Последний аккорд Арчибальда Васильевича

Жадно втянув воздух раздувшимися от волнения ноздрями, Арчибальд Васильевич Нескучаев как бы невзначай потёрся вспотевшей ладонью об аппетитную попку трубачки-первокурсницы, решительно взошёл на подиум, увенчанный покосившимся пюпитром, и многозначительно провозгласил: «Зачнём!». Сей же миг скрипучая дверь распахнулась настежь, звучно грохнув ручкой о деревянную обивку стены, и в Богом забытую аудиторию нежданно ворвалось настоящее приключение. Словно ополоумев, фортепиано само по себе затараторило потертыми «беляшами», щедро сдабривая задорную мелодию чёрными бемолями, сакс ворвался в аккорд душевной хрипотцой, а задира-тромбон, взвизгнув, вклинился в оживлённую беседу с болтушками-флейтами, перекрикивая рассыпающиеся медью литавры. Аллегро...

Быстрая, мощная, красивая — музыка гремела на всю аудиторию. Играли Симфонию № 5 Бетховена. Арчибальд Васильевич, семидесятилетний маленький худой старикашка, профессор Кафедры специального фортепиано Института музыки города Т., тряс седыми бакенами, тонкие губы жадно втягивали сухой воздух, а руки ритмично отсчитывали такт.

Прыщавый оркестр развеселился и ожил. Студенты играли, и это была их лебединая песня, будто юным музыкантам, еще не вкусившим славы, посчастливилось присутствовать на тонущем Титанике и показать высший пилотаж снующим по верхней палубе пассажирам.

Музыканты поймали ритм, пот тек градом с дарований, одетых в черный низ и белый верх. Окна были затворены — профессор музыки боялся сквозняков. И вот начались первые жертвы. Скрипачка Соня не выдержала темпа и свалилась в обмороке. Но шесть оставшихся особ женского пола со скрипками подхватили ее знамя и теснее сплотились. «Держать строй», — будто кричали их аккорды.

Вдруг раздался оглушительный грохот. Пюпитр с нотами свалился от размашистого удара. Арчибальд Васильевич неудачно махнул рукой, требуя от труб звучать громче, и пюпитр полетел на деревянный пол. Ноты разлетелись, как самолетики.

Но профессор не пользовался нотами. Они стояли тут скорее для порядка. Для придания важности действу. И теперь, когда между ним и оркестром не было преграды в виде пюпитра, Арчибальд Васильевич возликовал. Лицо просияло блаженной улыбкой, словно к нему явился на облаке сам Спаситель.

Взмах, второй, третий! Две флейтистки весело и задорно вступили, понеслась в душу мелодия, река музыки уносила прочь переживания и невзгоды. А ведь профессор даже на завтракал! Поесть можно и потом, а сейчас важно окончить начатое, не подвести! Вступили кларнеты, фаготы и гобои, добавили глубину и тембровое разнообразие. Звуковой пейзаж пришел в движение, когда к подругам подключилась флейта-пикколо.

Еще один пас рукой — трубы и тромбоны заорали во всю мощь и ширь. Они показывали: «Не забывайте про нас, мы тут главные! Мы даем красоту, мы выражаем всю мощь и громкость внутреннего мира человека, которую заложил в симфонию великий Бетховен».

Трубы и трамбоны смолкли, вступили валторны, придали мелодике богатый и мягкий звук. Студенты выдохнули — но рано. Арчибальд Васильевич не дал расслабиться. Пора по новому кругу. Опять вступили струнные. Упавшая скрипачка к тому времени очнулась, хлебнул из термоса горячего чаю и вернулась в строй. Скрипки, виолончели, альты и контрабасы весело и задорно дополняли друг друга, несли смысл, звуки переплетались в причудливые узоры, давали гармонию и цвет. Мощные аккорды сменялись светлыми, лиричными.

Но вот про себя напомнили ударные: литавры выбивали «Мы здесь та-ра-рам!». Ударник бил по литаврам большими палочками что есть мочи. Из пальцев юного дарования брызгала кровь, окропляла красненьким натянутую кожу инструмента. Кровь быстро впитывалась: но вампир требовал новой, еще, еще больше! Бей и плачь кровью, парень!

И вот финальные аккорды. Все, точка. Седой профессор ликует! Но в пустой аудитории аплодировать некому. И тогда музыканты встали со стульев, положили инструменты и похлопали сами себе. Торжественный момент, казалось, ничто не могло испортить. Даже то, что Арчибальд Васильевич рухнул как подкошенный рядом с пюпитром. Сердце не выдержало напряжения. Смерть была почти мгновенной.

Студенты окружили мертвеца и начали его тормошить. Потом достали телефоны, начали фотографировать. Барабанщик кровавыми пальцами набрал «112».

На третий день стояла пасмурная погода. Накрапывал дождь, по небу тянулся бесконечный поток сизых, тяжелых туч. Арчибальда Васильевича хоронили всем оркестром. Родственников у профессора не было. Детдомовский, он всю жизнь посвятил музыке. Был два раза женат, но оба брака закончились быстро, детей у него не было.

Гроб поставили на две табуретки рядом с раскопанной могилой. Два землекопа хотели поскорей получить деньги и пойти выпивать. Но им придется подождать — Арчибальд Васильевич должен услышать последнюю мелодию от первокурсников.

Печальные лица студентов оживились, когда Иван Гвоздиков, студент пятого курса, поднял руки к небу.

— Зачнём! — проговорил он любимую фразу профессора.

И грянул «Реквием» Моцарта. На глазах музыкантов выступили слезы. Они плакали о своей мечте, они хоронили не профессора, а себя. И в этом гробу лежали их надежды, жизни, их любовь, их смерть. Они понимали, что вскоре сами будут также, как этот седой маленький старик лежать в гробу, а затем два алкаша закопают их за пять тысяч рублей — и все, с концами. Играй не играй — итог будет один — крест рядом с головой и бескрайнее небо.
Умирать не хотелось. Хотелось жить как в последний раз.

Говорят, в музыкальной гармонии запечатана глубокая истина о человеке, о его боли и радости, о временном и вечном. Играй, оркестр, играй!

© Choke