Я утоплю вас в своей нежности. "Трудно тебе придётся"

\моё\Кто-то захохотал.
— «Ван Хельсинг» — это сильно.
— А как еще этого придурка назвать-то? — смеясь, кипятился Полосатый. — Ничего святого! Сто процентов еще и свастика набита где-нибудь.
— Так и есть? — спросили очкарика.
Тот закатил штанину — зачернел огромный крест.
— Я же говорил, — сказал Полосатый.
— Хрен с ним. Давайте пить, — сказал владелец чая.
Грохнула кормушка, и появилась улыбающаяся голова баландера. Тот о чем-то перекинулся с зэком и скомандовал хозяину кроссовок:
— Давай сюда. Расчёт принесли.
Тот отлетел к двери, на ходу расшнуровывая кроссовки. Отдал. Тот взамен дал старые ботинки «расчётом» и что-то сунул почти незаметно в руку Полосатому.
— Сделка? — спросил хозяина обуви Полосатый. — Пакет, чай, сигареты?
Тот кивнул:
— Пойдёт.
— Если что, кричите, — резюмировал довольный зэк и захлопнул кормушку.
Чифир пошёл по кругу. Когда дошло до меня, я предпочел открыть глаза и пригубил — нежели потом отвечать на вопросы, чувствую ли что-то за собой и так далее. Выпили литр. «Найк» угостил сигаретами, и побежали обычные разговоры. Как любят говорить зэки: «Ну вот мы и дома». Где сидел? Откуда сам? Кого знаешь? Чем занимался?
Забавно потом по этапу или в зоне встречать этих вежливых рассудительных ребят, рассказывающих про беспредел с нескрываемой ненавистью и осуждением, а после встречающих тебя уже на должности и дающих команду встретить хорошенько тебя — в том числе из-за того, что видел его совсем другим. Но сейчас все «братаны».
— Как ты, братишка?
________________________________________
— Брат, позволь, я пройду... Нету «рандолики», братуля...

Все в хату, на шмон! Пошла движуха. Нас отводят по очереди в помещение с длинным столом, где мы раздеваемся догола, выкладывая всё, что есть. Сняв трусы, следует присесть три раза, демонстрируя отсутствие чего-либо в заднем проходе. Отбирают деньги, драгоценности, оформляя их на личные счета. Туда же телефоны, все девайсы.
Кто-то провести умудряется, забрать что-то с собой, несмотря на предосторожности ментов. После шмона не разрешают вернуться в прежнюю камеру — располагают в другом помещении. Что-то оставляется чуть ли не на виду: у трубы, за выступом... Из-за наглой беспечности этот номер срабатывает, и ухарь поднимается в хату с деньгами и телефоном. Профессионалы могут в заднице спрятать так, что сколько ни приседай — не выпадет.
Чем ближе к транзиту, тем больше меня колотит и тем больше я психую. Усилием воли унять этот колотун невозможно. Руки ледяные, пытаюсь их согреть, растирая друг о друга — безрезультатно. Трясёт страшно. При ходьбе ноги вырисовывают непонятные кренделя, и порой я не уверен, что они не подломятся при следующем шаге.
Сидим дальше. Куда-то дёргают — скорее всего, к операм. Возвращаются. Видимо, это «внештатные сотрудники» со стажем. По их лицам, когда они возвращаются после беседы, ничего сказать нельзя. Косимся друг на друга, но молчим — без оснований ничего не предъявишь. Хотя порой можно и на шару, и так бывает.
Дверь вновь открывается.
— На выход! — командует уставший мент.
Мы выходим, и нас направляют направо, в конец коридора. Разборка. Тот, который поменял Nike, теперь выдаёт нам белье, матрасы, кружки. У меня мутится в голове. Теперь уже чуть-чуть осталось до подъема в хату и выяснения: кто, за что и так далее. Складываем у стены матрасы и идём в «прожарку». Раньше всё было серьёзно — реально прожаривали вещи, ведь полно попадает бомжей со вшами. Теперь просто душ. Под водой я немного согрелся, и колотун прекратился.
Поднимаемся с вещами на второй этаж. Здесь несколько транзитных хат. По понятиям в транзите никто ничего «спросить» не может. «Спросить» — это значит заставить тебя дать отчёт в тех или иных поступках. Если ты не в состоянии грамотно пояснить — последствия могут быть очень грустными. Опять же, по понятиям спросить за жизнь в тюрьме можно, а никак не за волю. Но, по большому счёту, все эти понятия так размыты, и ничего не стоит грамотно их перевернуть диаметрально. Зная это, я психую.
Хата восемьдесят шесть дробь два.
К двери подводят нас двоих: меня и ещё одного высокого кучерявого парня с отсутствующим лицом. Открываются двери. Проходим. Я специально мешкаю и пропускаю вперёд долговязого. При малейшей возможности я удаляю «объяснение».
— Говорите, — произносит сидящий перед нами болезненный наркот с приятными глазами.
Этот — «основной», понимаю я.
— Откуда? За что к нам? Вон, клади туда, видишь? — заметив замешательство длинного, показывает ему на свободное место.

Я держусь максимально независимо и развязно. Кладу матрас на свободное место подальше от длинного. Тот на «центряке», вытянувшись, отвечает на вопросы. Вокруг наркота сидят остальные и слушают. По лицам — не производят впечатления беспредельщиков, и тем более не тянут на «маргаринов».
Долговязый что-то лепит, рассказывает свою делюгу: убийство, но он ни при чём, какая-то подстава, но он бы и сам убил... Чёрт ногу сломит — пожалуй, как и в любом зэковском рассказе.
Все повернулись ко мне. А я глупо надеялся, что уже слился с обстановкой и про меня забыли.
— А у тебя что, дружище?
— Сто тридцать пятая, — пожимая плечами, глухо говорю я.
Это что такое? Изменение интонации... Потому что начало на 130-ю, как правило, связано с сексуальным насилием, и реакция соответствующая.
— Развратные действия, — отвечаю как можно флегматичнее.
Пауза. Сокамерники переглядываются.
— Ладно, — отводя глаза от меня, говорит наркот. — Давайте заварим-то, что ли.
Я понимаю: разговор со мной только начат.
— По жизни, парни, всё ровно? — спрашивает наркот.
Я понимаю: вопрос в большей степени адресован мне из-за статьи. Отрицательно мотаю головой:
— Нормально всё.
— В каком плане? — вообще не понимает вопроса долговязый.
— Он первоход. С пидарасами не общался, — спокойно спрашивает болезненный.
— Да нет, что ты! — испуганно отмахивается Длинный.
— Ну и нормально тогда. Располагайтесь, чифирнем. А ты сам-то откуда, Серега? — спрашивает у «убивца» наркот, представившийся Денисом.
Пока тот рассказывает, я беру сигарету и краем глаза разглядываю остальных. Нет, наездов не будет. Хата «ватная». Кроме двух, уже зарисованных мной, сидят: белобрысый молодой симпатяга из первоходов (или просто неиспорченный) и компанейский дагестанец. Последний тоже не представляет опасности — обо всём переспрашивает наркота.
Помещение тюрьмы, восьмиместка, двенадцать квадратных метров. Ты знаешь, что тебе некуда деться, некуда исчезнуть и уйти на утро, когда все проснутся и вспомнят, кто рядом с ними...
Чай настоялся. И несмотря на то, что меня штырило ещё от яда, выпитого в «собачнике», я не стал отказываться от предложения. Иначе можно было бы вызвать резко негативную реакцию: «Не хочешь с нами пить? Может, что-то за собой всё-таки чувствуешь? Или про нас что-то знаешь?» В общем, вариантов развития конфликта было немало, и я, конечно, предпочел его избежать.
Кружка по кругу. Дошедший до меня чифир принес долгожданный вопрос:
— Как же тебя так угораздило? — спросил спокойно, как бы между прочим, наркот.

Понимая, что нахожусь под наблюдением, я максимально спокойно и ровно ответил. Почти слово в слово пересказал то, что говорил операм в отделе: неделю уже бухаю, с утра вышел опохмелился... дошел до побега таджика.
— А как звали-то его? — подорвался дагестанец.
— Вроде Заур, или как-то так...
— На Марата, говоришь, он живёт?
— Вроде про Марата говорил. Там он квартиру с девушкой снимает.
— Я знаю этого кренделя! — засмеялся дагер, представившийся Бесланом. — Он на Гостинке работает? — заинтересовался парень рядом с наркотом.
— Да какой там «щипач»! — засмеялся дагер. — С его распухшими от уколов руками только лопаты держать!
— Так он на «отводе» работает. Вот, помню, они команду иностранцев каких-то отрабатывали. Схема: один сзади, один впереди, двое по бокам... Толпа, шум. Задний налетает «случайно» на иностранца, тот сшибает впереди идущего — а это как раз таджик. Иностранец извиняется, его отвлекают. Сзади толкнувший «мол, простите, не хотел», долго и громко оправдывается.Таджик должен кричать на иностранца, повергая того в панику. А он что-то невнятно бубнит. Иностранец поворачивается к нему — и вдруг палит, что у него «срезали» лопату и фотоаппарат. Двое «щипачей» по бокам, его отработавших, уже исчезли. Тот, что сзади, типа вежливый — тонет в толпе. И перед иностранцем остается только пришедший в себя и начинающий возмущаться таджик. Иностранец просёк эту тему, схватил его и орёт: «Помогите! Ограбили!»
— Ну и чего? — с нетерпением подгонял рассказчика молодой парень.
— Да чего... Вернулись те двое. Один за руки схватил, другой в под дых со всей дури, а третий — в челюсть. Оставили иностранца отключенным на асфальте. Парни, братья мои...
— И чего? — словно продолжая диалог, повернулся ко мне наркот.
Элемент неожиданности - любимый инструмент и зеков, и оперов… Оп! Пока ты чем-то занят резко задать вопрос и посмотреть реакцию.
— Заставили куртку надеть, её девочке предварительно описали. И накануне вечером с разбитым лицом меня держали, якобы собираясь куда-то увозить, перед ними минут десять.
— Чтобы запомнили?
— Видимо, да. Потому что никуда в результате не повезли и вернули в «собачник».
Я вытер потные руки о штаны, с них буквально стекал жар. По спине капало испариной. Трусы прилипли к заднице, пропитавшись потом.
— Трудно тебе придётся, — резюмировал наркот, принимая чашку, перемещающуюся по кругу.
Когда он заговаривал со мной, в хате устанавливалась тишина. Все сосредоточенно слушали.
— Сигарету возьму? — спросил я, демонстрируя хорошие манеры.
— Если на столе лежит — бери, не спрашивай. Ладно, парни, отдыхайте. Еще попиздим.
Я забрался в «чемодан» — вторая шконка в трехъярусном блоке. Расстояние между ней и третьей — сантиметров пятьдесят. Уткнувшись в подушку, вытянул ноги и закрыл глаза. Почти блаженство. Конечный пункт. По крайней мере, в течение нескольких дней стрессовых расспросов больше не будет.
Здесь меня никто не тронет и глумиться не будут. Наркот придерживается старых понятий. «Тронет-не тронет» - в последнее время это станет моим основным мерилом человеческих качеств.
https://www.yaplakal.com/forum40/topic3088034.html?hl=# Предыдущее