В тайге (продолжение)

Прошло три года. Тайга за это время мало изменилась — всё так же несла свои чистые воды каменистая речка Мана, всё так же высились замшелые Саянские белки, подпирая синее сибирское небо. А вот в жизни Ефима перемены случились: женился он на дочке соседа-кержака, обустроил крепкую заимку на самом краю урмана, завёл коня да двух добрых лаек.
​Осень в тот год выдалась ранняя, сухая да ядрёная. Лиственницы осыпали тайгу золотым дождём, а по утрам трава звенела от крепкого заморозка. Ефим ушёл на дальний промысел — на соболя.
​К исходу второй недели удача улыбнулась ему: в куржаке, у старого валежника, собаки загнали в тупик крупного, тёмного соболя — редкую добычу, за которую купцы в Красноярске отвалили бы не один десяток рублей. Ефим бережно принял зверя, упаковал в холщовый мешок и уже собирался поворачивать к зимовью, как вдруг кобели замерли.
​Старый верный вожак Серко низко, утробно зарычал, прижав уши. Шерсть на загривке кобеля встала дыбом.
​— Что там ещё? Медведь-шатун, что ли? — вслух подумал Ефим, переламывая ружьё и проверяя заряды. Теперь у него была хорошая берданка, подарок тестя, бьющая без промаха.
​Но из чащи донёсся не медвежий рёв, а протяжный, надрывный человеческий стон, за которым последовал хриплый кашель.
​Ефим, придерживая лаек, осторожно двинулся на звук. В Сибири всякое бывало: бродяги, беглые, лихие люди. Наткнёшься на таких — и костей не соберут.
​На небольшой полянке, привалившись спиной к вывороченному с корнем кедру, сидел человек. На нём была меховая доха, но вся в лохмотьях, испачканная засохшей кровью и болотной жижей. Правая нога бедолаги была неестественно вывернута и наспех перевязана грязной тряпкой.
​Услышав хруст веток, человек с трудом поднял голову. Лицо его, измождённое, обтянутое серой кожей, показалось Ефиму смутно знакомым. Зоркие таёжные глаза охотника вгляделись в черты пришлого — и ружьё само собой опустилось.
​— Прохор?.. — неверяще выдохнул Ефим.
​Беглец горько, едва заметно улыбнулся запёкшимися губами. Глаза его, когда-то шалые и горящие, теперь смотрели тихо, с покорностью обречённого.
​— Здорово, земляк… — прохрипел он. — Видать, и правда… тайга волею Божьей опять к тебе вывела.
​Ефим не стал расспрашивать. Первым делом — таёжный закон спасения. Он быстро развёл костёр, нарезал лапника, устроил раненого поудобнее и напоил его горячим отваром брусничного листа с чагой.
​Только под вечер, когда тепло от огня растопило застывшие суставы Прохора, тот разговорился. Голос его был слабым, прерывающимся.
​— Не дошёл я до Амура, Ефим… Дошёл было до золотых приисков, нанялся артельщиком. Думал, заживу как человек. Да шальные деньги — они человека портят. Сцепились мы с подрядчиком… жадный был гад, рабочих обсчитывал. Вспомнил я волюшку, ну и… — Прохор тяжело вздохнул и уставился на угли. — Снова в бега. А тут ещё кореша бывшие предали, позарились на мой мешочек с золотым песком. В логу подкараулили. Прострелили ногу, обобрали дочиста и бросили подыхать. Третий день ползу… Думал, волкам на забаву останусь. А тут твои собаки.
​Ефим слушал молча, качая головой. Судьба каторжанина крутилась, как щепка в водовороте, и никак не могла пристать к мирному берегу.
​— Я ведь говорил тебе тогда, Прошка, — тихо произнёс Ефим. — Тайга кровь помнит. Она тебя в первый раз пощадила, а ты опять за старое взялся.
​— Мой грех, — покорно согласился раненый. — Теперь уж вижу — от себя не убежишь. Не жилец я, Ефимушка. Чувствую, как смерть за плечом стоит, холодом дышит. Нога загнила, до кости дошло. Ты одно сделай… не бросай меня здесь на растерзание гнусу да зверью. Довези до людей. Пусть судит суд человеческий, коли Божьего наказания мало.
​Два дня Ефим тащил Прохора на наспех сколоченных волокушах через перевалы и буреломы. Конь остался на заимке, так что впрячься пришлось самому, обливаясь потом и сбивая ноги о скрытые под мхом гольцы. Лайки бежали рядом, словно понимая важность дела, и не отвлекались на рябчиков.
​На третий день, к полудню, они вышли на тракт близ кержацкого села. Прохор к тому времени уже почти не приходил в сознание, лишь бредил, звал какую-то Настю и просил прощения у Бога.
​У околицы Ефима встретил местный урядник с двумя десятниками — как раз обходили дозором окрестности.
​— Кто таков? — строго спросил урядник, глядя на страшную ношу охотника. — Живой ли?
​— Живой ещё, — угрюмо ответил Ефим, вытирая пот со лба. — Беглый это. Прохором звать. На приисках его порешили, ко мне в урман вынесло. Принимайте по закону.
​Урядник присмотрелся, вытащил из сумки помятую бумагу с описанием примет и ахнул:
— Батюшки, да неужто Прохор Лыков! За него уездное начальство награду обещало — живым или мёртвым! Ну, Ефим, повезло тебе, получишь казённые деньги, дом новый срубишь!
​Ефим посмотрел на урядника, потом на бледное, заросшее лицо Прохора, стонавшего в забытьи. В груди у охотника поднялась какая-то тяжёлая, горькая волна. Разве ради денег он тащил этого несчастного через саянские кручи? Разве можно покупать своё благополучие на крови и муках того, кто доверил тебе свою последнюю земную минуту?
​— Не надо мне казённых денег, начальник, — отрезал Ефим, отпуская лямки волокуш. — Себе оставь аль на церковь пожертвуй за помин его грешной души. Моё дело было — человека до людей донести, чтоб не по-собачьи под кустом помер. А дальше — сами ведайте.
​Он повернулся, свистнул лаек и, не оглядываясь, пошёл обратно — туда, где над тайгой вставало багряное осеннее солнце, где ждал его уютный дым родной заимки и где шумел вековой, чистый лес, не знающий человеческой алчности и наградных рублей.


Размещено через приложение ЯПлакалъ