Гениальный Конструктор/Как тесен мир/ККК - 32

1. Так и живём.




В одном уездном городке неспешно протекала жизнь. Уездный – это тот, из которого уехали или собираются ухать. Этакий АнтиОмск. Однако большинство не собирается никуда уезжать; один постоянно прощается, но не уезжает, хотя провожают и посылают его регулярно.

В этом удивительном городке проживают совершенно разные личности. По одной стороне улицы может проехать автомобиль, из которого будет звучать Metallica Eye of Beholder, что само по себе удивительно - даже в мегаполисах обычно слушают две затертые до дыр баллады от Джеймса Хетфилда и ко. По другой стороне может проехать велосипедист, придерживая магнитофон одной рукой на плече, из которого может играть что-то невнятное, типа: - « Комбат, батяня, батяня вомбат». Также по этой же улице может пройти лошадка с рыжей гривой, которая весьма охоча до людской речи, хорошо понимающая русский язык. Когда она слышит красивый речевой оборот, то одобрительно качает головой; когда слышит безграмотную речь и англицизмы то морщится, как от зубной боли; от смешной шутки может и взоржать. А иной раз и зебра может пройтись по дороге, с летающими вокруг неё пчёлами и осами, подгоняемые шершнями.

Очень много грамотных людей, уважающих родной язык. Романтизм, натурализм, соцреализм, документализм, фантастика им не чужды. Абстракция- своеобразное слово, тут из детских кубиков с буквами Ж.О.П.А могут выложить слово «Вечность». Даже латинский язык – не пустой звук: Femina in vino-non curator vagina.

Ну а про писателей поговорить- хлебом не корми:
— На небе только и разговоров, что о Гоголе. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, который недавно был рукописью, как он тает в камине, рассыпаясь на отдельные вспыхивающие страницы. И еле видимый свет от дотлевающих кусков бумаги с чернильными буквами, словно от свечи, горит где-то в глубине…

Нравы в городке довольно свободные, порнуха не в запрете. Хотя давеча один эмпирический рифмоплёт состряпал весьма еротишный опус, так ему тут же напихали вареников по самое не балуй. И поделом, ибо нечего. Любитель столбиков, ха-ха, отхватил от столбофилов. Наверняка писал ярко, в пьяном угаре, но по трезвому прочтению яркость куда-то улетучилась. Ну а в целом нравы свободные.

На улице Весенней, которая раньше называлась Греческая, в конце, в самом-самом конце стоит дом, который почему-то называется дом «11 июня». Постоялец славен тем, что временами транслирует люду тексты из параллельной вселенной, выдавая их за свои, аки ведьма средневековая, хотя своих слов при этом совсем и нет. Какая уж тут ведьма, максимум- участник шоу экстрасенсов за номером 1764…

В одном из домов проживает старый сумасшедший дед. Он был старый, сумасшедший и дед, поэтому так и называл себя - старый сумасшедший дед. Весьма креативный. Хотя чего ещё можно ожидать от старого сумасшедшего деда?

Многие в городке придерживаются здорового образа жизни, у них табак не в почете. Самосад- мутная тема, фальшивая, много ненастоящего. Как вдохнешь- так в дымном угаре на тебя может броситься зубастое аморфное нечто! Можно было бы это всё зарифмовать, но увы, не моё.

Поэтому жители городка предпочитают натуральный продукт, синтетический продукт подвергается острастке и порицанию, так ему и надо. Еда должна быть от души, настоящей, душевной, живой.
Из самых корявеньких яблочек получается самое душистое варенье


Местный блюститель нравов, большой поклонник «Звездных войн» отождествляет себя с Оби Ван Кеноби. Правда не понимаю, почему именно Обь, а не Бия и Катунь, к примеру. Занимается охотой на ведьм, но пока только попадаются нерадивые студенты и завсегдатаи дешевого юморного шоу. Хотя однажды попался один атеист, который каялся, чудеса.
С ведьмами не очень, а вот вампиры и драконы присутствуют, даже самогон разговаривает и ведет беседы с мудрым незирохом. Вампир, кстати, не из Трансильвании, а вполне себе местный, о чем сам и заявляет.
Флора и фауна представлены рыжим простым котом, которого так и зовут- Простачок и галлюциногенными грибами. Грибы, выделяя псилоцибин начинают задавать вопросы космического масштаба, например как увязать тесность мира и сосцы…
Кот хоть и не Бегемот, но к нему заходит Фагот с замечанием: чтобы пить водку, необходимо мужество. А так они-с обычно предлагают дамам чистый спирт.


А вот и наш главный сегодняшний герой- Аркадий. Он знаменит тем, что крайне высокого мнения о себе, любимом и чрезмерно низкого мнения обо всех, кто не согласен с его точкой зрения о нём самом.
Из-за своей необычной, подпрыгивающей походки и своеобразной манеры отрывисто говорить (похоже на чик-чирик), он смахивал на воробья; поэтому его называли «Аркашка- чиркашка», либо сокращали до гордого прозвища Чиркаш. А после случая, о котором жители городка гудели неделю - кто же в пьяном угаре сломал забор Прасковье Никитичне?- Знамо, чиркашина работа - его стали звать Чиркашин. Некоторые даже думали, что это его реальная фамилия. Мда.
Ему не хватало внимания со стороны окружающих.
Любимым занятием Чиркашина помимо(слитно) подглядывания через забор к соседям, кидаться в них навозом. Правда, его очень злило, что мерзкие соседи не обращают внимания на навязчивого вуайериста, а подкинутый навоз используют по назначению - удобряют грядки на своем трехполье. Посему его мозг лихорадочно трудился и выдавал различные версии, как же лучше напакостить соседям, однако ничего подходящего не приходило.
И вот, однажды летом его осенило - катапульта! Гениальному конструктору пришла гениальная идея! Он читал исторические книжки с картинками и знал, что были такие орудия в стародавние времена. Это то, чего он так долго ждал. Руками много навоза не накидаешь, а тут техника, совсем другое дело. Очень возрадовался своему озарению и начал прикидывать, как это всё организовать.
Он был очень начитанным и грамотным, но всё же гуманитарием. Максимум, что он смог придумать - это положить лицо неопределенной национальности на бок, на него сверху доску, в меру длинную и широкую, очень похоже на детские качели. Образец изделия №К естественно был ориентирован в сторону ненавистных соседей. На дальний от соседского забора край доски, который возлежал на земле, поставлялся заряд навоза; другой край доски, приподнятый вверх, был предназначен для самого Чиркашина, который с разбега должен был прыгать на этот конец доски и приводить в действие шайтан-механизм для запуска заряда в столь желаемую цель.
Чиркашин был очень доволен своей идеей и своей гениальностью.

Вечерело.
Дождавшись, чтобы соседи все были дома, Чиркашин начал полевые испытания.
Подготовил множество зарядов различных форм и веса, что, по его мнению, должно выражать разные типы снарядов- бронебойные, фугасные, может даже зажигательные, если получится поджечь. Расчертил себе дорожку для разбега, написал там «Старт» и подготовил стартовые колодки, не хватало только стартового пистолета.
Надев майку-алкоголичку и чистые старые спортивные трусы, он начал своё грязное дело.
Достигается упражнением.
Разбег-толчок- прыжок-запуск, разбег-толчок- прыжок-запуск, разбег-толчок- прыжок-запуск…

Всё же гуманитарный склад ума оказался больше складом. Ему постоянно чего-то не хватало: то неверно оценил вес заряда, то неправильно выставил плечо на катапульте, то ошибка в расчетах силы прыжка для запуска - и заряд, который должен был взлетать под углом около 45 градусов и лететь куда задумано, запускался совсем под другим углом, около 85 градусов и попадал в самого Чиркашина, который после дюжины запусков оказался весь в навозе, чего он явно не ожидал и находился в прострации от непонимания, почему орудие работает не так, как надо.
Из прострации его вывел заразительный смех поганых соседей. Соседи теперь сами прильнули к забору и получали огромное удовольствие от просмотра, где ещё такое увидишь? Наперебой давали рекомендации, соревнуясь между собой, чей совет будет смешней и дружно смеялись над всеми предложениями. Ему предлагали для этого сериала стрелять мороженым навозом и устроить пургу. Предположили, что Чиркашин канделябром рисовал на кульмане биссектрису, но получился катехизис. После одного из комментариев Per rectum ad astra соседи просто повалились от смеха, а Чиркашин покраснел от злости, стал грозить кулаком и кричать, что они его еще не знают, но они его обязательно узнают, он им ещё покажет, подлецам…
Если хочется большого и чистого, пойдите в зоопарк и попроситесь вымыть слона. Если хочется маленького и вонючего - просто посмотрите на смрадного гения.
Так и живём.


Участие ИИ - 0%

2. Верная жена





- Ты опять накрасила ногти этим ярким лаком? – глаза Ахмада сверкали, искры из них как будто хотели поджечь монобровь, сурово свесившую свои особо длинные отростки над переносицей и веками.
Он наклонился близко-близко к ней, и, дыхнув какой-то непонятной гадостью ей в лицо (наверное, новый снюс), со зловещей доверительностью произнес:
– Кого ты ждешь? Мужика? Через балкон к тебе залезет, да? Или через окно?
Тяжелый кулак, обильно покрытый черными жесткими волосами, стукнул по столу, и крепкая столешница в очередной раз застонала, но выдержала.
«Сначала он проломит стол, а потом – мой череп», - эта мысль пронеслась в голове Амалии отчетливо, как никогда.

А как все начиналось! Ну как красиво все начиналось! Волшебно ж, мать его, начиналось! Ахмад напоминал восточного принца то ли из какого-то диснеевского мультика, то ли из «Великолепного века». Щедрый, веселый, с брутальной чертовщинкой и пронзительными карими глазами. А как он ухаживал! Ну как он ухаживал! Эти стихи с признаниями, эти цветы, эти ночные поездки на машине через весь город – с шумным бибиканием, выстрелами и криками про вечную любовь. Мама и подруги предупреждали ее, некоторые знакомые презрительно косились и называли оскорбительным словом на букву Ч, но разве она их слушала! Ахмад – не такой, у них все будет иначе. Иногда, конечно, повышает голос или ревнует – но это от восточного темперамента. А эти все… пусть завидуют молча ее восточной сказке.

Сказка кончилась, как только из статуса девушки она перешла в статус сожительницы, или, как модно сейчас говорить, гражданской жены. Признания заменились приказами, а приходил Ахмад теперь не с цветами, а с толпой друзей. Надо было бегать вокруг них, подавать им еду, в разговоры не вступать, а потом, когда они изволят разойтись по домам (обычно – очень поздно), мыть гору посуды и драить полы от плевков снюса, который так любили Ахмад и вся его восточная компания.
Но друзья и снюс оказались даже не цветочками, а бутончиками, которые распустились в страшную, абсурдную и дикую ревность. Сначала ревность выглядела как забота о приличиях: это не носи, то не надевай – слишком коротко, или ярко, или обтягивает, или открыто, или черт знает как, но не так. Не используй косметику – мы теперь вместе, тебе некого завлекать. Или есть кого? – с этим вопросом Ахмад обязательно нависал над ней, касаясь щетиной ее щеки, что почему-то очень пугало.

Дальше – больше. Супруг приказал (именно приказал) ей уволиться и запрещал куда-нибудь выходить без его сопровождения, потом выходить из дома вообще. Все попытки поговорить заканчивались скандалами: он крушил мебель, пинал стены и пару раз – саму Амалию. Это было страшно и обидно - она и в мыслях не имела изменять любимому.
Но тот, казалось, все больше сходил с ума. Он отобрал у нее телефон, не разрешал видеться с подругами, а с мамой и сестрой – только в его присутствии. И вот сегодня новый виток: сидя дома, она решила накрасить ногти, всего лишь накрасить ногти – и вот результат. Что же будет потом?

Первая мысль – надо бежать. Но куда? В однушку к матери и сестре, к насмешкам соседей - вот, теть Валя из тридцать второй явно ждет материала для сплетен. Нет уж, она будет жить с Ахмадом, в этой красивой съемной двушке, пока не придумает, куда и как ей уйти. Но так существовать невозможно! Этот душащий контроль, снюсы с друзьями и друзья со снюсами, скандалы и подозрения на пустом месте. Обидные подозрения! Вот что: если он ее жизнь превращает в пытку ревностью, то пусть хотя бы не зря. Надо изменить. Отомстить. И пусть его красивая брюнетистая голова с орлиным профилем украсится ветвистыми рогами, как у этого… козлотура или кто там у них водится.
Но как можно изменить, если он никуда не разрешает ей выходить? Может, хотя бы в подъезд выскочить и там по-быстрому... да хоть с кем. Лишь бы отомстить! Ладно, теперь у нее есть цель, и она ее достигнет!

Все эти мысли пронеслись в голове Амалии, пока сожитель грозно дышал, нависая над ее маленьким худеньким телом. Она выскользнула из-под его разгоряченной туши и пошла в туалет. Но не плакать, как всегда, нет. Обдумывать план мести.
Унитаз теперь казался ей, действительно, белым другом – единственным, кто узнает ее тайну, у них будет заговор против ее загорелого ревнивца.

Закрыв за собой дверь туалета, на наружной стороне которой зачем-то висела какая-то фетва (фетвы висели почти везде), Амалия услышала легкое постукивание по трубам. Оно было и раньше, но не привлекало внимания, а теперь показалось, что это как будто знак или шифр, повторенный несколько раз и обращенный именно к ней. И она слегка постучала в ответ. Чувство ритма у нее было врожденным и память на звуки хорошая – не зря училась в музыкалке целых два года, поэтому ответила она так же, как услышала: три коротких, потом еще короткий, длинный, короткий, длинный, три коротких ( ... . -.- ...). Отстучав таким образом, она улыбнулась и села на белого друга. И тут внизу, где плескалась вода, она почувствовала непонятное шевеление. Словно какой-то юркий зверь пробивался к ней через канализацию. Она немного привстала и увидела, как оттуда, словно мини-кракен, вылез самый настоящий мужской член. Без сомнения, это было не что иное, а именно он. «Как так, - удивилась Амалия, - наверное, у соседа снизу очень длинный, вот он позвал меня по трубам, я ответила, и теперь…» Она протянула руку и слегка, с опаской, словно боясь спугнуть, погладила упругую розовую головку. Это была самая настоящая головка самого настоящего мужского члена! Вот и решился вопрос, как отомстить Ахмату! Победно улыбнувшись, она подняла юбку выше (эту дурацкую длинную домашнюю юбку) и с силой села на «кракена», а потом резко сжала бедра. О, она проявила все свои способности «наездницы», а адреналин от того, что Ахмад может что-нибудь заподозрить, делал ее удовольствие еще острее. Она закусила рукав кофты (этой дурацкой длинной кофты), чтобы не было слышно ее довольных стонов. Когда все кончилось, она тщательно вытерлась туалетной бумагой, которую спрятала в складки юбки – потом незаметно завернет в газету и выкинет в ведро на кухне, а то кто этого Ахмада знает, вдруг начнет проверять содержимое ведра в туалете!

Она вышла из санузла радостная и спокойная и, едва сдержав ехидную улыбку, посмотрела на Ахмада, который уже успокоился после приступа ревности и смотрел в ее сторону немного виновато. Амалии было все равно. Месть состоялась.

Женщина решила полежать и обдумать произошедшее в маленькой комнате. Там не было люстры, а на ее месте на потолке зияла большая дыра. Она уже давно просила Ахмада решить этот вопрос, но тот не особо шевелился. Это комната была как бы Амалии, а зачем он будет думать о женском комфорте? «Это было чудесно, - подумала женщина, -надо будет как-нибудь повторить. Какой там шифр? Три коротких, короткий, длинный, короткий, длинный, три коротких?» И она, тренируя мышечную память, тихонечко постучала по трубе. Иуслышала ответный стук! Удивилась, постучала еще, стук повторился, и через пару минут в отверстии, где должна была быть люстра, показался мужской член. «Наверное, у соседа сверху тоже очень длинный!» - радостно подумала Амалия и пододвинула стремянку к центру комнаты. Она знала, что делать, это она умела, Ахмад и те, кто были до него, всегда были довольны. С трепетом во всем теле взобралась на стремянку и прикоснулась к гостю губами… Когда тот благодарно извергся в ответ на ее старания, она, вытирая лицо, быстро спустилась со стремянки и поставила ее на место. Это было волшебно! За сегодня она дважды наставила рога своему ревнивцу, а он даже не заподозрил. И не заподозрит, идиот носатый! Ха!

С тех пор в их семье появилось какое-то подобие гармонии. Она больше не боялась сцен ревности, перестала оправдываться, просто после вспышек и криков спокойно шла в туалет. Ахмад, наивный, думал, что она там плачет, и эта мысль грела его извращенное чувство мужского достоинства. Но Амалия стучала по трубе особым шифром и с большим энтузиазмом наставляла неблаговерному рога. А потом шла в комнату без люстры, снова стучала по трубе, и рога становились еще ветвистее!

Участие ИИ – 0%

3. Больно

Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет.

... А мы всегда этот портвейн у местных брали, прикинь? У них перегонные аппараты с баклагами прямо в поле стояли, у виноградников. Такую чистую спиртуху мало где найти, понимашь? Вставляет не по-детски, аж небо в алмазах…

Я медленно выплывал из сна, в котором били хвостами рыбы в прозрачном роднике. И солнце прыгало такими мелкими кусачими зеркальцами, отражаясь в пузырьках воды на поверхности. Где это я?
Стук-стук. Поезд? Колёса тарахтят на стыках рельс, внизу брякают тарелками – или рюмками? – соседи, переговариваясь и посмеиваясь.
Я куда-то еду. Проснуться, проснуться, проснуться…

… Короче, перебухались мы на совесть, Игорян, не поверишь. Даже на вызовы прапора по рации не отвечали… Пока он сам к нам не нагрянул, в пять утра! И отымел нас по полной, гы-ы-ы…

Да что здесь происходит, блин?! Я попытался приподняться, путаясь в накинутой на голову простыне (?) и тут вдруг…
Вдруг поезд тряхнуло, запели-заскрипели тормозные колодки, завыла сирена. И я грохнулся со своей верхней полки вниз, на головы сидящих на нижних полках. Но почему-то не ударился жёстко, а нырнул в холодную воду, к рыбам, которые испуганно порскнули в разные стороны, пытаясь уйти от моего бьющегося тела. Холод и темнота…
Рыбы, рыбы… Рыбалка? Я ехал на рыбалку? Один?


- Эй, вы меня слышите? Вам надо проснуться.

Вокруг царила темнота, плотная, могильно-склепная. Я силился открыть глаза, чтобы понять, где нахожусь, но веки словно залило жидким цементом.
Черноту пытался разбить женский голос, звонкий, как колокольчик. Голос дрожал и трясся, вырывая меня из-под теплого покрывала и вдруг перешёл на визг. Как будто острое лезвие вонзилось в голову и погружалось глубже… глубже… Тональность визга изменилась, он превратился в гудение. Молния сверкнула перед закрытыми глазами, и я понял, что это не визг, а боль.
Там, в глубине черепной коробки разгорался огонь, а вокруг столба пламени толпились чёрные фигуры, размахивая… Крыльями? Плащами? Мечами?

- Воды… потушите… Прогоните их, прогоните…
Я не понимал, слышит кто-нибудь мои просьбы или нет. Шептал ли или кричал в голос. Еще раз сверкнуло внутри меня, взорвалось и разбрызгалось стеклянными шариками… и погасло. Я отключился.


«…Пошел котик во лесок – принес котик поясок,
А ребятушки отняли, да и Коленьке отдали…»

Поющий голос журчал и струился, разгоняя темноту, но мне почему-то было страшно открывать глаза.
- Коль, надо проснуться.
- Ба, - прошептал я, улыбаясь, почти не разжимая пересохших губ. – Ты здесь? Правда, ты со мной?
- Конечно, с тобой. Я всегда с тобой. Давай, вставай, а то пенок в молоко накидаю.
Она ворчала, а в меня медленно вползало солнце. Гудение слышалось где-то отдаленно, тихо, словно урчал включенный кондиционер. Но краем внутреннего глаза, на периферии, я видел черные фигуры в плащах-палатках, которые покачивались и дрожали, расплываясь.

…Пошел котик на торжок – принес котик пирожок,
А ребята отняли, да и Коленьке отдали, - мурлыкала Ба песенку, которую я не слышал… сколько лет я её не слышал?
Что-то звякало в отдалении, пахло сеном и молоком, хлопали крыльями птицы, ме-ме-кали козы.

- Ба, где мы?
- Мы здесь. Где тебе не больно. Мир слишком тесен для всех, мальчик мой.
- Я люблю тебя, Ба. Можно, я приеду?
- Приедешь, конечно. Просыпайся. К-шш, безголовые, - шикнула бабушка на черных. Они растворялись седой дымкой, повизгивая, обмениваясь меж собой непонятной для меня информацией. От них разило холодом и тоской… необъятной тоской.
Ба гладила меня по голове, и боль – этот невыносимый скрип, перемежаемый гудением - уходила.


- Надо было в областную отправлять, Виктор Анатольевич, - сбивчивый шёпот. Что-то он мне напоминает, шёпот этот.
- Какая областная, Вера? Вертолётом, что ли? Погоду видела за окном? Деревья ветром сносит. До утра дотянуть его надо. А там в профильную… Если повезёт. Если вывезет.
Ослепительный свет выжигает глаза. Надо мной склоняются фигуры. Но не в чёрном, слава Богу. Белые пятна лиц, без носа и рта. Ааа, маски.
Фигура, что выше, копается где-то там, в моей груди. Мелкая подаёт старшей что-то брякающее и блестящее.
- Нееееет, - из меня вырывается только гудение. Низкое, шипящее.
Я - самолёт, пытающийся вырулить на посадку, но диспетчер не даёт разрешения. Дай мне уже сесть, дай!

- Виктор Анатольевич! Он смотрит на нас! – мелкая, испуганно. Голос, как колокольчик.
- Вера, успокойся! Держи тампон. Игорь, что с ним?
Откуда-то сзади придвигается еще одна статуя в маске.
- Глубокий, все нормально. Давление в норме, ритм хороший, тяните его.
- По всем показателям он должен быть уже мёртв, - ворчит высокий.
Жидкий цемент снова заливает глаза, и я проваливаюсь в никуда.


- Колька, паршивец! А ну-ка, брысь с крыши!
Это уже дед Матвей орёт.
Подумаешь, всего-то метра три высоты. Нам, лётчикам, три метра – фигня-фиговская.
Я поджимаю ноги и прыгаю в копну сена, сваленную у задней стены дома. Уууух! Круто.
- Колька, а ну иди сюда! Ремня тебе выпишу, жопотрясу эдакому!
Когда дед сердится, лучше не попадаться ему в кипяток. Я ныряю под занесённую с солдатским ремнём руку и несусь к открытой калитке, возле которой стоят, разинув рты, соседка Агаша и ее дочь Вера, приехавшая, как и я, на каникулы.
Бабушка хохочет, выглядывая из окна веранды, и кричит «а по жопе?!»
Дед сначала бросается за мной, а потом спотыкается о брошенные на землю грабли, бьёт ими себя по лбу и останавливается, тряся головой.

- Эх, я тебе отсыплю вечером, индюк ты безголовый, - грозится дед Матвей, но я уже лечу по улице, вниз, к реке, а за мной стрелой летит Верка.
Вчера мы с ней целовались в лодочном домике, у пристани. Ну, что сказать? Странно… но приятно.
- Колька, ты дурак дураковский! – выдохнула она, когда мы плюхнулись с разбегу в теплую воду. – Ну… дурак же!
- Зато не поротый, - смеялся я, брызгая в неё водой с кусочками солнца. Потом обнял и… поцеловал. Крепко, как будто боялся, что она вырвется и убежит.
- Дурак, - тихо повторила она и зажмурилась.
- Давай в следующем году снова встретимся, а? Никаких путешествий в далёкие страны, только сюда.
- Давай, - согласилась она. Откинула голову, подставив лоб горячему солнцу, и засмеялась звонко, как колокольчик.

Я плыву в лодке, лёжа навзничь. Вера сидит на корме, заплетая ромашки в причудливый венок, и тихо напевает:
…Пошел котик за гору – принес котик сон-дрему,
А ребята отняли, да и Коленьке отдали…

- Вер, я в следующем году не смогу приехать. Поступаю в академию Можайского, в Питере. Ты будешь меня ждать? Я обязательно вернусь.
- Хочешь быть лётчиком, как дедушка Матвей?
Она испуганно смотрит на меня. Глаза синие, как вечернее небо над рекой.
- Конечно, буду ждать, Коль. Я же…
- Я тоже. Иди сюда.


Тихо пищит какой-то прибор у кровати, сканируя пространство. Я с трудом поднимаюсь со дна, из тяжелой мутной воды, в которой плыву вечность, и скашиваю глаза на черную фигуру в изголовье. Она мерцает и переливается, вызывая то самое гудение-боль, потом делает шаг к кровати.
- Нееет, - шепчу я пересохшими губами. – Убирайся, сука.
Писк прибора учащается, становится пронзительным, в комнате распахивается дверь.
Надо мной склоняется та, мелкая, из операционной палаты. Из-под медицинской шапочки светятся синие, как вечернее небо, глаза.
- Ве-ра?
- Сейчас, сейчас, Коль… Капельница, будет сначала холодно, потом теплее… Иди ко мне.

Мне холодно. Я так устал плавать в мутной жиже. Я хочу летать! И эта черная тварь, висящая над головой, пытается вползти в меня, словно паук. Щекочет шею, дёргает за ухо.
- Не смей засыпать! Не отключайся!
Я цепляюсь за её взгляд, за это сумеречное синее небо, в котором отражается солнце. Рядом с ней появляются дед Матвей и Ба.
- Ремнём! – дед грозит мне кулаком. И улыбается.

Я снова плыву в старой деревянной лодке, под жарким палящим солнцем, а рядом со мной лежит девочка, к которой я когда-то обещал вернуться.

Участие ИИ – 0%

4. Обратите внимание на цветы





Максим Павлович, высокий, лысый мужик, заглушил двигатель старенького «Мерседеса». Машина издала звук, похожий на чих, и затихла. Он поправил малиновый пиджак, который подарила мать покойница,ещё в двухтысячных, и тяжело вылез из салона.
Центральный рынок гудел. Пахло жареным луком, сырой рыбой и лавровым листом. Обычно здесь всё шло размеренно: продавцы стояли у прилавков, покупатели толкались, цыгане клянчили у зевак. Но сегодня что-то пошло не так. Народ столпился у небольшого помоста возле фонтана, который давно не работал.
Максим Павлович нахмурился.
Арендаторы жалуются на стоимость аренды площадей. Надо напомнить Семёну, громиле - мяснику, что он должен за два месяца, и прогнать цветочницу, котораявечно воруетпродукты из соседнего магазина.
Толпа мешала проходу.
Он, привыкший к порядку, шагнул вперёд, расталкивая плечами.

— А ну, разойдись! — крикнул он. — Чего столпились? Или халяву дают?
Люди оглядывались, но расступались неохотно. Кто-то шикнул, кто-то перекрестился.
Пройдя сквозь живое кольцо, Максим Павлович увидел причину возникшей очереди: на низком ящике сидел старик. Лицо у деда было сморщенное, глаза светлые и голубые. Положив руки на колени, он внимательно слушал народ.
Рядом на корточках сидела бабка с клетчатой сумкой, молодая мать с ребёнком на руках, даже сторож дядя Саша, который никогда не отходил от своего поста, стоял тут же, сняв кепку.
Максим Павлович подошёл ближе.

— Дед, чего тут расселся? Это частная территория. Аренду платил? — грубо спросил он.
Старик поднял голову, посмотрел на Максима Павловича долгим взглядом.
Максим Павлович скривился. Он терпеть не мог попрошаек. У него мать, царство ей небесное, хоть и еврейка, но с детства учила: «Максик, деньги надо делать, а не слюни распускать. Каждый умирает в одиночку».
Он уже хотел взять деда за шкирку и выставить за ворота, но его остановила молодая мать, та самая, что стояла с ребёнком.

— Не трогайте его, он святой человек! — выкрикнула она. — Вчера моему Никитке он сказал, что болезнь отступит, и правда — врачи подтвердили!
— Святой? — Максим Павлович усмехнулся, но на душе стало неспокойно. — Цирк, а не святой. Дед, слушай: вали отсюда, пока я полицию не вызвал.

Старик медленно поднялся, опираясь на палку, и подошёл к Максиму Павловичу вплотную. Мужик был на голову выше, но почему-то почувствовал себя маленьким.
— Ты каждый день таскаешь мешки с деньгами, а спишь в пустом доме, — сказал дед тихо. — Мать свою поминаешь, а сам злобишься на весь мир. Сынок, ты не землю купил. Ты себя продал лукавому. Сначала измени себя, и обстоятельства изменятся сами. Отправляйся на святую землю, и покайся.

— Чего? — взревел Максим Павлович, схватив деда за воротник. — Да я тебя…
Вокруг ахнули. Кто-то закричал, что нужно вызывать охрану. Но старик смотрел прямо в глаза, и Максиму Павловичу показалось, что он смотрит в своё собственное отражение, в будущее, лет через тридцать. Такой же одинокий, злой, никому не нужный.
— Пусти, сынок, — сказал дед спокойно. — Я тебе ничего плохого не сделал. Я просто сказал то, что вижу.
Максим Павлович разжал пальцы. Старик поправил накидку и побрёл к выходу.
Толпа расступилась перед ним.
Мужик как вкопанный, остался стоять, чувствуя, как под малиновым пиджаком колотится сердце.

Подошёл мясник, Семён, потный, с окровавленным фартуком и каким-то свёртком в руке:
— Максим Палыч, Вы чего испугались? Деньги собирать будем или как?
Максим Павлович оглянулся на пустой ящик, потом на шумящий рынок, на людей.
Сглотнул и хрипло сказал:
— Семён, молодец. Устал я что-то.
Развернулся и пошёл к своей старой машине, чувствуя, как в кармане пиджака тяжело лежит пакет с деньгами. В голове звенел тихий голос старика: «Отправляйся на святую землю и покайся».


****

Судно мерно покачивалось на серой воде. Максим Павлович нашёл место на лавке у борта, прикрыв глаза. Он впервые снял свой малиновый пиджак за много лет и теперь сидел в белой рубашке, набросив на плечи старый ватник, который дал ему один из послушников на причале.
Три дня назад он собрал вещи, закрыл свой кабинет и отправился в путь.
Местные называли этот остров святым местом, говорили, что там сама земля лечит душу.
На пароме было холодно. Максим Павлович зябко повёл плечами и сделал вид, что спит.
Рядом, на соседних лавках, сидели трое молодых людей в чёрных подрясниках, послушники. Они возвращались с материка, везли почту. Судно шло до острова четыре часа, и братья коротали время разговорами.

— А ты слышал, что с монахом Лукой было? — спросил один, самый молодой, с редкой рыжей бородкой.
— С Лукой? — А что с ним? — переспросил второй, покрепче, с мозолями на руках.
— Да он два месяца назад пропадал на три дня. На материк ездил, письмо ждал. Говорят, сам не свой вернулся. Сразу в келью ушёл и молился без перерыва. Он чувствовал что-то.
Максим Павлович чуть приоткрыл один глаз, но не шевельнулся. Послушники не обращали на него внимания — думали, что спит.

— И что дальше? — спросил третий, низким голосом.
— А дальше случилось ночью, — продолжал рыжий. — В половину второго кто-то постучал к нему в келью. Лука открыл дверь, а на пороге стоит сестра. Видно сразу, не наша, не монастырская, а мирская, видимо, волонтёры. Девушка. Молодая, красивая, вся в слезах и говорит: «Брат Лука, я заблудилась, на острове темно, страшно до дому идти. Пустите до рассвета». А ты же знаешь — женщинам в монастырь вход закрыт, а в келью тем более.
— И что Лука? — спросил брат с мозолями.
— Прогнал. Сказал: «Иди, сестра, с Богом». Захлопнул дверь и стал молиться ещё больше. И молился до самого дня всех святых. В ту ночь кто был в местах, где расположен «Белый скит», слышали, как он читал псалмы — аж стены дрожали.

— И что, ушла она? — спросил третий.
— Ушла. Больше её никто не видел. Ни на острове, ни на материке. Но Лука говорит, что это было искушение. Мол, нечистый её послал, чтобы сломать его. А он устоял. И с того дня в нём сила появилась.
Иначе, если пустить девушку в келью, за такой проступок — сразу изгнание, или его ожидало строгое наказание, читать пятьсот молитв в день, до тех пор, пока не будет допущен до причастия.
Повисла пауза. Слышно было только, как волны бьются о борт.

— А ты веришь, что это бес был? — спросил мужик с мозолями.
Рыжий послушник пожал плечами:
— Не знаю. Лука говорит — надо молиться. А верить или нет — дело каждого.
— Сильная история, — буркнул третий.
Максим Павлович заворочался. Послушники замолчали. Он открыл глаза, посмотрел вдаль. На горизонте уже проступали очертания острова, тёмные скалы скитов.
— Долго ещё? — спросил он хрипло.
— Минут сорок, — ответил рыжий послушник.

Максим Павлович кивнул и достал из кармана смятую пачку сигарет. Послушники переглянулись, но ничего не сказали.
— Вы впервые к нам?
— Да, — ответил Максим Павлович, глядя на приближающийся берег. — Пока не пойму, зачем приехал.
Послушники замолчали. Каждый подумал о своём.

Через час Максим Павлович стоял на причале, держа в одной руке свою потёртую сумку. Он поднял голову и посмотрел на монастырь. Купола горели под солнцем, и от этого зрелища у него защемило в груди. Не от красоты, а от страха. Он боялся, что ничего не выйдет, что он зря приехал, что дед тот был просто сумасшедшим, а он, дурак, повёлся.
Но деваться было некуда. Рынок пустел. Торговцы уходили один за другим. Кто-то говорил, что место «проклятое», кто-то просто не хотел иметь дело с жадным хозяином.
Максим Павлович пытался снижать аренду — не помогало. Впервые в жизни он понял, что деньги не решают всё. И от этого было тошно.

В монастыре его встретил высокий монах с седой бородой, отец Игнатий. Он окинул Максима Павловича взглядом, задержался на его росте, на лысине, на животе, на выражении лица и коротко сказал:
— У нас тут бездельников не кормят.
— Я согласен работать, — ответил Максим Павлович. — Я всё стерплю.
И его отправили на ферму.

Послушание ему выпало не из лёгких. Скотный двор находился в пяти километрах от монастыря, где вечно стоял сырой туман. Работал он вместе с двумя молодыми послушниками: Никодимом и Савелием. Те работали молча, но на Максима Павловича поглядывали с опаской.
— Ты, брат, главное, бери совковую лопату, — советовал Никодим, щуплый парень с большими глазами. — Тут навоз свежий.
Максим Павлович кивнул и взял лопату. Первый день он работал, стиснув зубы.
Второй день, уже молча, без мыслей.
К вечеру третьего дня он заплакал. У него болело всё тело, руки были в мозолях, но в груди, там, где раньше ныло и давило, стало стихать.

Каждый день он возвращался в келью, падал на жёсткую постель и засыпал без снов. Ни бессонницы, ни телефона до половины второго. Просто, чёрная яма, и утро.
Через неделю, после вечерней службы его заметил другой отец, отец Наум.
Максим Павлович стоял в углу храма, мял в руках кепку, потому что не знал, куда её деть. Он не умел молиться, не знал слов, просто стоял и смотрел на иконы. Ему казалось, что кто-то смотрит на него в ответ.

— Молись, Максим, — сказал Наум. — Если не умеешь, возьми молитвослов.
Ещё через несколько дней брат Максим просто стоял по вечерам в храме, сопел, переминался с ноги на ногу. Потом начал шептать: «Господи, я дурак. Прости меня. Мать бы мной сейчас не гордилась. Научи меня, как надо молиться. Я больше не хочу быть таким».
Он пробыл на острове ещё три недели. Убирал навоз. Молился. Каждый день ходил на службу, без пропусков.
Когда Максим Павлович уезжал, отец Наум благословил его и дал небольшую иконку Николая Чудотворца.
— Держи. В дороге пригодится. И помни: лукавый хитрый. Он не будет ломиться в дверь. Он придёт тихо, незаметно.
Максим Павлович убрал иконку во внутренний карман куртки, прямо напротив сердца.

*****

Высокий мужчина в кепке шёл через рынок, щурясь от солнца. Месяц в монастыре изменил его. Он перестал сутулиться, взгляд стал спокойным, а вместо привычной тревоги внутри поселилась тишина.
Вдруг он увидел её.
Та самая продавщица цветов, Татьяна Ивановна. Она стояла с охапкой хризантем, и ветер трепал её волосы. Максим Павлович остановился. Сердце заколотилось, но не от страха, а от какого-то нового ему чувства.
Он знал о ней правду. Каждое утро, в час пик, перед тем как открыть свой киоск, она выносит продукты из соседнего прилавка. Эта женщина была учителем. Муж-инженер умер, а свекровь её с детьми выписала из квартиры, оставила только дом за городом, в котором невозможно жить. Работу учителем не найти, нет свободных вакансий. Вот и решила сменить профессию на цветы.
— Татьяна Ивановна, — позвал он, подходя ближе.
Она вздрогнула, обернулась. Лицо у неё было бледное, с морщинками возле губ. Красивое, хоть и усталое.
— Максим Павлович? Вы ли это? — Она поправила фартук. — Что-то случилось? Может, вы заболели? Вы не похожи на себя.
— Татьяна Ивановна, а можно я сегодня вечером к вам приду? На чай, просто так. Помогу вам чего-нибудь по дому. Гвоздь прибить, полку починить. Я умею.
Она долго смотрела на него, словно видела впервые. В глазах её мелькнуло удивление.
— Приходите, — тихо сказала она. — Полка и правда шатается. А Ванька, младший, всё просит с ним в футбол поиграть.
Вечером он стоял перед её калиткой с молотком в одной руке и шоколадкой в другой. Сердце его колотилось от какого-то нового, сладкого чувства. Он, маменькин сынок, боязливый мужик из девяностых, влюбился. В учительницу русского, в воровку, в мать-одиночку. И это было самое правильное, что случилось с ним в жизни.



Участие ИИ - 82%
Это сообщение отредактировал Паласатое - 5 июл 2026 в 10:57

5. Последний свидетель

1) Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет
4) Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией.
6) Чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку — надо, чтобы он в ответ подал свою.
9) Измени себя, и обстоятельства изменятся тоже.
2) Мы любим вовсе не тех, кто сделал нам что-то хорошее. Мы любим тех, кому сделали что-то хорошее мы сами.

Посвящается тем, кто держал, не зная об этом и ушёл, не оставив преемника. Тем, кого не хватятся сразу.


В уездном городе Зареченске умер кладбищенский смотритель Егор Савельич, и горожане, узнав об этом, удивились вовсе не смерти — мало ли на свете умирает стариков, — а тому, что, оказывается, он всё это время жил.

Так удивляются, узнав однажды, что старая липа на соборной площади, под которой испокон веку торгуют квасом и семечками, оказывается, не просто стоит себе для красоты, а живёт: пьёт воду корнями, дышит листьями, и каждую весну в ней бродит сок. Никому это в голову не приходит. Липа стоит — и довольно с неё.

Так стоял и Егор Савельич — сорок девять лет.
Скончался он в конце октября, тихо, во сне, в ту пору, когда по утрам над рекой стелется белый туман, а на старом кладбище опавшие листья лежат таким плотным слоем, точно земля решила укрыться одеялом на всю зиму. Было ему семьдесят восемь лет, из которых сорок девять он прослужил смотрителем — почти всю жизнь, если не считать молодости да солдатчины.

* * *
Народу на похороны собралось немного — впрочем, ровно столько, сколько полагается по чину покойного.

Пришёл почтмейстер — постоял в стороне, поглядывая на часы. Пришёл аптекарь — в новой шляпе, очень прямой и серьёзный. Пришёл учитель гимназии Илья Спиридонович, человек начитанный и потому стоявший немного в стороне от прочих, с видом человека, который понимает больше, чем говорит. Пришли два купца — Гаврилов и Прохоров, — оба в чёрных пальто, оба в одинаковых калошах, и оба, кажется, думали об одном и том же: что вот, дескать, после похорон надо бы зайти к Гаврилову (или к Прохорову) почаёвничать. Пришли несколько старух в тёмных платках. Пришли могильщики — те самые, что копали могилу. И, разумеется, прибежали мальчишки — поглядеть, просто так, из мальчишеского любопытства, которое в этом возрасте сильнее всякой скорби.

Отец Павел отслужил литию, гроб опустили в землю, и народ стал расходиться, негромко переговариваясь о погоде, о ценах на муку и о том, что зима, видать, будет ранняя.

И тут кто-то — кажется, старуха Марфа — спросил:
— А кому ж теперь бумаги-то его передадут?
— Какие бумаги? — не понял почтмейстер.
— Да тетради же его.
Отец Павел остановился.
— Какие тетради, Марфа Игнатьевна?
Старуха перекрестилась привычно и посмотрела на священника с таким удивлением, словно тот спросил, какого цвета небо.
— Господи Иисусе... да неужто вы не знаете?

* * *
Оказалось — не знал почти никто. Хотя, если разобраться, знали все до единого. Такова уж человеческая природа: привычное она замечает только тогда, когда оно исчезает.

Жил Егор Савельич один, в домике у кладбищенских ворот — домике старом, покосившемся, точно и он, подобно хозяину, давно устал от жизни и хотел только одного: чтобы его не трогали попусту.
На следующий день после похорон отец Павел и городской голова Никанор Ильич Бугров отправились туда — описать имущество, как полагается.

Имущества оказалось немного: кровать, стол, печь, шкаф да книги — книг, впрочем, оказалось куда больше, чем ожидали. Но главное было не в книгах. Главное помещалось в задней комнате, и когда Никанор Ильич туда вошёл, он на минуту остановился в дверях, решив было, что старик под конец жизни рассудком тронулся.

Все стены — от пола до потолка — были обклеены листами бумаги. Сотни листов. Может быть, тысячи. Листы соединялись нитями — красными, синими, чёрными, — и на каждом листе были написаны имена, даты, фамилии, и от каждого имени тянулись стрелки к другим именам, так что вся стена напоминала не то паутину, не то карту какого-то неведомого государства.
— Это что ж такое, отец Павел? — пробормотал городской голова.

Отец Павел долго молчал, разглядывая исписанные листы, потом подошёл ближе, провёл рукой по пожелтевшей бумаге — и вдруг сделался бледен.
— Это мы, Никанор Ильич.
— Кто — мы?
— Город.

* * *
Появился Егор Савельич в Зареченске почти полвека назад — молодой, молчаливый, недавно из солдат. Кладбище в ту пору было невелико: десятка три старых могил, две часовни да старая липовая аллея. Дело смотрителя казалось нехитрым: подправить кресты, скосить траву, следить, чтобы козы не забредали с соседнего выгона.

Но однажды, копая новую могилу, Егор наткнулся на старый, почти стёртый камень. На камне с трудом можно было разобрать женское имя и год — и больше ничего. Он поспрашивал у стариков, кто это была, спрашивал у священника. Никто не помнил.

И тут Егору вдруг стало не по себе — так, как бывает не по себе человеку, когда он впервые задумывается о том, о чём обычно не задумывался. Жил человек, кого-то любил, о чём-то мечтал, чему-то радовался, от чего-то страдал — а теперь от него осталось несколько стёртых букв, да и те скоро сотрутся вовсе.

В тот же вечер он впервые пришёл к отцу Павлу — тогда ещё молодому священнику — и попросил позволения посмотреть церковные книги.
— А зачем тебе, Егор? — спросил тот удивлённо.
— Имя нельзя терять, батюшка.
— Почему же нельзя?
Егор подумал и ответил просто, без всякой торжественности, как отвечают люди, для которых сказанное давно стало само собой разумеющимся:
— Потому что после имени теряется и человек.
Отец Павел тогда только усмехнулся — про себя, конечно, чтобы не обидеть, — и дал книги. А Егор уже не остановился.

* * *
Шли годы. Сменялись бургомистры, выросли новые дома на Кузнечной улице, провели через город шоссе на Т., — а Егор Савельич всё сидел по вечерам в своей задней комнате и записывал. Кто кому родственник. Кто кого вынес из горящей избы в позапрошлом году. Кто был свёкром у чьей-то бабки. Кто принял сироту после холеры. Мелочи, тысячи мелочей — из которых, собственно, и состоит человеческая жизнь, только обыкновенно никто этого не замечает, как не замечают воздуха, которым дышат.

В городе над ним посмеивались, конечно. Прозвали Счётчиком Душ — не со злом, а так, как прозывают всякого чудака, к которому привыкли и без которого уже не могут представить себе родной город. Иные считали его безобидным помешанным. Сам Егор Савельич никогда не обижался и никому не возражал. Только продолжал писать.

Рассказывали о нём и другое. Будто однажды зимой пропал у вдовы Аксиньи мальчишка, и весь город искал его, и без толку, а вдова, отчаявшись, пришла к Савельичу. Тот будто бы долго молчал, а потом спросил: «А дед его где похоронен?» — и мальчика нашли в старой сторожке у дедовой могилы, спящего, и сам он не мог объяснить, как там оказался и зачем туда пошёл.

Правда это или нет — кто ж теперь скажет. В уездном городе всякая история, прожив лет десять, обрастает подробностями, как старый пень — мхом. Может, и не было такого случая вовсе, а может, и был, да только без всякого чуда — просто старик знал про этот город больше, чем сам город про себя знал, вот и весь секрет.

* * *
После похорон Никанор Ильич зачем-то ещё несколько раз приходил в домик у кладбища — один, без отца Павла, без всякой нужды по службе. Садился перед исписанной стеной и читал. Час, другой, третий.

И постепенно, страница за страницей, он стал узнавать людей.
Вот его собственный дед — а вот, надо же, и его кум. Вот семья аптекаря. Вот семья кузнеца. Вот семья учителя. Нити тянулись во все стороны, пересекались, расходились и снова сходились — и чем дольше Никанор Ильич смотрел на эту стену, тем меньше она казалась ему картой, и тем больше — деревом, у которого каждая ветка кормит соседнюю, хотя сами ветки об этом, конечно, ничего не знают.

Разбирая бумаги, городской голова вдруг обнаружил, что аптекарь приходится троюродным племянником человеку, который когда-то — лет шестьдесят назад — спас его, Никанора Ильича, деда во время пожара на маслобойне.

Он отложил ветхий лист и почему-то надолго засмотрелся в окно.

На улице шёл снег — первый в этом году, мелкий, неуверенный, какой бывает в начале ноября и нередко тает, не долетев до земли.
Никанору Ильичу вдруг стало не по себе — так, как бывает не по себе человеку, который всю жизнь прожил в доме и только теперь, по случайности, узнал, кто и когда этот дом построил.

* * *
Тем временем в городе только об одном и говорили — о бумагах Савельича. Кто-то требовал отдать их в архив, кто-то — сжечь, от греха, кто-то предлагал продать в губернию, благо нашёлся бы покупатель из любопытствующих.

Решили собрать думу.
Вопрос, по правде сказать, стоял совсем другой — речь шла о старом кладбище, которое уже год как собирались закрыть, часть могил перенести, а землю отдать под склады при станции. Дело было почти решённое, оставалось только подписать бумаги.

Но тут Никанор Ильич, к общему удивлению, неожиданно заговорил против — и принёс с собой несколько тетрадей Савельича.

Купец Прохоров поморщился: дескать, к делу-то это не относится. Аптекарь пожал плечами. Но Никанор Ильич начал читать — и читал долго, имя за именем, историю за историей: кто кому приходился родственником, кто кого спас, кто кого вырастил, — и зал, поскрипывавший стульями в начале, постепенно затих.

Люди стали узнавать своих дедов. Своих прадедов. Соседей, о родстве с которыми и не подозревали. Сами того не заметив, они увидели не отдельные семьи, а весь город сразу — как видят лес, отступив от него на несколько шагов, тогда как вблизи были видны только отдельные деревья.

Решение о кладбище в тот день отложили — не отменили, заметьте, именно отложили, как это и бывает в уездных думах. Но факт остаётся фактом: с тех пор к этому вопросу больше так и не возвращались.

* * *
Прошла зима, за ней весна, и однажды на старом кладбище зацвела старая липа — та самая, которую уже не первый год считали засохшей.

Об этом, конечно, тоже поговорили — кто-то увидел в этом знак, кто-то над ним посмеялся, а большинство просто пожали плечами: мол, мало ли, бывает, иной год и старая яблоня плодоносит, а на следующий стоит, как мёртвая.

В тот же день под липой собрались на лавочке отец Павел и купец Гаврилов — оба пришли проведать могилу Савельича, и оба, кажется, немного смущённые тем, что пришли вдвоём, хотя ничего об этом друг другу не сказали.
— Чудак был, — сказал купец, глядя на свежую зелень над могильным холмиком.
— Это верно, — согласился священник.

Они помолчали.
— Только вот странное дело, — добавил купец, помолчав ещё. — Пока он жил, мне казалось, что я всех в городе знаю, а выходит — никого и не знал.

Отец Павел ничего не ответил. Он только посмотрел на молодые листочки липы, которые шевелились от ветра, хотя самого ветра было почти не заметно, и подумал о том, что, в сущности, сказать на это нечего — да и не нужно.

Жизнь в Зареченске шла своим чередом, как и шла всегда. Почтмейстер всё так же ходил на службу и поглядывал на часы. Купцы Гаврилов и Прохоров всё так же пили чай друг у друга после похорон — хотя теперь, говорят, обходились и без особого повода. Аптекарь, узнав о своём троюродном родстве с давним героем-пожарным, отчего-то стал кланяться Никанору Ильичу при встрече ниже обычного, хотя ни тот, ни другой не могли бы объяснить, почему.

* * *
Зима в том году пришла рано — снег, долго не решавшийся лечь, вдруг выпал весь сразу, в одну ночь, и наутро Зареченск был тих и бел, как бывает только раз в году, в первые сутки после первого большого снегопада, пока его не растащили полозья.

Бумаги Савельича так и остались в домике у кладбища. Их никто не вывез, не сжёг и не продал — просто новый смотритель, Фока, тихий малый из соседнего села, оказался не из тех, кому придёт в голову лишний раз заглянуть в заднюю комнату.

Он-то и нашёл бумажный листок, когда собрался, наконец, смахнуть паутину со шкафа. Совсем маленький, не больше ладони, висел в самом углу у пола. На нём было написано только одно имя, которое Фока и разобрал-то не сразу: «Егор Савельич Суслов».

Разобрал, перечёл, оглянулся на стену — на нити, имена, стрелки — и снова посмотрел на листок.
Никаких нитей от него не шло. И ни одной стрелки. Ничего.

Фока постоял, почесал затылок, да пошёл топить печь.

И стена так и стоит до сих пор — пожелтевшая, осыпающаяся по краям, со своими нитями, именами и стрелками, которых никто больше не дописывает.
Но и не убирает тоже.

Участие ИИ - 0%

6. Как Васька Косой на рыбалку пошёл, чтобы отдохнуть от жены мымры





Решил Васька Косой, программист-неудачник, детина сороканепомнитсколькоемулетний на рыбалку съездить. Захотел, так сказать, отдохнуть от рутины. А рутину ту Зинка звать: жена она евойная. Ох и сучка… Да к тому же жиробасина — корова косолапая. Это теперь. А двадцать лет назад — стройная, длинноногая, сиськастая, с красными пухленькими губками, Зиночка. Вот та Зиночка-корзиночка как зашла в аудиторию мехмата, так с того дня Васька и захотел ей присунуть. И присунуть удалось только через два года в общаге на вечеринке, сталобыть, по пьяни, когда она с двух бутылок вина ноги раздвинула, как рогатку.

Что присунул— молодец. А что вытащить не успел — немолодец, получается. Вот от того спермоизвержения и родилась Машенька… Потом родился Петенька, затем Аркашенька... и вот минуло двадцать с лишним лет, и Васька оказался исполнителем чужих хотелок и только сейчас начал понимать, что и не жил для себя. Да, понимание оно такое, не каждому дано. Но лучше поздно, чем никогда. Теперь-то он, Васька Косой, понимал, что на него накинули ярмо и заставили пахать. А огород всё не заканчивается и не заканчивается.

Страшно подумать, но человек — такое существо, что даже в безвыходном положении не теряет надежду на спасение. Вот приговорили его к смертной казни. Уже священник причастил, уже завтрак заключённого принесли, уже затащили на эшафот и далипоследнюю цигарку. А человек смотрит на петлю висельника, которая раскачивается на ветру, и всё на что-то надеется. А вдруг случится чудо и вбежит гонец с депешей: «Ошибка вышла, невиновен, отпустить!». Вот примерно так и случилось с Достоевским. Но он-то не Достоевский!

На таком эшафоте и находился теперь Васька Косой, программист от бога. Вчера вызвали в отдел кадров и объявили: сокращение. Два оклада в руки — и привет. Слухи в компании уже полгода ходили, что из-за ИИ, который пишет коды быстрей и лучше, чем иные программеры, будут увольнять. И вот теперь всё, баста, случилось. День настал. Васька взял паузу до понедельника подумать, забрать два оклада или… А что «или»? Вариантов немного. Можно и без денег остаться, и без работы. А так хоть какие-то деньги. Дочка Машенька два года назад уговорила родителей взять ипотеку, чтобы она жила отдельно. Сама работать не хочет, женихс голым задом, а папанька должен оплачивать хотелки молодой зарождающейся ячейки общества. Ну как так? Ему разве кто-то помогал? Нет!

— Ты чё там лазишь в диване? Что забыл? — услышал Васька за спиной.

— Да вот, удочка тут была… На рыбалку завтра собираюсь.

— На мусорке твоя удочка уже лет пять как. На рыбалку он собрался! Завтра на дачу поедем, рассаду кто повезёт? Ты хоть бы со мной посоветовался, — вскричала жена Зина.

Васька повернулся и тихо проговорил:

— Да пошла ты к лешему, обрыдла ты мне… Сил нет тебя, мразоту бегемотообразную, терпеть. Одни макароны варишь из Пятёрочки. Да засунь ты эти макароны в жирный зад себе.

Хм, ошибочка вышла. Не сказал так Васька. А подумал. Сказал он вот что:

— Ну я поеду на рыбалку утром. А на дачу в обед…

— Пробки будут!

— Не будут!

— Будут!

— Да и хер бы с ними!

— Ты чё? Охренел?

— Удочка где? — закричал в исступлении Василий. Он выпучил глаза и сжал кулаки.

Жена отпрянула, споткнулась о рыжего кота Ваську (по приколу с дочкой назвали так, чтобы, когда жрать зовут на кухню, бежали оба и один обламывался — то кот, то программист), завалилась на бок и грохнулась.

— В манде твоя удочка. В коридоре на антресолях.

Василий помог жене подняться и даже сжалился над ней: ну не от хорошей жизни она такой свинотой стала (речь не о теле). Программист полез за удочкой по указанному адресу. Искомая была найдена. Крючки, леска, поплавок на месте — и ладно.

Была суббота, грёбаная суббота… И даже не вечер, а только предвечер. Что же делать? Как дождаться рыбалки?И куда идти рыбачить?

«Да пойду на Цыганское озеро», — подумал Василий. Озеро было в двух километрах от дома в полесье. Называлось оно «Цыганским» чёрт знает почему. Может цыгане поили когда-то тут лошадей, а может, крали тут лошадей, легенды умалчивают.

Василий Косой лёг на диван и начал думать о водке. Думал он о ней часто. Раньше бухал как ни в себя. Но год назад стукнул инсульт, и жена сказала: «Хватит!Вот закроешь ипотеку дочке, и можешь подыхать». Дилемма, однако. И вот Васька Косой… Косой. А ведь фамилия у него Хвостик. А Косой — прозвище. Глаза у него косые, как у зайца. Потому с детства и прозвали так, да так эта кличка к нему и прикипела. И Васька подумал, подумал… И сменил фамилию на Косой. И теперь он был Косым официально. А сменить фамилию можно без согласия жены. И вот жена по фамилии Хвостик однажды открыла паспорт мужа (вот же любопытная зараза!) и охренела… но охреневание быстро сменилось гневом. В залу, где в этом время возлежа на диване Василий смотрел телевизор, выскочил бешеныйбегемот, который орал нечеловеческим голосом. В тот день Василий Косой нажрался и словил инсульт…

Думая о водке, Василий заснул, а проснулся в шесть утра от того, что соседка сверху начала играть на пианино. Она приехала из Владивостока три недели назад и ещё не привыкла к местному времени. Поэтому вставала пораньше, семь часов разницы как-никак, и начинала наяривать на все деньги. «Соната номер семь ля мажор», — подумал Васька и встал с дивана. Он был можно сказать уже одет, в носках, трико и майке-алкоголичке. Осталось только накинуть ветровку и кепарик, сунуть в рот спичку — и отправляться в путь через Сумрачный лес в сторону Цыганского озера.

Но сначала надо бы решить, на что ловить. На кухне Василий отыскал банку кукурузы, сунул в карман куртки, а следом распихал по карманампачку сосисек молочных, полбуханки хлеба, остатки сыра, налил в термос растворимый кофе без сахара — а как без запивки? Да и в путь!

В лесу было хорошо, тут и там пели ранние птицы. Было довольно тепло, с земли валил парок, на соснах были замечены медвежата. Значит, рядом где-то шныряет мамашка в поисках медка. От греха подальше рыбак прибавил шаг.

На озере Васька оказался один. Было хорошо одному стоять в окружении природы и созерцать размеренное течение бесконечности.Рыбак насадил на крюк две кукурузины — и булькнул снасти в воду. Ряска расступилась, водяные лопухи поймали волну и станцевали плавный танец девы. А затем наступила трескучая тишина. Комар-зараза впился в шею, и Косой прихлопнул его.

— Благодать! Вот жизнь! Вот так надо жить! Эх, Господь Бог, ну за что ты наказал меня? Чем я тебе не угодил, в чём повинен перед тобою? — проговорил Василий.

Исповедавшись, рыбак разложил нехитрую закусь, налил кофейку из термоса, дунул на чёрную жидкость, сдувая белёсый дым-дымок, и хлебнул живой напиток. Затем затащил в рот две сосиски, быстро прожевал и, не успев проглотить, куснул сыр, следом пошёл бородинский. Красота! Ну и чтобы добро не пропало зря, хлебнул из банки немного кукурузного рассола.

Аппетит только разгорался, еда стремительно исчезала, и на пятой сосиске по закону подлости заклевало! Поплавок повёл вправо, затем влево, затем от берега, затем к берегу… А затем потонул. Если бы Василий был человек воцерковленный, то он бы понял, что рыба чертила божий знак…

Василий дёрнул и вытащил Золотую рыбку. Та прокашлялась и проговорила человеческим голосом:

— Отпусти ты меня, Василий Косой! А за свободу я исполню любое твоё желание!

Призадумался рыбак-удачник. Как всё-таки мир тесен! Ведь рыбка могла явиться к кому угодно. А поймал он её. Ну а раз уж так получилось, надо ж ведь использовать момент. И действительно, чего бы попросить? Сказку Пушкина Василий читал и знал, чем она закончится. Можно попросить, чтобы не уволили и прибавили зарплату. Можно, чтобы жена-бегемотиха уехала к своей матери и больше не возвращалась. Можно закрыть дочери ипотеку… Опять же, ипотеку закроешь, возникнут новые хотелки. Нужно будет кредит на ремонт квартиры брать, на машину, потом на подарки внукам… Всё это, конечно, замечательно. Но где желания самого Василия Косого? Куда делись его желания? И почему, скажите на милость, он должен от них отказываться в угоду чужим прихотям… Да пошли они все…

Вдруг Василию вспомнилась фраза Пелевина, вычитанная им из одного романа… «Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему вместо того, чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет»… Лицо рыбака-программиста-отца-мужа-бывшего алкаша-неудачника галимого озарилось сиянием. Больше чем сороколетний мужчина запллакал, а потом зарыдал. Он рыдал по своей больше чем наполовину прожитой жизни, о том, что не исполнил свою заветную мечту детства и не стал космонавтом, о том, что жизнь короткая, а его мучения в этой жизни длинные, о том, что женился не по любви, а по зову письки, о том, что детки используют его, как хотят, доят, и не то что стакан воды в старости не поднесут — будут до конца его дней выдаивать ресурсы, время, здоровье, пенсию… Задумался Васили Косой. Крепко задумался. А что если… Нет, это не надо… А если так?

Золотая рыбка не выдержала и прошамкала нацепленным на крючок ртом:

— Ты это, того, Василий. Загадывай поскорей уже. Я рыба хоть и волшебная, но создание водное, мне как-то на воздухе не очень комфортно.

— Щас, щас… Почти придумал, — в раздумье проговорил Василий, — А ну-ка, верни всё взад… И чтобы в тот вечер я не пошёл в общагу к Зинке, а просто подрочил… И это, чтобы биток я в своё время купил да побольше… Десять тыщ. Нет, сто тыщ битка.

— Жизнь без Зинки и биток — это два желания, выбирай одно, — проговорила рыбка…

— Ладно, хрен с ним. Тогда биток!

— Исполнено! — сказала рыбка, спрыгнула с крючка и сделала сальтуху с тремя оборотами, скрывшись в ряске…

На крючке вместо кукурузы висела флешка… А в флешке 100 000 битков.


Участие ИИ – 0%