Опять книжка (возможно много букв))

— Я знаю, как это звучит. — Ярослав говорил ровно, тем самым голосом, каким одиннадцать лет диктовал карточки. — У меня нет ни одного факта. Ни строки, ни цифры, ни имени. Я не могу это подтвердить и не смогу никогда.
— Тогда зачем ты это произносишь?
— Затем, что там сказано, — сказал Ярослав, — какие решения убивают через два-три поколения. Тех, кто их принимал, уже нет, и исправлять нечем. И уход вниз в этом разделе упомянут.
Тишина в кабинете стала другого качества.
— Я не знаю, чем это кончалось, — сказал Ярослав. — Я не знаю, ошибка это или нет. Я знаю только, что тысячу лет мы делали то, о чём кто-то заранее оставил запись.
Тихомиров стоял, положив ладонь на стол рядом с часами.
Он прожил сто двадцать семь лет под мёртвым базальтовым щитом Восточно-Европейской платформы. Он застал четыре поколения архивистов, семьдесят лет вёл фиксации сам, помнил двести тысяч имён и не мог их забыть. Через месяц он собирался подать заявление на «Возврат» — тихо, по регламенту, как подают все, кто перестал приносить пользу.
— Повтори, — сказал он.
— Уход вниз упомянут.
— В каком качестве?
— Ни в каком. Просто упомянут.
Тихомиров сел.

Он молчал минуты четыре.
Потом сказал совсем другим голосом — тише и суше:
— Сорок лет назад я ходил к живому архиву. К Неушедшему на девятнадцатый горизонт. Тогда ему было сто двадцать восемь.
— Рультын.
— Рультын. — Тихомиров кивнул. — Он выслушал меня про Тамбов и задал один вопрос: для чего у меня не было графы.
Он посмотрел на свои руки.
— Я ответил верно. В моём отчёте не было поля, куда вписывают, что оператор действовал по личному мотиву. Такой графы нет ни в одном протоколе, и не было никогда, потому что личных мотивов у операторов не бывает.
— И что он сказал?
Тихомиров поднял голову.
— Он сказал: «Найдите того, кто сможет».

Ярослав не сразу понял.
Потом понял и очень медленно откинулся на спинку.
— Три года, — сказал Тихомиров. — Я искал сорок лет. Я смотрел архивистов во всех сменах, в четырёх полисах, я читал их тома и их протоколы и искал одно-единственное качество. Не аккуратность. Не память. Не глубину синхронизации.
Он взял со стола часы и снова положил.
— Способность нарушить. Когда придётся.
— Вы выбрали меня.
— Три года назад.
— И не сказали.
— И не сказал, — согласился Тихомиров. — Ярослав, я не подкладывал тебе Полесья. Ты взял этот квадрат одиннадцать лет назад сам, за восемь лет до того, как я вообще на тебя посмотрел. Я не знал ни о какой находке, я до вчерашнего дня не слышал слова «Аненшпур». Я искал не путь. Я искал человека.
Он помолчал.
— И позавчера в кабине я его нашёл.

Вот теперь Ярослав понял всё до конца.
Восемь минут между записью Кожухова и входом в кабину. Начальник отдела, который шёл, уже зная про ветвь, и не выяснял — смотрел. Сводка, развёрнутая при говорящем: одиннадцать вместо четырнадцати, две секунды, проекция закрыта, «хорошо».
Он не поверил. Он зафиксировал, что кандидат прошёл.
— Вы могли закрыть срез в тот же день, — сказал Ярослав.
— Мог.
— Одной подписью. До того, как я вернулся туда вечером.
— Одной подписью, — сказал Тихомиров.
— Шестеро.
— Да.
— Сымон Пятровіч. Марыля. Двое безымянных на просёлке.
— Да, — сказал Тихомиров. — И ещё сколько будет.
Он посмотрел Ярославу прямо в лицо, и это был первый раз за весь разговор.
— Я сейчас на тебя кричал двадцать минут за то, ради чего я тебя и выбрал. Мне это далось хуже, чем всё остальное. — Он усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая. — Хотел проверить, выдержишь ли. Скверная привычка. Сорок лет проверять людей.

III
Он подписал допуск в одиннадцать двадцать.
Не снял отстранение — расширил: полный доступ к ветви, право на несанкционированные вскрытия смежных квадратов, приоритетная очередь на седьмой терминал.
— Работай отсюда, — сказал он. — Не из подвала. Если ты угробишь ребёнка на списанном ложементе, я тебе этого не прощу, а прощать придётся мне, потому что подпись моя.
— Всеслав Игнатьевич, я не буду больше брать Арка.
— Он сам не пойдёт, — сказал Тихомиров. — Я его не видел, но я знаю, как это выглядит. Он вчера три часа сидел один и смотрел на строку, что вас нет.
Он собрал проекции.
— Иди работай. Найди мне хоть что-нибудь, что можно положить на стол. Хоть одну строку с именем.

IV
Первая попытка заняла сорок минут и кончилась ничем.
Ярослав вошёл в Δ-7719 в двенадцать ноль пять и пошёл на восток по просёлку — тем самым путём, которым вчера уехала подвода с грузом номер четыре.
Первые триста метров были нормальными: колеи, лужи, сбитая обочина, следы копыт. На четырёхстах пропали запахи. На шестистах он заметил, что не слышит собственных шагов.
На восьмистах метрах кончились люди.
Не «никого не было» — кончились сами. Двое, шедшие впереди по обочине, стали плоскими, потом стали контурами, потом просто перестали иметь лица, и Ярослав, подойдя вплотную, увидел вместо человека сгусток, отдалённо напоминающий человека, каким его помнят издалека.
Плотность терминального эха ниже порога развёртки. Разрешение среза: восемь процентов от номинала.
На километре двухстах дорога перестала быть дорогой.
Она не оборвалась и не упёрлась в стену. Она размылась — как размывается фотография, которую увеличили сверх зерна. Он шёл ещё минут пять по чему-то, что было направлением, а не местом, и потом остановился, потому что идти стало некуда.
— Вита.
— Я вижу, — сказала Витория из служебного канала. Она сидела в кабине рядом, у пульта, и не входила: после вчерашних девяноста девяти процентов на дне шурфа она не входила вообще. — Разрешение падает по расстоянию от исходного маркера.
— Не по расстоянию.
Он стоял в размытом ничём и смотрел назад, туда, где километром позади ещё держались колеи и лужи.
— По смертям, — сказал Ярослав. — Срез разворачивается вокруг терминального эха. Там, где эхо есть, — есть мир. Где не умирали — нет ничего.
Тишина в канале.
— Летописец, — сказал он. — Плотность фиксаций по маршруту просёлок Вязкое — Лупаново на протяжении пяти километров.
«Фиксации отсутствуют. Боевых столкновений на указанном участке в границах хроно-координаты не зарегистрировано».
— То есть подвода уехала туда, где никто не умер.
«Подтверждено».
Ярослав очень долго стоял и смотрел на размытую дорогу.
Одиннадцать лет он ходил по прошлому и считал его целым. Оно не было целым. Оно было архипелагом: острова там, где убивали, и пустота между ними.
Он мог пройти только там, где умирали люди.

V
Вторая попытка была умнее и провалилась быстрее.
— Кёниг, — сказал Ярослав, вернувшись в кабину. — Ефрейтор при научной партии, оператор прибора. Девятнадцать лет, значит, двадцать четвёртого года рождения. Он записывал показания в журнал по приказу Ланге. Он видел всё.
— И он умрёт, — сказала Витория.
— Он умрёт. Он не Ланге, у него нет привилегии пережить войну. Значит, где-то есть его фиксация.
Он развернул запрос.
— Летописец. Поиск по Белой Книге. Кёниг Хайнц, тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения, Ильменау, Тюрингия.
Пауза.
«Запрос не может быть выполнен в указанной форме».
— Уточни.
«Белая Книга Человечества индексирована по квадратам и хроно-координатам. Поиск по имени субъекта требует указания предполагаемого квадрата и периода. Общий поиск по массиву: двести миллиардов записей, оценка времени выполнения — двенадцать лет».
Ярослав закрыл глаза.
— Двенадцать лет, — сказала Витория очень ровно.
— Летописец. Если сузить до территории Германии и периода с сорок четвёртого по сорок шестой.
«Оценка времени выполнения: четыре месяца одиннадцать суток. Точность идентификации: ниже тридцати процентов. Имя Кёниг Хайнц в указанных границах предположительно встречается свыше девятисот раз».

Витория молча развернула проекцию и начала считать.
Ярослав сидел рядом и смотрел, как она это делает, — быстро, столбцами, тем самым способом, каким семнадцать лет считала объёмы сверки и восемь лет считала свои двести четырнадцать.
— Смотри, — сказала она через двадцать минут. — Я построила маршрут.
На проекции лежала цепочка.
— Груз номер четыре. Шурф — Минск, подвода и грузовик, четверо сопровождающих. Минск — перегрузочный узел, там его касаются кладовщики, охрана, писарь. Эшелон на запад: бригада, конвой, две остановки. Институт: приёмка, хранение, персонал. Эвакуация сорок четвёртого или сорок пятого: снова конвой, снова кладовщики.

Она подняла глаза.
— Это минимум сорок узлов. В каждом от трёх до двадцати человек, которые видели ящик или бумаги. Кто-то из них умер в войну — значит, есть фиксация и есть срез. Кто-то дожил до старости — значит, ничего нет.
— Сколько узлов вскроется?
— По статистике смертности для этих категорий — примерно половина. Двадцать. Может, восемнадцать.
— Сколько это часов?
Витория помолчала.
— Каждый узел: локализация квадрата, вскрытие среза, прочёсывание. Прочёсывание — это не карточки снимать, это ходить и смотреть, кто что видел. По моей оценке — от восьмидесяти до двухсот часов присутствия на узел.
Она развернула итог.
— Три тысячи двести часов. Плюс-минус тысяча.
— Один оператор.
— Это потребует около сорока лет непрерывной работы одного человека, Ярослав. Тебе сейчас тридцать четыре. Твоей активной жизни едва хватит на треть этого маршрута.
Она свернула проекцию.
— А если поставить тысячу операторов на все терминалы планеты — это недели.

Ярослав смотрел на пустую поверхность стола.
— Значит, я больше ничего не могу.
— Ты можешь одно, — сказала Витория. — Отдать это тем, у кого есть тысяча операторов.

И тогда он заметил строку.
Она стояла в служебном контуре с двенадцати двадцати, и он прошёл мимо неё уже трижды.
Ветвь Δ-7719. Наблюдаемая остаточная амплитуда: 7,04.
— Вита.
— Что?
— Я не входил в квадрат Вязкое сегодня. Я вышел на просёлок и упёрся в размытие. В зоне контакта я не был.
Витория подняла голову.
— Летописец. Прирост амплитуды Δ-семьсот семнадцать девятнадцать за последние два часа.
«Прирост: ноль целых тринадцать сотых».
— Источник.
«Источник прироста не идентифицирован. Присутствие оператора в зоне контакта: отсутствует».
Они посмотрели друг на друга.
— Это погрешность измерения, — сказала Витория.
— Да, — сказал Ярослав.
Ни один из них в это не поверил, и оба не стали продолжать, потому что до девятнадцатого горизонта оставалось сорок минут, а сказать было нечего.

VI
Модуль Неушедшего Рультына стоял у самой стены каверны, там, где не было ни каналов, ни рыб, ни мягкого контура освещения.
Ярослав никогда не бывал на девятнадцатом. Здесь заканчивалась био-тектоника: жилые ярусы девятнадцатого не вырастали из базальта, а просто в нём стояли, и стены были голые, без бархатного мха.
У двери сидели двое служителей Ордена — молодые, в обычной одежде, с проекциями на коленях. Они писали.
— Он ждёт, — сказал один. — Втроём?
— Вдвоём, — сказала Витория.
Арк остался дома. Он не сказал ни слова против и не спросил, куда они идут.

Внутри был один стол, две скамьи и один рабочий свет над столом.
Человеку, сидевшему за столом, было сто шестьдесят восемь лет.
Он был маленький — метр семьдесят шесть, из поколения, родившегося до того, как гравикомпенсацию выверили до второго знака, — и рядом с двухметровым Ярославом выглядел ребёнком. Сидел очень прямо, не касаясь спинки. Руки лежали на столе ладонями вниз.
Витория, увидев эти руки, на секунду остановилась.
Она сама сидела так позавчера ночью, выйдя из среза.
— Садитесь, — сказал Рультын.
Голос был тихий и без выражения.
— Мне сказали, вы придёте вчера. Вы пришли сегодня. Значит, вчера вы пробовали сами.
— Пробовали, — сказал Ярослав.
— Не вышло?
— Не вышло.
— Хорошо, — сказал старик.

Он выслушал всё, ни разу не перебив.
Ярослав говорил сорок минут: Полесье, костяная пуговица, ложь Тихомирову, ветвь, восемнадцать листов, шесть безымянных, ночь у водного окна, третий подвал, шурф. Шесть минут сорок секунд на дне.
Три вещи, вынесенные оттуда.
Витория добавила цифры: девяносто девять и четыре, шаг сорок один миллиметр, перевёрнутый знак, три тысячи двести часов, сорок узлов.
И, потому что была верификатором, сказала последнее сама:
— У нас нет ни одного факта. Есть уверенность и ноль подтверждений. Это ровно то, за что я восемь лет получаю визу «в пределах погрешности источников».
Рультын кивнул.
Он не спросил, уверены ли они. Он не спросил про амплитуду, про теорему, про регламент и про ребёнка в срезе. Он вообще не задал ни одного вопроса, какого ждут.
Он спросил своё:
— Для чего у вас не было графы?

Ярослав открыл рот и закрыл.
Потом сказал:
— В моём отчёте нет поля, куда вписывают то, что я вынес с двенадцати метров. Там есть графа «характер вмешательства». Есть «время присутствия». Есть «зафиксированные объекты». А того, что я понял, вписать некуда, потому что оно не измерено, не снято сканером и не может быть повторено.
— И что вы сделали?
— Ничего. Я не стал его вписывать.
Старик долго молчал.
— Пятнадцать лет, — сказал он наконец, — я работал в фонде материальных свидетельств внеземного присутствия при «Селене-2». Каталогизатором.
Он говорил ровно и очень медленно.
— Несколько тысяч предметов. Обломки, сплавы, минералы неясного происхождения. Всё, что кто-то когда-то принял за след чужого разума. Ни одного подтверждённого. Все аккуратно описаны.
Он посмотрел на свои ладони.
— Я лично провёл полный протокол по четырёмстам с лишним предметам. Двенадцать граф в каждой карточке. Магнитометрия, спектр, проводимость, теплоотдача, двенадцать проб.
Он поднял глаза.
— И четыреста с лишним раз я подписал одну и ту же строку: «Признаков активности не обнаружено».
Витория сидела очень прямо.
— Ни один из этих протоколов не был неверен, — сказал Рультын. — Я не ошибся ни разу за пятнадцать лет. Приборы молчали, и я записал, что они молчат. Это правда.
Он помолчал.
— А потом мне стало сто лет, и я задумался, есть ли разница между тем, что прибор не получил отклика, и тем, что явления нет.
Тишина в модуле была плотной. У двери, снаружи, тихо скрипнули проекции служителей.
— Я обращал этот вопрос ко всем, кто переступал мой порог, — сказал старик. — На протяжении восьмидесяти четырёх лет. Комиссиям, коллегиям генетических центров, кураторам «Возврата». Для чего у вас не нашлось графы? Что именно вы отбросили лишь потому, что его нечем было зафиксировать?
Он посмотрел на Ярослава.
— И лишь себе самому я так и не решился задать его вовремя.

VII
Он не стал ждать ответа.
Он повернул голову к двери и сказал, не повышая голоса:
— Позовите настоятельницу Северной ветви. Сейчас.
За дверью замолчали. Потом один из служителей осторожно сказал:
— Неушедший, у неё сегодня утверждение годовых программ. Она освободится завтра к вечеру.
— Сейчас, — сказал Рультын.
Пауза.
— Я передам просьбу.
— Не просьбу, — сказал старик.
Он произнёс это без нажима, тем же ровным тихим голосом, и Ярослав вдруг понял, что за восемьдесят четыре года этот человек, вероятно, ни разу ничего не требовал — и все вокруг знали, что он ни разу ничего не требовал, и именно поэтому сейчас за дверью встали и пошли.

Ждали два часа сорок минут.
Рультын не говорил о деле. Он налил себе воды, сел так же прямо и спросил Виторию, чем она занималась до квадрата Тамбов.
Она отвечала неохотно, потом втянулась. Он слушал, не перебивая, — и Ярослав, глядя со стороны, впервые сообразил, как это устроено: старик не выспрашивал. Он просто оставлял человеку место, и человек его заполнял.
— Восемь лет, — сказал Рультын, когда она замолчала. — И трижды закрыли.
— Трижды.
— А почему вы не бросили?
Витория открыла рот и не сразу нашлась.
— Потому что их двести четырнадцать, — сказала она наконец.
— Это не причина. — Старик покачал головой. — Это количество. Их могло быть двое, и вы бы не бросили. Почему?
Она долго молчала.
— Потому что если их нет в Белой Книге, — сказала она, — значит, кто-то решил, что их можно не считать. И этот кто-то был прав по регламенту.
Рультын кивнул — очень медленно, будто отметил что-то давно ожидаемое.
— Вот теперь я знаю, зачем вы двое здесь, — сказал он. — А то мне казалось, что вы пришли за помощью.

Потом он заговорил сам, глядя в стену.
— Мне сто шестьдесят восемь лет. Комиссия трижды не подтвердила снижение. Мне осталось меньше двух, и все, кто ко мне ходит, об этом помнят — поэтому со мной последние годы очень бережны, и это утомительнее, чем когда со мной спорили.
Он повернул голову.
— Я скажу вам одну вещь, которую не говорю для записи.
За дверью писали. Он знал, что за дверью пишут.
— Мы очень хорошо устроились, — сказал Рультын. — Тысячу лет. У нас чистая вода, четыре часа работы, никто никого не боится, дети рождаются без патологий, и никто не помнит, что такое голод. Мы построили лучшее, что человек когда-либо строил.
Он помолчал.
— И триста лет мы говорим, что готовимся вернуться Наверх. Мой прапрадед это говорил. Я это говорю. Мой врач родился в год, когда «Гея-Возрождение» отставала от графика на сорок лет, и сейчас она отстаёт на сто сорок, и никто из живущих не увидит поверхности.
— Это не значит, что мы не вернёмся, — сказала Витория.
— Не значит, — согласился старик. — Значит только, что мы научились жить, откладывая возвращение. И у нас всё в порядке. Всё до последней графы в порядке.
Он поставил стакан.
— Молодой человек, — сказал он Ярославу. — Повторите мне то, что вы вынесли. Третье.
— Уход вниз упомянут.

— В разделе про решения, которые кажутся единственно разумными.
— Да.
— И вы не знаете, чем это кончалось.
— Нет.
Рультын закрыл глаза и сидел так, пока в дверь не постучали.

VIII
Настоятельница Северной ветви Ордена Начала вошла в модуль и первым делом села.
Она была очень высокая — за два метра, — и садилась так, как садятся люди, привыкшие нависать помимо воли: быстро, чтобы не заставлять собеседника поднимать голову. Седые волосы коротко острижены. Одета неотличимо от любого научного сотрудника: у Ордена нет облачений.
— Неушедший, — сказала она. — Я здесь.
— Спасибо, Всеслава Радиславовна.
— Мне сказали, вы требовали. — Она произнесла это мягко, без упрёка, и Ярослав узнал интонацию мгновенно. Так с ним говорили всю жизнь. Так говорил редактор «Квантум-Ориона» восьмилетнему ребёнку и Хрусталёв — Витории. — Я отменила три встречи. Я вас слушаю.
— Слушать надо не меня.
Она обернулась и посмотрела на них — впервые.
— Архивист второго класса, — сказала она. — И Отдел Верификации. Хорошо. Рассказывайте.

Ярослав рассказывал сорок минут.
Он видел, как она слушает. Она слушала прекрасно: не перебивала, не переспрашивала, складывала кисти рук пальцами вверх, касаясь друг друга, и ни разу не отвела глаз.
И он видел, как на двенадцатой минуте она перестала слушать по существу и начала слушать иначе — так, как выслушивают человека, которому потом надо будет мягко отказать.
Он дошёл до конца.
— Спасибо, — сказала Всеслава Радиславовна. — Это очень важно.
Она помолчала — ровно столько, сколько нужно, чтобы пауза читалась как уважение.
— Скажите мне, — сказала она. — Чем вы это подтвердите?
— Ничем, — сказала Витория.
Настоятельница повернулась к ней.
— У нас нет ни одного факта, — сказала Витория ровным рабочим голосом. — Есть восемнадцать листов из сорока одного, из которых пять сгорели на курево в сорок третьем году. Есть шесть минут сорок секунд присутствия на глубине двенадцати метров. Есть три ощущения, которые нельзя измерить и нельзя повторить.
Она подняла глаза.
— У нас уверенность и ноль подтверждений. Это ровно то, за что я восемь лет получаю визу «в пределах погрешности источников».
Всеслава Радиславовна кивнула.
— Я понимаю, — сказала она мягко. — И я прошу вас не оставлять эту работу. Давайте вернёмся к ней, когда у вас будет чем её подтвердить.

В модуле стало тихо.
Ярослав сидел и смотрел в стол. Он не был удивлён. Он не рассчитывал на другое — просто где-то очень глубоко, под всеми расчётами, у него оставалась мысль, что человек, который семьдесят лет объясняет детям, какую ошибку означает каждый экспонат, услышит слово «ошибка» иначе, чем все остальные.
Витория убирала проекции.
И тогда Рультын спросил.
Он не повысил голоса и не сменил позы. Он спросил ровно тем же тоном, каким спрашивал у Кольца из семи, у физика сорока девяти лет и у Тихомирова сорок лет назад:
— Всеслава Радиславовна. Для чего у вас нет графы?
Настоятельница обернулась.
— Простите?
— В вашей экспозиции. — Старик смотрел на неё спокойно. — Двадцать девять витрин в главной галерее. Ржавый ключ, детский ботинок, ампула, тетрадь с расчётами реактора, который не построили. У каждой витрины табличка, и на каждой написано, какую ошибку она означает.
— Да.
— А где та, тридцатая?
Всеслава Радиславовна очень медленно расцепила пальцы.
— Вы сняли её двадцать лет назад, — сказал Рультын. — Набор предметов, о которых так и не установили, какую ошибку они означают. Вы убрали её в хранение, потому что дети задавали вопросы, а служители не знали, что отвечать.
Он помолчал.
— Вы приходили ко мне тогда. Я не смог вам помочь.

Она не ответила.
Она сидела очень прямо — двухметровая женщина девяноста шести лет, управляющая четырьмястами служителями и двадцатью девятью витринами, — и смотрела на свои раскрытые ладони.
— Я семьдесят лет объясняю, — сказала она наконец, и голос у неё был не тот, каким она говорила до сих пор. — Вот здесь они ошиблись. Вот здесь не поверили, что придётся. Вот здесь построили не то.
Она подняла голову.
— И это всегда прошедшее время. Всегда. Ошибка — это то, что уже лежит под сухим воздухом и не может возразить.
Она посмотрела на Ярослава.
— Повторите, — сказала она. — Третье.
— Уход вниз упомянут, — сказал Ярослав. — В разделе про решения, которые в момент кризиса кажутся единственно разумными и убивают через два-три поколения.
— И вы не знаете, чем это кончалось.
— Нет.
— И подтвердить не можете.
— Нет.
Всеслава Радиславовна закрыла глаза.
Она просидела так, наверное, полминуты. Потом встала — очень медленно, придерживаясь за край стола, чего никогда себе не позволяла, — и опустилась на пол посреди чужого модуля на девятнадцатом горизонте, где не было ни каналов, ни рыб, ни мягкого контура освещения.
Она села на пол и обхватила голову руками.

Ярослав видел такое сотни раз. Он видел это позавчера утром, в холле Института, когда молодой парень у края доски беззвучно плакал, глядя на точку пересечения двух графиков, и никто из проходящих не повернул головы, потому что это было совершенно нормально.
Так у них выглядит человек, увидевший результат, который не может выдержать.
Разница была только в масштабе. Перед ней стоял не график.

Она поднялась через несколько минут. Вытерла лицо ладонью, не отворачиваясь, и снова села на скамью.
— Я должна была снять ту витрину не в хранение, — сказала она. — Я должна была поставить её первой.
Она развернулась к Витории.
— Три тысячи двести часов. Вы называли эту цифру?
— Плюс-минус тысяча.
— Сколько узлов?
— Около сорока. Вскроется примерно половина.
— Сколько операторов у нас на планете, включая учебные терминалы и резервные ложементы?
Витория помолчала, считая.
— Около двух тысяч трёхсот. Но их нельзя снять с работы, они ведут Белую Книгу, у них плановые квадраты...
— Белая Книга подождёт, — сказала Всеслава Радиславовна.
Она произнесла это спокойно, и от спокойствия по спине у Ярослава прошёл холод.
— Двести миллиардов карточек, — сказала она. — Работы на четыре столетия. Она четыре столетия подождёт четыре месяца.

Она встала и подошла к двери.
— Записывайте, — сказала она служителям, и те подобрались. — Общий собор всех ветвей. Всех двадцати трёх. Не совещание — собор.
— Настоятельница, последний собор был...
— Сто девяносто лет назад. Я знаю. — Она обернулась. — Созыв в течение двенадцати часов, присутствие через Нейро-Атлас обязательно, отказы — только по медицинскому статусу.
— На каком основании созыв?
Всеслава Радиславовна помолчала.
— Пишите дословно, — сказала она. — Основание: свидетельство одного человека, не подтверждённое ничем.
Служитель поднял голову.
— Настоятельница...
— Дословно, — повторила она. — И дальше. Северная ветвь заявляет, что подтверждений нет. Если свидетельство ошибочно, планета потратит на поиск несуществующего предмета от четырёх месяцев до года работы всех операторов «Мнемо-Среза». Ответственность за это решение несёт Северная ветвь и лично настоятельница Бережная.
Она посмотрела на Ярослава.
— Так им и скажем. И пусть кто-нибудь попробует возразить.

Возразить было нечем, и она это знала.
Ярослав сидел на скамье в модуле живого архива и понимал, что происходит: женщина, которая сорок минут назад собиралась отправить его вернуться к вопросу позже, только что поставила свою ветвь, свою репутацию и девяносто шесть лет безупречной работы против трёх ощущений архивиста второго класса.
Она сделала это не потому, что поверила ему.
Она сделала это потому, что двадцать лет назад сняла витрину, на которую не смогла написать табличку.
— Всеслава Радиславовна, — сказал он. — Вы понимаете, что я могу ошибаться?
— Понимаю, — сказала настоятельница. — Я семьдесят лет объясняю детям чужие ошибки. Пора уже сделать свою.

IX
Рультын проводил их до двери.
Он был маленький — метр семьдесят шесть, из поколения, родившегося до того, как гравикомпенсацию выверили до второго знака, — и рядом с двухметровым Ярославом выглядел ребёнком.
— Молодой человек, — сказал он. — Один вопрос.
— Да.
— Ветвь растёт.
— Растёт.
— Сегодня она росла, когда вы в ней не были?
Ярослав остановился.
— Погрешность измерения, — сказал он.
— Хорошо, — сказал старик, и Ярослав не понял, что он этим ответил.
Рультын постоял в проёме.
— Когда они начнут искать, — сказал он, — они будут искать везде. В том числе в фондах. В том числе в старых, где хранится то, что описано и не подтверждено.
Он помолчал.
— Там очень много вещей, — сказал Неушедший Рультын. — И все они молчат

Конец 6 главы)