишь пустые дощатые бараки с кусками гниющего дерева по углам.
Спасла Воронова чистая удача. Он уже заносил ногу над замёрзшей лужей, как вдруг уловил в зеркальном льду зыбкую тень. Инстинкт заставил дёрнуться вбок за долю секунды до того, как тишину расколол выстрел сзади. Пуля обожгла плечо, а в глазах поручика на мгновение вспыхнуло багровое пламя. Воронов упал на колено, хватая ртом ледяной воздух. Резко развернулся. Хорунжий с искажённым от испуга лицом уже целился во второй раз, чтобы уж наверняка, наповал. Того, с кем плечо к плечу расстреливал серошинельников в касках-рогачах. Потому что всем хочется земли побольше да баб помоложе. — Ах ты, нехороший человек, — прохрипел Воронов, вытаскивая наган из кармана. Короткий, хлёсткий грохот оглушил лесопилку. Свинец ударил хорунжего точно посередине крутого лба. Черных даже не вскрикнул, он просто тяжело, словно мешок с мукой, рухнул навзничь. Воронов постоял над ним минуту, качаясь от слабости, сплюнул кровью в снег и побрёл в темноту. Поручик понимал, что обратно в Тюмень ему нельзя. На вокзале — ЧК, повсюду патрули, а кровь уже заливала гимнастёрку, и сукно на холоде становилось колом. Кое-как он дополз до Ямской слободы. Нашёл там извозчика — угрюмого мужика с заросшей до бровей бородой и маленькими, колючими пуговицами глаз. Вытащил два тяжёлых золотых червонца и сунул в жёсткую ладонь: — В Тобольск гони без оглядки, по тракту. Живым довезёшь — добавлю столько же. И тряпку дай, рану перевязать. На дно тарантаса полетели охапки старого сена. Извозчик укрыл Воронова колючей рогожей, завалил сверху каким-то рваньём, хлыст свистнул в морозном воздухе, и кони рванули с места.
Двое чёрных суток тарантас мотало и подбрасывало на глубоких ухабах Тобольского тракта. Каждый удар на замёрзшей колее отзывался в спине невыносимой болью. Гимнастёрка насквозь пропиталась кровью, став тяжёлой и влажной. Поручик то проваливался в бред, где ему виделся Каледин с чёрным пятном на мундире, то приходил в себя от ледяного ветра. В живых его держала лишь лютая злость. На окраину Нижнего Посада они прибыли глубокой ночью. Воронов отдал обещанные червонцы, опасаясь, как бы лихой извозчик не шарахнул его тяжёлым хлыстом по голове. Но молчаливый мужик лишь вырвал золото из пальцев офицера, резко развернул лошадей и с ходу припустил обратно в Тюмень, растворяясь в темноте. Поручик остался один. Опираясь на здоровую руку, он буквально пополз по тобольской улице, твёрдо держа в памяти ориентир: Большая Пятницкая, дом напротив суда.
***
Силы у Воронова, пока Софья обрабатывала рану, а сам поручик хрипло рассказывал, кончились окончательно. Он опять погрузился в беспамятство. Глотовы поспешно устроили его в заделке, задвинули поленницу и изо всех сил поспешили наверх, опасаясь, как бы вернувшиеся с погромов стрелки не вздумали наведаться к ним просто так, от нечего делать. Оставшуюся часть ночи Софья Александровна занималась вороновской шинелью. Она растормошила подкладку, рассовала червонцы по глухим углам каморки, а саму окровавленную одежду без жалости искромсала ножницами.
— Сожжём частями в печи, чтобы наверху не заметили дыма, — прошептала она мужу. На рассвете, наскоро разделив по паре холодных картофелин и сделав по глотку травяного чая, они разошлись. Софья Александровна поспешила к воротам Дома Свободы, а Евстратий Николаевич, стараясь не выдавать страха, поднялся по парадной лестнице Окружного суда и привычно сел за рабочий стол. Около полудня во Дворце Закона началось непонятное, пугающее шевеление. Глотов как раз правил очередной безграмотный циркуляр, когда дверь канцелярии распахнулась, и внутрь ворвался взъерошенный Хохряков. Председатель ВРК лихорадочно заметался из угла в угол, на секунду замер у стола Глотова, строго смерив его взглядом, а затем с каким-то заискивающим, совершенно не шедшим ему подобострастием бросился во двор. . За стеной послышались топот латышских сапог, звяканье затворов и чей-то крик: — Из ВЦИК едет чрезвычайный уполномоченный с проверкой! Вот-вот прибудет! Евстратий Николаевич медленно поднялся, подошёл к широкому арочному окну канцелярии и прижался лбом к прохладному стеклу. Прямо у чугунной казённой ограды суда, взрывая колёсами глубокие чёрные лужи весенней распутицы, затормозил огромный открытый автомобиль — мощный реквизированный «Руссо-Балт» серо-стального цвета. Рёв мотора смолк, перейдя в свистящее шипение закипающего радиатора. С заднего сиденья в тобольскую грязь ступил высокий мужчина в длинном кожаном плаще, сплошь покрытом серой дорожной пылью и жирными брызгами Тюменского тракта. Он брезгливо отряхнулся от налипшей слякоти и поправил сползающую с плеча полевую сумку. Прибывший поднял голову и обвёл фасад Дворца Закона немигающим взглядом. Глотов отпрянул назад и прижался спиной к стене: с улицы, почти в упор, на него смотрели холодные, внимательные глаза Андрея Ипатьевича Ковригина. Против безграмотной матросни у Глотова ещё были какие-то шансы. Но Ковригин… Ковригин был безупречной машиной контрразведки, для которой революция стала новой религией. Он приехал брать своё и не пощадит ни старую дружбу, ни фронтовое братство, если наткнётся на след, и Глотов знал это как никто. А дома, в каморке на Пятницкой, по углам были припрятаны царские червонцы, в печурке ждали своего часа окровавленные обрезки сукна, а в подвале тяжело дышал раненый поручик Воронов. Капкан захлопывался.
Это сообщение отредактировал Ятаган - 10 сен 2026 в 09:09
Прошу прощения, слово поручика "г н и д а" было заменено на "нехороший человек". А я поздно обнаружила автозамену. Капец... И как сейчас писать романы?
Это сообщение отредактировал Ятаган - 10 сен 2026 в 10:15
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com