Фантомные боли (окончание)

Начало здесь

https://www.yaplakal.com/forum40/topic2802563.html


Не знаю, что произошло с самим фантомом в США, скорее всего девчонка просто очухалась, мучаясь головной болью и забыв о том, что говорила по-русски. Но как-то именно сейчас мне на это плевать.

Я медленно разворачиваюсь к оставшимся на пляже мерзавцам, сжимая кулаки до хруста в костяшках. Потому что чудовищная сила, приправленная яростью, разрывает меня изнутри. Клокочет во мне, опаляя мозги и затуманивая взгляд.

- Игорь, держи себя в руках! – восклицает Вика. – Там отец, он должен все понять, а Павел удержит мальчика, ведь физически это всего лишь ребенок.

- В море! – отрывисто приказываю я. – Иначе пожалеете, я за себя уже не отвечаю.

В руках самурая зреет шаровая молния, которую он хладнокровно перекатывает в ладонях. Француз надменно улыбается и прикрывает глаза. Из-под век коротко выстреливают искрящиеся вспышки, оплавляя песок в местах падения. Индианка невозмутимо раскуривает трубку, с каждым пыхом которой окружающий воздух ощутимо нагревается.
И лишь еврей горестно вздыхает и начинает раздеваться. Зрелище не слишком эстетичное, но что поделать.

Старик первый заходит в море, которое тут же обнимает его ворчащими волнами. Вика предупреждающе поднимает руку.
- Одно мое слово, и песок убьет вас. Здесь «не верю!» не работает. Это мой мир!

А под ногами пришельцев колышется зыбун. Словно там, под бестревожным песком проснулось клыкастое чудище, которое, почуяв приманку, выбирается из своей норы, чтобы затянуть жертву под землю и преспокойно ее сожрать.

Мы, может, и погибнем, но и они останутся здесь до тех пор, пока их кто-нибудь не выведет к телам. А сделать это может только Илья. Которого я убью не задумываясь, едва почую подвох.

Их трое против меня одного с активной энергией. Вика и Илья не в счет, их способности не могут убить. Но на моей стороне злость, ненависть и бешенство. И поэтому ставки в этой игре без правил почти равны.

- Отличная вода, - доносится голос еврея, - советую всем искупаться.

Он выходит из моря, окутанный волнами, словно престарелая пеннорожденная Аврора. Подбирает разбросанные на песке вещи и неспешно одевается. А потом подходит к нам, становится по правую от Вики сторону и простодушно предупреждает:
- Ничего личного, но я на стороне закона. А закон здесь – прекрасная темноглазая гэверет. А еще я могу связать азот с водородом в ваших телах, и кровь превратится в аммиак. Дурацкое умение.

Чужаки еще сомневаются, еще мнутся с ноги на ногу и переглядываются друг с другом, но… Но индианка первая отшвыривает трубку, которую тут же жадно проглатывает песок.
- Не дождетесь, - заносчиво бросает краснокожая и отправляется в море полностью одетая.

Последним в океан заходит невозмутимый камикадзе, а мы, все четверо, облегченно вздыхаем.

Странно, но когда плескался еврей, море было спокойно, а сейчас вокруг пришельцев бушуют вздыбленные волны. И издалека, с линии горизонта, доносится свирепый рокот, будто где-то зреет огромная цунами, что вот-вот сорвется с привязи и бросится на пришлых, метя им в глотки.

Мы с Ильей переглядываемся, и он оттесняет Вику от еврея. А тот задумчиво улыбается и вдруг садится на песок, оказываясь ниже нас всех. Чудной поступок.

- Да-да, молодые люди, - произносит он, - я сумел договориться с вашей сторожевой псиной. Вернее, не я, а тот, кто живет во мне. Но вам не стоит из -за него беспокоиться.

Потому что еврей умирает от рака поджелудочной в терминальной стадии. Потому что в каждой расе и нации всегда были ренегаты. И потому что один такой отступник сидит сейчас в старческом умирающем теле и отчаянно не хочет, чтобы его сородичи заняли Землю. Его устраивает наша безумная жизнь, которую он наблюдает через подслеповатые глаза. Ему нравится то, что он видит и слышит, даже понимая, скольких соблазнов и удовольствий он лишен в немощном теле старика.
Но главное – он согласен нам помочь. И именно это поняло море, нарушив приказ хозяйки.

Через пару минут стихия успокаивается, разглаживаются волны на зеркальной поверхности, а из воды на пляж выползают три обычных человека. Стаса бы сюда, он бы сразу сказал – остались ли внутри тел чужаки.

- Чисто, - говорит еврей, словно подслушав мои мысли, - можете не сомневаться. А вот псинку вашу лучше пока не трогать. Пусть переварит. Ну, что ж, господа, пора и поговорить без лишних ушей.

***

Мы выходим в комнату, едва не сбивая Павла, который щупает у всех нас поочередно пульс. Я вскакиваю на ноги, пошатываюсь от минутного головокружения и благодарно принимаю майорскую руку, протянутую навстречу. Вику поднимает хлопочущий отец, Илья просто садится на полу, широко расставив колени и мотая головой.
Юрий Петрович выбегает в кухню и приносит нам какие-то дешевые и донельзя сладкие конфеты, которые мы съедаем жадно и без остатка.
- Где Стас? – нетерпеливо спрашиваю я Павла.
И с нарастающим напряжением вижу, как они с доктором старательно отводят от меня взгляды. Я знаю этот дурацкий жест, которым психиатр медленно снимает очки! И если сейчас он опять возьмется их протирать, клянусь, я его ударю.
- Где Стас?!

- Игорь, успокойся, - отвечает Павел. – С мальчиком все в порядке. Нам пришлось его связать, но физического вреда мы ему не причинили. Он в кухне.

Не дослушивая, я отбрасываю майора с пути и влетаю в залитую солнцем кухню, где спеленатый простынями, сидит сын.

Хватаю мальчугана за плечи, поднимаю голову за подбородок и, пристально глядя в разом повзрослевшие и ставшие чужими глаза, медленно проговариваю:
- Убирайся из моего сына, тварь!

На лице Стаса медленно расплывается отвратительная, циничная улыбка. Тот, кто сейчас сидит внутри него, прекрасно понимает, что никакого вреда телу я причинить не смогу. Ни ударить, ни уже тем более убить. В мальчишеском теле это существо чувствует себя в полной безопасности.

Внезапно оживает сотовый, забытый на краю стола. От неожиданности я вздрагиваю, теряя контроль над ситуацией, и Стас резко бодает меня головой в живот.
Я падаю на пол, а пацан с нечеловеческой силой разрывает простыни, сковавшие его, и мчится к выходу, переступая через меня.

Отчаянным движением вцепляюсь ему в ногу, он отбрыкивается, больно попадая мне по голове и плечам, но я, закрыв глаза, удерживаю сына. Потому что понимаю – стоит ему отсюда уйти, я уже никогда его не найду. Эта дрянь спрячется от меня навсегда.

Мне опять не хватает каких-то долей секунд, и Стас яростно врезает мне кроссовком в лоб, а я разжимаю пальцы. Мне остается лишь бессильно смотреть вслед убегающему сыну, которого уже на выходе настигает одиночная пуля, выпущенная майором.

- Нет, - шепчу я, глядя, как на порог оседает мальчишеское тело.
- Нет! – взвываю я в беспомощной злобе, колотя кулаками пол.

Из комнаты выходит Павел с пистолетом в руке, и я точно знаю, что ствол пахнет порохом.

- Что ты наделал, сука! – кричу ему, теряя последние остатки разумности. – Зачем?! Зачем ты это сделал?!
Из-за спины майора появляется Юрий Петрович. Не говоря ни слова, бросается к Стасу, а подошедшая Вика помогает перевернуть тело. Я не хочу этого видеть! Я не хочу видеть никого из них! Я хочу, чтобы ожили руки, чтобы проснулись пальцы и разнесли этот чертов дом на куски.

- Игорь, успокойтесь.
Голос психиатра доносится до меня, словно через ватное одеяло. Вспышки алой ярости жгут виски, в кончиках пальцев зарождается адский зуд. Вот-вот, и бешеная сила вырвется наружу, уничтожая все и всех на своем пути.

- Если не успокоишься, мне придется пристрелить и тебя, - предупреждает Павел.

Плевать! Уже плевать!

- Игорь, - настаивает врач, - мальчик всего лишь ранен. Совершенно неопасно, поверьте мне, как доктору. Смотрите сами, кровотечение практически остановилось. Майор весьма неплохой стрелок.
- Всегда был отличником по пулевой стрельбе.

До моего искореженного болью потери мозга начинает доходить смысл сказанных фраз. Невероятным усилием воли я успокаиваю рвущиеся в бой руки, и прячу ладони в подмышки.
Илья переносит тело Стаса в комнату, укладывает его на кресло, и Юрий Петрович тут же раскрывает свой волшебный чемоданчик и начинает обрабатывать рану.

- Потрясающе меткий выстрел, - восхищенно комментирует он, - кость не задета, пуля срезала кусок мяса и в нем же и застряла. Достать не составит никакого труда, если Илья подержит мальчика.

Первым моим желанием становится броситься к сыну вместо Ильи, но майор останавливает меня на пороге комнаты.
- А вот это лишнее, поверь.

И я ему верю. Сажусь за кухонный стол и, стараясь отвлечься, беру замолкнувший сотовый. Безразличный экран высвечивает пропущенный звонок и телефонный код +972, оставляя меня в полном недоумении.
Стараясь не шуметь, прохожу в комнату, на пороге которой стоит Павел.
- Слушай, - шепотом спрашиваю я, - не знаешь, что это за номер?
Майор бросает на экран мимолетный взгляд, отвечает так же шепотом и быстро :»Израиль» и вновь возвращается взглядом к креслу. Рядом с которым Павел, напрягая до упора мышцы, удерживает за плечи бешено бьющееся мальчишеское тело. А доктор, закусив губы, пытается попасть иглой в тонкую венку. Вика ежесекундно протирает отцу лоб салфеткой.
Внезапно Стас поворачивает голову и жалобно произносит, глядя на меня:
- Папа, помоги. Папа, ты обещал защитить меня.

Ноги сами собой делают шаг вперед, руки сами собой сжимаются в кулаки, чтобы выплеснуть из себя разрушение. Но майорская ладонь хватает меня за локоть медвежьей хваткой, я чувствую, как сейчас треснут кости.

- Уведите его, - выкрикивает Юрий Петрович, и Павел тащит меня обратно в кухню.

И пока стальные пальцы невзрачного на вид майора выводят меня из комнаты, я успокаиваюсь. И даже раздраженно выдергиваю локоть из захвата – сам, мол, пойду. Да понимаю я всё! Только руки живут своей собственной жизнью.

Мы усаживаемся за стол, и Павел, сложив пальцы под подбородком, утыкается мне в лицо сердитым взглядом. Замечаю, что пистолет этот хитрец предусмотрительно положил рядом. Так, чтобы схватить его одним молниеносным движением и направить равнодушное дуло мне в лицо.

- Рассказывай, - требует майор, - все, до последней капли говори. Как получилось, что из трэвела вернулся не Стас, а эта тварь? Ты же обещал.

Кажется, что под грузом улик и обвинений, я словно становлюсь меньше. Будто усыхаю в плечах, и моя голова вот-вот и воткнется в выцветшую клеёнку на столе.

Я начинаю говорить. Иногда Павел прерывает меня наводящими вопросами, понятными ему одному. Удивительно, но его бесстрастный, словно на допросе, голос помогает поставить на место мои забродившие от последних событий мозги.

- А теперь звони, - приказывает он. – Звони в Израиль, черт тебя бери! Если тот старикан набрал твой номер, значит, у него есть что тебе сказать.


Через пару минут я слышу в трубке голос еврея, долетевший до меня через километры дорог.

- Шалом, Игорь. Почему-то мне кажется, что вы не отказались бы от нашей помощи. Я прав?
- Вы правы, - отвечаю я, не отрывая взгляда от Павла. – Если у вас есть что сказать, говорите. Потому что мой сын… Он ранен.
- Наш общий знакомый хочет с вами побеседовать наедине, Игорь. Поэтому, простите, но я отключаюсь.

И еще до того, как я выкрикиваю в трубку «Что?», аппарат щелкает неприятным механическим щелчком, и в трубке оживает чужой, безжизненный голос.

- Я сожалею о том, что случилось с вашим сыном, но сейчас вы бессильны ему помочь. Если наблюдатель не согласится выйти добровольно, носителя спасет только физическое уничтожение тела. По-вашему, смерть.

Я молча ставлю аппарат на громкую связь.


Чистое сознание не может существовать без тела. Оно возвращается туда, откуда прибыло – на склад. Именно поэтому пришельцы так рвутся к телам, которые могут дать им пристанище и… Свободу.

- У вас осталось очень мало времени, - говорит мой собеседник, - всё больше людей уходят из тел, которые тут же занимают мои собратья.

Телефон отключается, а на пороге кухни появляется Юрий Петрович. Он устало опирается о косяк двери и снимает очки жестом, который я готов ему простить.

- Всё в порядке, - отвечает он на мой невысказанный вопрос, - с мальчиком всё в полном порядке. Мне пришлось его усыпить, сами понимаете. И дать очередную дозу снотворного полковнику, с которым надо что-то делать. Человеческий организм может не выдержать таких убойных препаратов. Которые, к слову сказать, не безграничны.

После длительной речи доктор обессилено опускается на табурет, который ему подносит Вика. Илья остался со Стасом, а я срываюсь с места и мчусь в комнату, слыша, как за мной срывается и майор. Пора привыкать, к тому, что у мальчика два отца.

Картина, которую мы видим в комнате, заставляет меня охнуть и опереться на косяк. Нет, со Стасом все хорошо. Как доктор и обещал, он мирно сопит, свернувшись клубком в кресле, заботливо накрытый покрывалом. А вот Илья стоит у постели полковника и с силой прижимает подушку к лицу спящего.
- Я слышал твой разговор с евреем, - произносит он сквозь зубы, - и решил, что так будет лучше для всех.

- А может ты и прав, - задумчиво говорит Павел за моей спиной. – Трибунала мне все одно не избежать.

Неслышно возникшая Вика подходит ко мне и кладет руку на плечо.
- Пора. Забираем мальчика и уходим.

Разворачивается к отцу, берет в ладони его дрожащие руки и произносит, пристально глядя в лицо старика, который готовится заплакать:
- Папа, я люблю тебя. Я очень, очень, очень тебя люблю. Именно поэтому я должна уйти, ты же понимаешь. Ты же врач.
- Я понимаю, детка, понимаю. Ты иди, со мной все будет в порядке. Идите все, мне уже не нужна здесь защита, а там… Там вам понадобится любая помощь. Я прослежу за вами здесь, обещаю. Пока смогу, буду следить. Я сам, сам сделаю тебе укол.

Видя, как Юрий Петрович набирает в шприц наркотик, чтобы поставить дочери решающий укол, я чувствую, как к горлу подбирается предательский комок. Павел аккуратно берет на руки Стаса и подходит ко мне. Мы стоим в ожидании того, как Вика откроет нам свои двери.

Она уходит быстро, едва отец достает из вены иглу.

- Майор, держись за меня, - предупреждает Илья, - ты же не фантом, просто так не зайдешь.

Я принимаю у Павла сына, и он сразу хватает Илью за ремень штанов.

- Готовы? – спрашиваю я.

Дожидаюсь дружного кивка, перекладываю тело Стаса на плечо и кладу ладонь на холодный девичий лоб.


***

Море встречает нас воем и рычанием. Оно скалится острыми волнами и встает на дыбы, поднимая вверх разгневанные белоснежные буруны.
Небо затянуто неприветливыми свинцовыми тучами, в которые превратились облака мыльных пузырей. Свод настолько тяжел, что давит нам на плечи.

- Охо-хо, - с беспокойством говорит Вика, - что-то совсем не так.

Подходит к морю, присаживается на корточки и пытается погладить рассерженную гладь. Но едва девушка протягивает руку, как стихия выбрасывает тугую струю воды, которая с силой хлещет хозяйку по плечу. Вика вскрикивает и отшатывается от обезумевшего моря.

Потемневшая водная гладь тут же успокаивается и замирает, словно испугавшись того, что натворила. Волны снижаются и превращаются в милых барашков, выплескиваясь на берег с жалобным урчанием.

- Да что с тобой? – в сердцах выкрикивает Вика. – Меня не было не так уж и долго.

- А ты не причем, - говорит Павел, - это пришельцы. Они испортили твою игрушку. Заразили, как дикая лисица заражает собаку. У твоего щенка осталось совсем мало времени. Бешенство неизлечимо.

И поэтому, у нас тоже нет времени. Я с сыном на руках захожу в море, заболевшее бешенством, чувствуя, что оно готово убить меня одним движением. И только Вика на берегу, шепчущая волнам разные глупости, удерживает смертоносную стихию в зыбких рамках. Я погружаю тело сына в кружащие вокруг меня буруны, что похожи на стаю диких, голодных псов.

- Пожалуйста, - говорю я воде, - помоги мне, прошу тебя.

Огромная волна вздымается передо мной на дыбы, словно адский конь. Она выхватывает у меня из рук безвольное мальчишеское тело и перебрасывает следующей волне, будто мячик от пинг-понга.

- Не надо! – кричу я, видя, как на водных вершинах из стороны в сторону болтается голова Стаса. – Не убивай, верни его мне.

Мощный поток сбивает меня с ног и несет к берегу. Выкидывает на пляж, словно дощечку, и возвращается обратно. К новой забаве, которой так потешно играться.

Вика пытается докричаться до сбрендившего моря, но без толку. Оно не слышит ее, оно обезумело окончательно.

Из неба внезапно выстреливают короткие молнии. Они прицельно бью по волнам, которые тешатся с телом моего сына.

Я падаю на песок и загребаю его пальцами. Павел зачем-то достает пистолет, Илья бросается на помощь Вике и кроет стихию всеми известными ругательствами.

К воде даже не подойти близко, она отбрасывает любого, кто посмеет покуситься на новую потеху.

Но неожиданно море успокаивается само. Подползает барашками к Викиным ногам, ласковым ворчанием просит прощения и аккуратно выносит на пляж тело сына, который тут же просыпается, садится на песок и удивленно трет глаза кулачками.

- Папа, - радостно произносит, увидев меня. – Дядя Паша.

В наивном взгляде нет ни следа пришельца.
- Спасибо, - говорю я морю, которое довольно урчит мне в ответ.

Но нам пора, нас ждут те, с кем мы договорились о встрече. Вика поднимает руки вверх, к тяжелым облакам, которые тут же тянутся к ней щупальцами чужих сознаний. Ей стоит огромного труда раздвинуть тучи, чтобы среди миллиардов миров найти те, в которых в ожидании вызова сидят наши добровольцы.

Я смотрю вверх, и мне кажется, что на всей планете остались только мы. Все остальные уже там, в лиловом небе.
Илья не дожидается, пока Вика вытащит пузырь наружу, он действует, разрубая кулаком мыльную оболочку. Через пару минут на пляже стоят четыре фантома.

- Рад видеть, что план с морем удался, - говорит еврей. – А теперь простите, я опять отключаюсь.

Голова старика падает подбородком на дряхлую грудь, но тут же поднимается, ведомая внешней силой. Далеко не старческий взгляд окидывает нас всех поочередно, и безжизненный голос произносит:

- Я знаю, где находится наша база. Она в первичном мире, который создал ваш химик. Я могу провести вас туда, но дальше вам придётся действовать самостоятельно. Как только я окажусь на базе, меня выдернут из человеческого сознания. И я хочу, чтобы вы кое-что пообещали мне.

Перед нами встает сложная психологическая задача. Он просит вернуть его обратно в тело, если мы победим. А если не победим, сам займет то тело, которое ему нравится. За это пришелец готов поделиться с носителем знаниями, которыми обладает их цивилизация.

Заманчиво. Заманчиво, что можно навсегда избавиться от смертельных болезней и научиться лечить шизофрению. Исправлять поломанные гены и уже никогда не бояться маньяков и педофилов. Гитлера оставить художником, или сделать пивоваром, а террористов – садовниками. Прекрасное далёко может стать близким и досягаемым, стоит только согласиться на столь манящее предложение. Вот только выглядит это предложение слишком блестяще, что я не верю. И хочу сказать о своем неверии, но майор опережает:
- Мы согласны. Даю слово офицера.

У меня челюсть падает после его слов, но Павел с силой стискивает пальцы на плече.

- Официально обещаю предоставить вам собственное тело, если мы победим. Я молод, здоров и силен. Со мной вы проживете долго.

Из тучи сверху между нами ударяет молния, словно скрепляя обещание, данное майором.
В ямке оплавленного песка остается один мыльный пузырь. Вика внимательно приближает к нему взгляд, пытаясь рассмотреть содержимое, но отшатывается назад и отрицательно машет головой:
- Словно в тумане всё.
Илья пробует стену пузыря ударом кулака, но преграда пружинит и отбрасывает его руку назад до вывиха в плече. Инопланетные ребята постарались защитить свою цитадель на совесть.

В дело вступает Стас, для которого нет преград и дверей. Он сосредотачивается, готовясь к прыжку, разгоняется на песке, и… отлетает от пузыря, бухаясь на заднюю точку.

Прорвать оболочку этого проклятого мира становится делом принципа. Подошедший француз опаляет пузырь огненными всполохами из глаз, японец пуляет несколько шаровых, индианка усердно раскуривает трубку прямо над оболочкой. Все оказывается бесполезно.

И тогда еврей молча подходит к нам, кладет руку на дрожащий мыльный бок и закрывает глаза. На сияющей радугой грани появляется простенькая деревянная калитка, которая открывается нам навстречу, скрипя несмазанными петлями.

***

Мир, встретивший нас, оказывается потрясающим настолько, что мы все идем по хрустальным переходам, раскрыв рты и неприлично глазея по сторонам.

- Мы попытались создать копию своей планеты, - устало произносит еврей, - не могу сопротивляться, меня вытягивают.

Старик вздрагивает и громко стонет, теряя равновесие.

- Он спасал меня от боли, - жалуется нам, - с ним я мог жить.

Вот чёрт! И что нам делать сейчас?
- Идемте, - говорит старик, - я помогу, сколько смогу. Только верните его мне, прошу вас. Пусть ваш майор заберет его потом, после моей смерти.

Еврей опирается на майорскую руку, и мы идем дальше. В центр управления, о котором нам рассказал пришелец. Еще он сказал, что мы зря убили полковника. Безопаснее было бы держать в бессознательном состоянии. Потому что сейчас тот, кто сидел в полковнике, находится здесь. И он знает нас.

Мы понимаем это, когда Вика неожиданно вскрикивает, падает на пол и замирает. Павел поднимает ей веки и вглядывается в зрачки.
- Жива, - констатирует он, - но где-то не здесь. Похоже, на нас наводят дурман.
- Я попробую пробраться к ней, - говорит Стас, - может, получится.

Внезапно стены оживают и сдвигаются вокруг нас, запирая в прямоугольнике настолько тесном, что мы не можем пошевелиться так, чтобы не задеть друг друга.

- Не стоит, мальчик, - произносит сверху насмешливый голос, - вы сами сейчас всё увидите.

Одна стена идет рябью, словно проваливаясь сама в себя, и мы видим на постели мертвую белокурую женщину. Рядом с кроватью, на полу, сжавшись в испуганный комок, сидит девочка – подросток. Она держит женщину за свисающую с кровати руку и беспрестанно повторяет одно слово:
- Мама.
Внезапно мертвое тело оживает, поворачивает к нам голову и отчетливо произносит:
- Убирайтесь отсюда.

А голос, идущий как из динамика, продолжает изгаляться.

- Человеческое сознание, - вещает он, - очень хрупкая вещь. Стоит ему на чем-то зациклиться, и оно уже не может выбраться из лабиринта, в который загнало само себя. Мать, ушедшая в трэвел, дочь, ушедшая за ней, мать, набросившаяся на ее, девочка, убившая мать. Выхода нет, такое невозможно забыть. Едва вы вступили в этот мир, аналитики просканировали вашу память.

Вслед за Викой уходит Илья. Сцена с матерью пропадает, на хрустальном экране оживает знакомый дом, где на кровати лежит измученный калека. Илья с подушкой в руках подходит к брату. Невидимый оператор показывает крупные бисерины пота на лбу и бегающий по сторонам взгляд. Первая, неудавшаяся попытка Ильи подарить брату успокоение. Потому что подушка летит в сторону, а сам Илья падает на колени и утыкается лбом туда, где должны были быть ноги.
Калека подскакивает, будто марионетка, набирает воздуха в грудь и выкрикивает:
- Убирайтесь отсюда.

Илья хотел об этом забыть, но воспоминания вытащили наружу и зациклили память, заставив, потея от страха, раз за разом подходить к кровати.

Индианка падает следующей, и мы видим, как ее насилует толпа обдолбанных отморозков. В придорожном баре, где она по молодости работала официанткой. Бесстрастный киномеханик показывает нам крупным планом искаженное болью ее лицо и лица насильников, потерявших человеческий облик.
Один из мерзавцев поворачивается прямо в камеру и рычит сквозь зубы:
- Убирайтесь отсюда.

Большего я не вижу, потому что ухожу сам. В клинику, где в комнате беснуется моя сестра, раздирая лицо ногтями и выкрикивая всякие непотребства.
Сестренка подходит к двери, за которой я стою вместе с доктором, хватается за прутья окошка и кричит:
- Убирайтесь отсюда.
От неожиданности я вздрагиваю, доктор кладет мне руку на плечо и произносит успокаивающим голосом:
- Она права, уходите отсюда.

А там, в комнате, обитой матрасами, сестра высовывает язык изо рта и, глядя на меня, улыбается жуткой улыбкой. Одно движение челюстей, и наружу вываливается кровавый обрубок. Хлещет поток крови, а сестра падает на пол и, хохоча в голос, протягивает к двери шевелящийся язык.

Моя голова словно взрывается изнутри от этого зрелища. Я хватаюсь за виски и опускаюсь на колени, стараясь удержать разум, который будто плавится и вытекает через уши.

***

Когда я уже теряю остатки человечности, сходя с ума, меня неожиданно выдергивают из адского кошмара, в который превратили память. Это Стас. Он сидит рядом – бледный, уставший, но довольный.
- Я же маленький, - объясняет сын, - никаких ужастиков они найти не смогли. Я только однажды клоуна испугался в цирке. Но дядя Паша меня успокоил, провел за кулисы, а там клоун снял свой жуткий нос и оказался совсем не страшным.

Я порывисто обнимаю мальчугана и прижимаю с силой к себе. Какой же ты у меня умница, какой молодец.

- Я всех вытащил, - сообщает Стас, - кроме старой тети и старого дяди. Они не возвращаются.

Я вижу, как серьезный майор проверяет пульс у еврея. Поворачивается ко мне и отрицательно машет головой.
- Сердце не выдержало.

Подходит к индианке и берет ту за запястье.

- А эта жива, но почему-то не выходит из ступора.
- Она сошла с ума, - глухо говорит Вика, - не выдержала воспоминаний. Я сама еле вырвалась, спасибо мальчику.

Поредевшим отрядом мы собираемся с силами. Делаем шаг вперед, в коридор, который образовали раздвинутые стены, а из неожиданно появившейся двери нам навстречу выходит группа вооруженных людей. Дружно щелкают затворы, командир поднимает руку, собираясь отдать приказ, но тут вступает майор:
- Не смешите меня. Вот это вот стрелять не будет. Спорим, там патроны холостые. Мало побывать в голове одного полковника, чтобы понять, как работает огнестрельное оружие. А работает оно вот так.

Павел выхватывает пистолет, взводит курок и жмет на спуск, не давая никому очухаться. Грохает выстрел. У нас закладывает уши, когда звук отражается от блестящих стен, а на полу остается лежать командир отряда.

- Вы правы, - доносится сверху раздосадованный голос, - наша цивилизация никогда не воевала. Мы не знаем, как делать оружие. И в этом наша ошибка – мы недооценили вашу расу. Вы казались нам слишком примитивными, чтобы быть на равных. Вот и ребенок преподнес нам неприятный сюрприз. Мы не ожидали, что может существовать такое чистое сознание. Но это поправимо.

Сын за моей спиной громко вскрикивает, от неожиданности я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Стас прижимает руки к глазам и кричит:
- Ничего не вижу! Ничего!
Из-под тоненьких пальчиков по щекам текут кровавые слезы. Хочу броситься к нему, но майор с силой отбрасывает меня с дороги, обхватывает мальчика за плечи и принимается трясти, как куклу.

- Стас, вспомни, что я говорил. Ничему не верь. Ничему. Это всё не взаправду.

Но сын мотает головой, разбрасывая по сторонам кровавые брызги. Мы все окружаем его и начинаем утешать. Вика обнимает парнишку со спины, прижимается головой к вздрагивающим лопаткам и говорит, что всё понимает, что сама была так же испугана, но потом поняла, что главное – это верить только себе.
Француз перешел на родной язык и сейчас, похлопывая Стаса по плечу, называет его героем. Настоящим Гаврошем. Японец, встав на одно колено, прижимает правую руку к сердцу и отдает честь самурая.
Я просто молчу и поглаживаю сына по вихрастой голове. С этим страхом он должен справиться сам.

Наконец, мальчик отнимает ладони от лица, громко шмыгает носом и окидывает нас взглядом. На детской мордашке расплывается счастливая улыбка.

- Выкусили? – звонко выкрикивает он и показывает потолку фигу. - Я вам не верю! Я даже в Деда Мороза никогда не верил.

Моя кровь! Я тоже никогда и ни в кого не верил. Даже в Буку, которой меня усиленно пугала бабушка.

Но нам придётся быть начеку. Они выбрали целью именно Стаса. Он одновременно и самое слабое наше звено, и самый сильный наш боец. Они не могут причинить ему ментального вреда, потому что детское сознание не знает, что такое настоящие ужас, боль, страх и грязь. А страшилки, вроде чудища под кроватью – они и есть страшилки. На глубинном уровне мозг в них не верит, потому что никогда не видел.
А вот физический вред они нанести могут, потому что дети часто падают и ломают кости. Мозг знает – что такое сломать руку и плакать от боли. Видимо, когда-то, в той жизни, что прошла без меня, Стас лишался зрения.

- Он однажды обжёг сетчатку, засмотревшись на сварку, - подтверждает мою догадку Павел, - и месяц ходил с повязкой на одном глазу. Наверное, запомнил это ощущение слепоты.

Илья, идущий впереди, внезапно останавливается, когда пространство перед ним заполняется бушующей огненной лавиной. Мы чувствуем, как жар опаляет нам кожу. Как сгорают ресницы и волосы, пузырится кожа на лице, а одежда прилипает к телу. Первая не выдерживает Вика. Она кричит, пытаясь сбить с себя несуществующий огонь, и крутится волчком, заражая нас всех собственным страхом.

Японец хватает ее за пояс и прижимает к себе спиной. Вика бешено бьётся в железном захвате, молотит ногами воздух и кричит так, что у нас едва выдерживают перепонки.

Тогда к этой парочке, слившейся в извращённом пароксизме, подходит француз, размахивается и отвешивает Вике элегантную пощёчину. Напоследок она врезает ему носком ботинка между ног, он загибается, а мне становится жаль заграничного щёголя. Зато Вика замолкает, и самурай аккуратно ставит ее на пол.

Илья бесстрашно вступает в огненную геену, и и стихия расступается перед ним, послушно пропуская вперед. Мы идем за ним по узкому проходу среди пламенеющих пожарищ, Стас прижимается ко мне инстинктивно, но я чувствую, что мальчишеские плечи не дрожат. Вику ведет японец, а она рассказывает о том, как однажды, на ее глазах, сгорел дом бабушкиных соседей. И в том доме погибла маленькая внучка соседей. А Вика, которую закрыли в комнате и строго-настрого запретили даже смотреть в окошко, подглядела через щёлочку, как пожарные выносили из дома маленькое обугленное тельце. Над которым в безутешных рыданиях билась соседская бабушка.

Огонь затухает по мере того, как мы продвигаемся по бесконечному коридору без окон и дверей. Чуткий слух японца что-то улавливает. Азиат останавливается, поднимает руку и… Илью сшибает с ног лавина воды. Она несется прямо на самурая, который тут же застывает в ступоре.

- Он пережил цунами, - кричит нам Вика, пытаясь перекричать грохот смертоносной стихии.

Море. Это просто море, с которым Вика всегда была на «ты». И поэтому, она решительно выступает вперед, оттесняя Илью. Протягивает к волне тонкие руки и закрывает глаза. Не знаю, есть ли общий разум у этой воды и той, которая сейчас сходит с ума в Викином мире, но лавина нехотя успокаивается. А вскоре и вовсе окружает Вику барашками волн и принимается обиженно ворчать, словно жалуясь на одиночество.

Что ждёт остальных? Как оказалось, красавец - француз боится старости. Мы видим, как на глазах оплывает кожа, как лицо словно разрезается глубокими морщинами, западают глаза и вываливаются зубы. Европеец впадает в истерику и лихорадочно ощупывает сам себя. На руках остаются враз поседевшие волосы, выпадающие неопрятными клочьями.

Вика подходит к французу, приподнимается на цыпочки и целует его в сморщенные губы.

- Ты даже старый – красавец, - уверяет она это чучело.

Морок теряет силу, француз мотает головой и проверяет наличие волос на голове. Языком пересчитывает появившиеся зубы, жутко стесняется и избегает смотреть на Вику.

Остаемся мы втроем: я, майор и Илья. Я стараюсь прошерстить память, чтобы понять, чего нам ожидать с моей стороны, но сделать этого не успеваю. Из-за очередного поворота на нас несется стая бродячих собак. И это не милые пёсики, которых так любят подкармливать одинокие старушки. Это – злобные монстры, ростом почти по пояс. Они бегут прямиком на меня, как когда-то бежала вот такая же огромная дворняга. Капая слюной из разинутой пасти, полной саблезубых клыков, и издавая рык, от которого у меня, второклассника, намокли штаны.
Да, я до одури боюсь собак. Поэтому, и море Викино никогда не любил, а оно в ответ не любило меня.
Я уже вижу, как вожак стаи собирается в один упругий комок, чтобы оттолкнуться задними лапами, приподняться над землей и рвануть ко мне в затяжном прыжке. Прижать к полу, встав на грудь, и рвануть белоснежными клыками незащищенное горло. А потом хлебать прямо из ярёмной вены густую, горячую кровь, бьющую фонтаном.

- Делов на три копейки, - весело произносит Павел и оттесняет меня плечом, - Стасик, помнишь, как мы с тобой ходили к кинологам у меня на работе? Помнишь, я тебе тогда сказал взять с собой колбаску, чтобы угостить собачку. Ты посмотри хорошенько. Кажется, та колбаска до сих пор у тебя в кармане.
- Точно, - обрадовано восклицает сын, - собачка не взяла, потому что ей не разрешили, и я засунул колбаску обратно в карман. И совсем про неё забыл. Держи, дядя Паша.

Через мою голову пролетает хороший такой круговой брусок краковской колбасы, на ходу придуманной майором. Он с завидной ловкостью хватает ее прямо в воздухе и прицельно бросает в морду вожака стаи. Тот цепенеет буквально на мгновение, а потом вонзает кинжальные клыки в угощение. Остальные шавки послушно усаживаются полукругом и не сводят с вожака пристальных взглядов.

Мы в ожидании смотрим на Илью, который начинает нервничать.

- А чего, чего? – заносчиво произносит он. – Нет у меня никаких страхов. Огня боятся все, это не в счет. Собак не боюсь, в воде плескаюсь. Что еще может быть?

Неожиданно, у него отваливается правая рука. Затем, с хрустом отламывается левая. Ошарашенный Илья смотрит на культяпки, оставшиеся от рук, хочет нам что-то сказать, но падает на пол, потому что ломаются ноги до колен. Брат. Его страхом стал брат и то, во что превратился тот несчастный.

- Как же так? – беспомощно произносит Илья. – За что?

- Достали, сволочи, - огрызается майор и направляется к инвалиду. – А ну, соберись, тряпка.

А я знаю, какая у него твёрдая рука. Потому и невольно морщусь, когда Павел с размаха бьёт Илью под подбородок.
- Ты задушил полковника, дурак! - продолжает майор, метеля Илью кулаками по груди. - Ты разве мог это сделать без рук? Вставай, давай, рохля.

Вика, ведомая женской жалостью, пытается броситься на помощь, но японец хватает её за локоть и удерживает рядом.

Еще через пару ударов Илья глухо произносит:
- Хорош, майор, а то я сейчас встану, и тебе мало не покажется. Всю грудину отбил, гад.

Остался один Павел. Мы даже останавливаемся, чтобы понять, к чему нам готовиться, но он говорит, отведя взгляд:
- То, чего боюсь я, им не повторить. Четыре командировки в Чечню.

Но мы уже на износе. Стас висит у меня на локте, едва ли не засыпая. Мозг отключается, исчерпав все ресурсы. Там, в комнате старого дома, вповалку лежат наши тела, над которым хлопочет неутомимый доктор. Хватит ли у него глюкозы для поддержки наших мозгов и безвольных тушек?
Есть ли у француза и японца те, кто будет поддерживать жизнь в их телах, разбросанных по разным материкам?

- I'm sorry, - произносит японец и растворяется в воздухе.

Его кто-то вытащил, почувствовав, что сердце, пережившее цунами, готово остановиться. Француз отвечает жестом на наши вопросительные взгляды. Всё в порядке, у него еще есть запас.
Внезапно Стас просыпается и встает рядом, как оловянный солдатик.
- Мне чего-то вкололи, - удивлённо говорит он.

И тут же я чувствую небывалый прилив сил, а следом и Вика просто расцветает на глазах. Илья выпрямляется, ощупывая мышцы, майор довольно улыбается.
- Адреналин, - говорит Павел, - нам всем вкатили по убойной дозе адреналина. Мы так на войне делали, чтобы не спать сутками. Ай, да психиатр! Голова!

Перед нами последний поворот. Стас сказал, что чувствует это. То, как за блестящей стеной некто чужой лихорадочно переключает тумблеры, надеясь испугать нас, либо свести с ума.

***

Накачанные под завязку адреналином, мы врываемся в комнату, дверь в которую Илья разбивает одним ударом ноги, и встречаемся с полковником.
- Вы опоздали, - визжит тот, прикрываясь руками, - почти все люди ушли в трэвелы, вас осталось немного. Земля принадлежит нам. Мы лучше вас.
- Папа, он врёт, - простодушно сообщает сын, дергая меня за ремень, - людей осталось много, но надо торопиться.

Павел с Ильёй подходят к полковнику. Илья хватает пришельца за руки, а майор внимательно разглядывает панель управления.
- Если я хоть что-то понимаю, - бормочет он себе под нос, - то у тебя должна быть кнопка, которая вызывает всех твоих сородичей сюда, либо уничтожает их. Ты же, типа, самый главный тут. И если я хоть в чём-то разбираюсь, то эта кнопка вот она. Это как обезвреживать бомбу. Ничего сложного.

- Давай-давай, тупой солдафон, - залихватским тоном говорит полковник, безуспешно пытаясь вырваться из захвата, - нажимай на все кнопки. Взрывай то, что не вами создано, ведь это единственное, что вы умеете – уничтожать.
- Ой, - отмахивается майор, - не трынди, вы не умеете взрывать. Ну, пуск.

Он нажимает на кнопку, стены вокруг взрываются сиреной. На огромном экране, растянутом на стене и разделенном на миллионы квадратиков, мы видим то, что происходит на Земле.
Вика подходит ближе, касается пальцем одного квадрата, и он показывает нам голограмму, как в супермаркете, прямо возле кассы, падает на пол молодой, крепкий мужчина. Затем встает, мотает головой и удивленно озирается, словно не понимая, как он здесь оказался.
Павел нажал на кнопку уничтожения наблюдателей.

Полковник бессильно скрипит зубами, но нас, наши мозги, подпитывает адреналин, который Юрий Петрович вкатывает нам прямо в сердца. И поэтому, мы оказываемся сильнее.

Илья бросает тело полковника, словно мешок с картошкой, и отпинывает в угол. Размахивается со всей молодецкой силой и прорубает прямо в стене дверь в мир пляжа и моря. А рядом – маленькую, словно мышиную, норку, куда мигом юркает француз.
Вика, похожая на древнюю, языческую богиню, вздымает руки и гортанно выкрикивает приказ, на который море, почуявшее наживу, врывается в рубку и начинает пожирать всё на своём пути. Оно взбесилось бесповоротно, но сейчас это нам на руку. Сейчас оно уничтожит тех, кто оставался на базе, и умрет само. Вместе с пузырями в небе.

- Стас, - кричу я сыну, - очнись!

Он мотает головой, пожимает плечами, и мы выкатываемся в комнату, где на полу лежит недвижимый врач. Вика тут же бросается к отцу, поднимает обессилевшее тело и прислоняет головой к плечу.
- Ты вернулась, детка, - счастливо произносит доктор, - как я рад. Вы все вернулись. Значит, я еще на что-то гожусь.

Юрий Петрович уходит, сделав последний судорожный вздох и опав на плече у дочери. Вика, не сдерживая слез, врывается лицом в седые отцовские волосы.

- Вот оно как, - с грустью протягивает Илья, - крепкий старикан был. Настоящий герой оказался. Сердчишко подвело.

***

Сотовые не работают, телевизор и радио тоже. Вика, охрипнув и ослепнув от слез, затихает на кровати, свернувшись беззащитным клубком. Мы с Ильёй выносим тела полковника и доктора наружу, вооружаемся лопатами и закапываем своих мертвецов под яблоней.
За этим занятием нас застаёт случайный прохожий, обвешанный поллитровками, как патронташем.

- Чё делаешь, сосед? – вопрошает он.
- Да вот, грядку копаю, - откликается Илья.
- Делать нечего, что ли? Пошли лучше выпьем, тут такое происходит…

По всей округе замертво падают люди, как нам рассказывает словоохотливый прохожий. Кто-то очухивается, кто-то нет. Кто-то, очнувшись, лезет в петлю. А в полупустых магазинах полно водки и закуски.

- Апокалипсис, - говорит Илья.
Из дома выходит Павел, держа Стаса за руку.

- Не знаю, сколько осталось людей, - говорит майор, - эти твари наводнили своей заразой практически весь мир. А сколько еще покончит с собой, лишившись дозы?

Один вопрос. Меня интересует только один вопрос – что стало с тем, кто провел нас в мир химика?

Павел пристально смотрит мне в глаза и отвечает раздельно, чеканя слова:
- Я офицер. Давал клятву служить народу. Я не могу допустить чужеродной заразы.

Майор разворачивается по-военному и уходит в дом, выпрямив спину. Он обманул пришельца, не впустив его в своё тело, как обещал. Почему-то мне становится стыдно за нас, людей, но Стас дёргает меня за рукав:

- Папа, дядя Паша прав.

Я обнимаю сына за плечи, прижимаю к себе, отстраняю и вглядываюсь ему в лицо, стараясь запомнить каждую чёрточку. И там, в глубине, за обожженной сетчаткой, я вижу кого-то другого. Кого-то, кто сейчас обживается в детском теле, готовясь провести в нём долгие и счастливые годы.