Опять книжка (возможно много букв))

Глава 4. Пятнадцатый горизонт

## I

Академия открывалась в восемь, и в восемь ноль пять Арк прошёл через главный вестибюль вместе со своим потоком — сорок два ребёнка, все с крупными черепами и светящимися в полутьме глазами, все негромкие, все идущие ровно.

Ярослав и Витория вошли через двенадцать минут, как родители на консультацию.

Это было чистой правдой ровно настолько, чтобы не быть ложью. Ярослав подумал об этом на пороге и понял, что за одни сутки научился различать оттенки — позавчера утром он бы не смог.

Третий подвал учебного корпуса начинался за поворотом коридора, где заканчивался бархатный мох и начинался голый базальт. Здесь не тратились на отделку: помещения технического резерва, склад списанного оборудования, старые контуры вентиляции. Пахло сухой пылью и озоном.

Арк ждал у двери.

— Код триста двенадцать, — сказал он. — Смотритель приходит по четвергам.

— Сегодня четверг, — сказала Витория.

— В шестнадцать. Мы успеем.

Дверь ушла в стену.

---

Кресло стояло в центре, накрытое антистатическим полотном, и было заметно больше нынешних — ложемент предыдущего поколения, широкий, с ручной регулировкой, с массивным кожухом криоконтура за спинкой. Вдоль стены на стеллаже лежали шесть нейровизоров учебного образца.

Ярослав снял полотно.

— Ему сорок лет, — сказал он.

— Сорок три, — поправил Арк. — Мы его прошлой весной запускали, он держит. Просто он медленный.

Ярослав опустился на колени у основания ложемента и открыл сервисную панель.

Он никогда не был инженером. Но одиннадцать лет ежедневной работы с седьмым терминалом дают знание, которое не выдаётся дипломом: он знал этот комплекс так, как человек знает собственную квартиру в темноте.

— Джозефсоновский пакет старый, но живой, — сказал он, водя пальцем по контактной гребёнке. — Криоконтур замкнут на общую линию корпуса. Мощности хватит.

— На что хватит? — спросила Витория.

Ярослав выпрямился.

— Вот об этом и надо поговорить.

---

Он развернул проекцию прямо на кожухе.

— Терминал не может вскрыть новый срез. У него нет ни допуска, ни каналов, ни вычислителя такой мощности. Он умеет одно: подключаться к уже развёрнутой ветви.

— Δ-семьсот семнадцать девятнадцать развёрнута, — сказал Арк.

— Развёрнута. Официально. — Ярослав помолчал. — С санкции начальника отдела, которую я вчера выпросил, соврав ему в лицо.

Он не стал развивать. Витория посмотрела на него, но тоже ничего не сказала.

Она думала о другом: о том, что Тихомиров развернул сводку при нём, посмотрел на неё две секунды и закрыл проекцию. Что человек, который сорок один год проверяет каждое названное число при говорящем, увидел одиннадцать вместо четырнадцати и сказал «хорошо». Она думала об этом всю дорогу от модуля до Академии и не понимала.

— Дальше. — Ярослав вывел вторую схему. — Ложемент один. Но это не одноместный прибор, это несущий контур. На нём в Академии ставили групповые опыты по сенсорной адаптации, потому что он умеет держать канал и раздавать его.

— Умеет, — подтвердил Арк. — Мы вчетвером сидели. Один в кресле, трое в визорах.

— Как это работает? — спросила Витория.

— Один человек — носитель. Он в кресле, он держит нейросинхронизацию, через него идёт весь канал. Остальные подключаются нейровизорами как пассажиры: получают сенсорный поток, но не имеют собственного соединения с ветвью.

Ярослав повернулся к жене.

— Носителем должен быть я. У меня допуск. И у меня там уже есть аватар — тело, которое срез принял как часть себя. Оно ходит, его видят, его можно ранить. Оно там и сейчас, в разорванной шинели, с пробитым плечом.

— А мы?

— А у вас аватаров нет. Их некому создать — терминал не имеет права порождать новые объекты в ветви, он только транслирует. — Он подобрал слово. — Вы будете там... присутствием. Полным сенсорным присутствием без тела.

Витория медленно опустилась на край стеллажа.

— Мы будем невидимы.

— Для людей внутри — да. Они вас не увидят, не услышат и не смогут коснуться. — Ярослав помолчал. — Со средой взаимодействие частичное. Это старый эффект, он описан: пассажир может сдвинуть лёгкий предмет, поднять со стола лист, погасить пламя. Плотный контакт — нет. Через стену вы не пройдёте, но и на плечо мне не обопрётесь.

— Глубина?

— Вот здесь плохо. — Он вывел третью строку. — У меня будет девяносто четыре — девяносто шесть процентов вместо девяноста девяти и восьми. У вас — около семидесяти.

Витория подняла голову.

— Семьдесят.

— Семьдесят.

— Ярослав. — Она встала. — Я не могу верифицировать при семидесяти процентах. Это ниже порога достоверности по-нашему же регламенту. Я буду видеть срез, как видят сон: убедительно и неточно. Я не смогу сличать.

— Знаю.

— Тогда поменяемся. Ты в визор, я в кресло.

— Не выйдет.

— Почему?

— Потому что аватар привязан ко мне, — сказал Ярослав. — Не к креслу. К моему нейропрофилю. Если носителем станешь ты, аватар останется в ветви как объект без оператора — и я не знаю, что тогда с ним будет, и никто не знает, потому что этого никто никогда не делал.

Витория стояла очень прямо.

— То есть внутри работать буду не я, — сказала она наконец. — Внутри буду смотреть я. А работать будешь ты. Тот, кто там уже соврал, убил и не спал двое суток.

— Да.

— Прекрасно, — сказала она.

Потом добавила, уже тише и совсем иначе:

— Семнадцать лет я подписываю графу «достоверность подтверждена». Сегодня я впервые пойду смотреть на расхождение, которое не смогу подписать.



Оставалось последнее, и Ярослав тянул до конца.

— Арк. Родительский контур.

— Его тут нет, — сказал мальчик спокойно. — Я знаю. Его внедрили девять лет назад, а кресло списали одиннадцать.

Витория повернулась так резко, что задела стеллаж.

— Что?

— На этом терминале нет возрастного контура, — сказал Ярослав. — Вчера дома Арк смотрел срез под защитой: система сама вырезала то, чего ему нельзя. Здесь этого не будет. Здесь он увидит всё.

Тишина в подвале стала плотной.

— Нет, — сказала Витория.

— Мам...

— Нет, Арк. Всё, разговор окончен. Я тебя туда не пущу. — Она говорила ровно, и от этой ровности было хуже, чем от крика. — Ты видел четверть того, что там есть. Ты не видел, что делали с людьми. Тебе восемь лет, у тебя не сформирована лимбическая регуляция, и я как твоя мать...

— Мам. У меня четырнадцать точек и нет пятнадцатой.

— Я это уже слышала ночью.

— Ты слышала, но не поверила.
— Голос Арка звучал с той неизменной, математической ровностью, которая была ему свойственна.
— Пробу брали каждые двенадцать часов, шестнадцатого, семнадцатого, восемнадцатого....
Пятнадцатый горизонт — девятнадцатого, между шестью и восемью утра. Это окно в два часа, если у них не было перерыва на дождь, и в шесть, если был. Я не знаю их погоды.

Он посмотрел на мать.

— Если я буду там, я пересчитаю по тому, что увижу. Если меня там не будет, вы будете ходить по болоту с моим окном и не знать, соврало оно вам или нет.

— И что? — сказала Витория.

— И то, что каждый час его присутствия кормит аномалию. — Арк повернулся к проекции, где ровно светилась строка: наблюдаемая остаточная амплитуда: 2,49. — Линейная зависимость, коэффициент подтверждён. Чем дольше вы ищете, тем больше растёт ветвь.

Витория молчала очень долго.

— Ярослав, — сказала она наконец. — Скажи ему «нет».

Ярослав смотрел на своего сына.

Он думал о том, что вчера в шесть утра придумал теорию, снимающую с него ответственность, и что Витория велела ему запомнить, где и когда он её придумал. Что сейчас он собирается взять восьмилетнего ребёнка в белорусское болото сорок третьего года. И что он не находит ни одного аргумента против, кроме единственного правильного — того, который сейчас произносит его жена и которого он не произнесёт сам, потому что ему нужна кривая.

— Я поставлю ему аварийный порог, — сказал он.

Витория закрыла глаза.

— Что?

— Учебный визор имеет пороговый отсекатель. Он старый, но он есть — им и пользовались на опытах по адаптации. — Ярослав уже раскрывал панель стеллажа. — Он не вырезает сцены, он не умеет. Он делает грубее: если у пассажира сенсорная нагрузка пробивает порог — визор рвёт соединение. Полностью. Мгновенно.

— То есть он не увидит...

— Он увидит начало. Полсекунды, может, секунду. А потом его выбросит сюда, в кресло у стены, и обратно я его пущу только сам.

— Это отвратительно, — сказала Витория.

— Да.

— Ставь.

## II

Вход был в девять ноль две.

Мир не растворился в белой вспышке — он пришёл медленно, слоями, как приходит изображение на старом контуре. Сначала запах. Потом холод. Потом звук.

Потом — плечо.

Ярослав задохнулся.

Рана была ровно там, где он её оставил. Не хуже и не лучше: пуля в мягких тканях левого плеча, повязка Ганны, затянутая жёстко и криво, промокшее сукно. За те двенадцать часов, что он провёл дома, в срезе не прошло ни секунды, и ткани не зажили ни на клетку.

Она его ждала.

Он стоял на четвереньках в мокром мху под редким сосняком, в двух сотнях метров от штабной землянки, ...и десять процентов, пропущенные компенсаторами, отзывались в нервной системе тугой пульсирующей судорогой, прошивающей левое плечо до самых кончиков пальцев.

— Ярослав.

Голос Витории пришёл ниоткуда — не сбоку, не сзади, а прямо в слуховую кору.

— Я здесь, — сказал он вслух.

— Я вижу тебя. — Пауза. — Я вижу тебя со стороны. Ярослав, я стою в четырёх метрах и смотрю на тебя, и я не отбрасываю тени.

— Мам, я тоже, — сказал Арк. — У меня нет ног. То есть они есть, но я их не вижу.

— Не смотри вниз, — быстро сказала Витория. — Арк, смотри перед собой.

— Я смотрю.

Ярослав поднялся.

Утро девятнадцатого октября сорок третьего года было серым, сырым и совершенно тихим. Дождь кончился ночью. Над болотом за ольшаником стоял ровный белый туман, и в нём глухо, деликатно постукивало где-то очень далеко, и пахло мокрой хвоей, дымом и — от землянки — подгоревшей кашей.

По расчёту Арка у них было три часа.



## III

Лагерь просыпался.

Ярослав шёл через него медленно, потому что не мог быстро, и видел то, чего не видел никогда за одиннадцать лет.

Он видел, как живут.

У приваленного к сосне ящика из-под патронов сидел парень лет двадцати и брился. Осколком зеркала, в котором помещалась ровно половина лица, опасной бритвой, без мыла, в ледяной воде из котелка. Он брился тщательно, с полным сосредоточением, и на скуле у него была ссадина, которую он аккуратно обходил.

— Зачем он это делает? — спросил Арк.

— Не знаю, — сказал Ярослав.

— Он же в лесу.

— Он поэтому и делает.

У костра под навесом из лапника варили какое-то варево, и над ним стоял такой запах, что Ярослав, всю жизнь евший синтезированные белки идеального аминокислотного состава, почувствовал голод — впервые в жизни настоящий, тянущий, идущий не из головы.

Женщина лет сорока помешивала в котле и негромко переругивалась с кем-то невидимым за навесом:

— А я кажу, соль ёсць. Ёсць соль, Валодзька, я ўчора хавала!

— Дзе хавала?

— Дзе хавала, там няма! — И, без всякого перехода, спокойно: — Хлопцы, есці праз паўгадзіны. Хто без місак — я не вінаватая.

Дальше, у самой стены выворотня, четверо играли в карты.

Карты были самодельные, из плотной бумаги, разрисованные химическим карандашом, и половина мастей отличалась только по оттенку. Играли молча, азартно, с полной серьёзностью. Один — совсем молодой, с перевязанной головой — выигрывал и старался этого не показывать.

Ярослав остановился.

— Арк. Смотри внимательно. Ты потом будешь помнить это всю жизнь.

Мальчик молчал.

— В шестом томе двести девять карточек, — сказал Ярослав. — В каждой: фамилия, имя, отчество, год рождения, гаплогруппа, время и координаты смерти. Одиннадцать лет я думал, что этого достаточно, чтобы человека не забыли.

Он смотрел на четверых с самодельными картами.

— Здесь этого нет. Ни в одной карточке не написано, что они играли в карты за шесть часов до того, как половина из них умрёт. Не написано, что он брился. Не написано, что она прятала соль и не помнит куда.

— Ты вчера сказал, что архив фиксирует факт смерти и не фиксирует жизнь, — сказал Арк.

— Это ты сказал. Полгода назад. За ужином.

— Я не помню.

— А я помню, — сказал Ярослав.

Он не сказал сыну, что где-то в этом лагере, у одного из этих костров, неделю назад сгорело пять листов немецкого журнала. Он видел этот костёр вчера своими глазами и до сих пор не знал, как это произносится вслух.



Апанас нашёл его сам.

Старик вышел из-за навеса, посмотрел на Ярослава снизу вверх и сказал:

— Жывы.

— Живой.

— А я думаў, ты ўжо ў раі. — Он оглядел его с ног до головы, задержался на плече. — Хто цябе так завязаў? Ганна?

— Ганна.

— Добра завязала. — Апанас сел на корточки, достал кисет. — Дайшла карта, хлопча. Дайшла. Мы не пайшлі па гаці.

Он свернул самокрутку, прикурил от уголька и очень долго молчал.

— Дзевяцёра, — сказал он наконец. — Дзевяцёра было б, як мінімум. А то і ўся рота.

Ярослав стоял и слушал.

Девять. Ровно те девять, которые в его служебном логе висели строкой «фиксации исходного слепка, не наступившие».

— Пятрака няма, — сказал Апанас. — Ты ведаеш.

— Знаю.

— Ён на кочцы застаўся. Мы яго не дасталі. — Старик затянулся. — Я сёння з'еў тры лыжкі кашы і падумаў, што смачная.

Он поднял глаза, и в них не было ничего, кроме спокойного стариковского презрения к самому себе.

— Вось я табе казаў, хлопча. Пра тое, што прывыкаеш. Гэта і есць.

— Апанас Раманавіч, — сказал Ярослав. — Мне нужны те, что в шурфе.

Старик выплюнул самокрутку в костёр.

— Халера, — сказал он. — Я так і ведаў.

Он поднялся, отряхнул колени и посмотрел куда-то в туман — не на восток, где был шурф, а мимо, левее.

— Пайдзём. Толькі не праз праплешыну.



## IV

Отступление. Шурф.

Обер-фельдмейстер Отто Ланге, геодезист, сорок девять лет, служащий Sonderstab «Ahnenspur» с марта сорок второго года, писал в журнал, положив планшет на колено, потому что стола здесь не было.

19.X.43. 06:20. Горизонт XV. Пасмурно, безветренно, +4°. Грунтовые воды на 0,4 м выше вчерашнего.

Он писал аккуратно, как писал всегда — тридцать лет полевых работ приучают к почерку, который прочтут через сто лет.

Ланге не был ни солдатом, ни фанатиком. Он был геодезистом. До войны он тянул нивелирные ходы через Тюрингию, а до Тюрингии — по Юго-Западной Африке, и обе эти работы были честными и понятными. Работа, которую он делал последние девятнадцать месяцев, честной не была ни минуты, но она была **интересной**, и он давно перестал притворяться перед собой, будто это не так.

Он поднял голову и посмотрел в шурф.

Двенадцать метров сорок сантиметров торфа, снятого послойно и вывезенного в ящиках с прорезями под пробирки. Четырнадцать проб. Четырнадцать раз одно и то же: содержание падает по чистой экспоненте, коэффициент не меняется, дисперсия ниже погрешности прибора.

Такого не бывает.

Ланге понимал законы натуры лучше кабинетных теоретиков: в живой среде не бывает абсолютной симметрии. Любая полевая величина неизбежно колеблется — открытый грунт не терпит лабораторной стерильности. Торф откладывается пятнами, горизонт грунтовых вод ломается, а корни стелются хаотично. Он ставил тысячи точек и ни разу не получал экспоненту без выброса.

А тут — четырнадцать горизонтов подряд.

Значит, это не выросло. Значит, оно легло сюда целиком и потом какое-то время — он трижды пересчитывал датировку и трижды получал разное, от нескольких десятков лет до величины, которую не решался вписать, — что-то делало с окружающим грунтом с абсолютно постоянной скоростью.

Забирало или отдавало. Определить направление он не мог: не было эталона, а с эталонами в Минске было плохо.

Ланге отложил стеклограф и потёр глаза.

Внизу, на дне шурфа, из чёрной торфяной стенки выступал край.

Восемь метров по длинной оси, если верить зондированию. Открыто — три с половиной. Поверхность была тёплой на ощупь — не в переносном смысле, а буквально: на два с половиной градуса выше окружающего грунта, замерено трижды, разными термометрами, в разное время суток.

Не металл. Он написал это на обороте четырнадцатого листа неделю назад и подчеркнул дважды, потому что первые три дня был уверен, что металл, и потратил на эту уверенность три дня и один испорченный образец.

Не металл, не камень, не керамика. Не давало отклика на магнит, но отклоняло стрелку в радиусе шести метров. Не резалось, не сверлилось, не скалывалось. Внутренняя структура читалась в срезе вскрытого участка и повторялась с шагом сорок один миллиметр — ровно, как отпечатанная.

Гауптштурмфюрер, приданный экспедиции для охраны, спросил его в первый день: оружие?

Ланге ответил честно: не знаю.

Теперь, на пятнадцатом горизонте, он думал, что знает, и знание это было такого свойства, что он не собирался вносить его в журнал.

Оно не было оружием. Оно было слишком спокойным для оружия.

Скорее — прибором. Или частью чего-то большего, чего здесь нет. И то, что оно всё это время ровно, без единого сбоя, что-то меняло в окружающем торфе, наводило на мысль, от которой Ланге становилось не по себе не как немцу и не как офицеру, а как человеку, тридцать лет мерившему землю:

оно работало. И, возможно, работает сейчас.

Что именно оно делает с почвой на глубине двенадцати метров в белорусском болоте — Ланге не имел ни малейшего представления, и именно поэтому в двадцать третьем донесении, отправленном в Берлин девятого октября, он написал то, чего от него не ждали: рекомендацию расширить площадку до полного вскрытия и не вывозить объект до окончания полевого цикла.

Ответ пришёл через шесть дней. Вывозить. Груз номер четыре, литера «В», отправка не позднее первого ноября.

Ланге сложил очки.

Он знал, что случится дальше, и знал давно. Ящики уйдут в Минск, из Минска эшелоном на запад, и там, в одном из шести институтов, которые уже полтора года ничего не производят, кроме отчётов, их поставят в подвал и забудут. А через год, через два — фронт, эвакуация, и никто, никогда, ни один человек не откроет ящик номер четыре.

Он написал сорок один лист. Двадцать три из них — расчёты, датировки, спектральные пробы и всё, что он думал на самом деле, — он неделю назад вынул из журнала и переложил в личный портфель.

Это было прямое нарушение. Ему было всё равно.

Оставшийся рабочий планшет пропал восьмого числа, когда партизаны обстреляли просёлок и партия ушла за подводу. Ланге доложил об утрате, получил взыскание и втайне был этому рад: в тех восемнадцати листах не было ничего, кроме столбцов.

— Herr Lange.

Он поднял голову.

Ефрейтор Кёниг стоял у бровки шурфа и держался за ошейник.

Ланге давно перестал смотреть на эти ошейники. Их выдали в Минске всей экспедиции — широкие, кожаные, с плоской латунной коробкой на горле, застёгнутые на замок без ключа; ключи держал гауптштурмфюрер. Официально: «прибор индивидуального контроля местоположения». Неофициально об этом не говорили вовсе.

Ланге носил свой девятнадцать месяцев. Коробка на горле иногда теплела. Один раз — в июле, под Барановичами, когда двое из вспомогательного персонала не вернулись с водовозной подводы, — она нагрелась у всех сразу, и очень сильно, и держала так минут десять.

Больше никто никуда не уходил.

— Что, Кёниг?

— Господин обер-фельдмейстер... — Ефрейтору было девятнадцать, и он был очень бледен. — Прибор. Он показывает.

— Что показывает?

— Двоих. — Кёниг сглотнул. — Двоих, господин обер-фельдмейстер. У северной бровки, шесть метров. Стоят.

Ланге медленно повернул голову к северной бровке.

Там никого не было. Ольшаник, туман, мокрая осока.

— Кёниг, там пусто.

— Так точно. Пусто. — Голос у ефрейтора сорвался. — Но прибор показывает двоих, и они не двигаются уже минуту.

Ланге очень медленно поднялся с ящика.

Он знал этот прибор. Его привезли в августе вместе с ошейниками — приземистая серая коробка на треноге, с двумя шкалами и наушниками, официально «индикатор биологического присутствия», и все девятнадцать месяцев экспедиции он показывал ровно то, что и должен: людей в радиусе двадцати метров, лошадей, однажды — лося. Ланге считал его бесполезной игрушкой. Глазами видно лучше.

— Кёниг, сколько по второй шкале?

— Ноль, господин обер-фельдмейстер.

Ланге остановился.

— Повторите.

— По второй ноль. — Ефрейтор развернул к нему коробку. — По первой — двое. По второй — ноль. Господин обер-фельдмейстер, так не бывает, вторая же считает то же самое, только иначе...

Ланге посмотрел на шкалы.

Первая — та, что считала возмущение поля. Двое, устойчиво, шесть метров, север.

Вторая — та, что считала тепло. Пусто.

Он тридцать лет мерил землю и знал единственное правило, которое стоило всех остальных: если два независимых прибора говорят разное, врёт не природа. Врёт человек, который их поставил.

Он поставил их сам. Утром. Обе шкалы он выверил лично.

— Ланге!

Гауптштурмфюрер Хайзе шёл от подводы быстро, и за ним двое.

Ланге успел подумать, что это плохо — не потому, что Хайзе был плох как человек. Хайзе был скучен, исполнителен и не любил эту командировку так же сильно, как сам Ланге. Плохо было то, что у Хайзе на поясе висел ключ от ошейников, и Хайзе был единственным, кто знал, что именно эти ошейники делают.

— Что у вас?

— Отклонение прибора, — сказал Ланге ровно. — Северная бровка.

Хайзе посмотрел на бровку. Потом на шкалы. Потом — очень коротко — на собственное горло.

И Ланге понял, что коробка у него на шее сейчас тёплая.

---

— Пап. — Голос Арка пришёл прямо в слуховую кору, тонкий и очень спокойный. — Они нас видят.

— Они не могут вас видеть.

— Они не смотрят. Они показывают. — Пауза. — Пап, тот, что в очках, смотрит точно на маму. Не мимо. На неё.

Ярослав стоял в ольшанике в двадцати метрах и не мог сделать ничего.

— Вита. Отойди.

— Я отойду, — сказала Витория, и по голосу было слышно, что она не двигается. — Ярослав, у него на треноге не пеленгатор. Я четыре минуты на него смотрю. Это не радиоприбор.

— Вита.

— Это детектор. — Она говорила ровно, тем самым рабочим голосом, которым семнадцать лет докладывала расхождения. — И он ловит не нас. Он ловит возмущение среды, которое мы создаём. Мы не имеем тела, но мы имеем... — она подобрала слово, — ...след. И у них есть чем его снять.

Она помолчала.

— В сорок третьем году, Ярослав. У них есть чем его снять в сорок третьем году.



Хайзе поднял руку, и двое за его спиной развернулись веером, беззвучно, как разворачивались вчера у кромки леса.

— Кёниг. Держите направление.

— Так точно.

— Ланге, отойдите за шурф.

— Гауптштурмфюрер...

— Отойдите за шурф.

Ланге не двинулся.

Он смотрел на северную бровку, где в шести метрах от него, в мокрой осоке, по показаниям прибора стояли двое, которых не было.

И думал не о партизанах.

Он думал о том, что на глубине двенадцати метров сорока сантиметров под его ногами лежит предмет восьми метров длиной, тёплый на два с половиной градуса, с внутренней структурой, повторяющейся с шагом сорок один миллиметр, — предмет, который всё это время работал.

И что впервые за девятнадцать месяцев прибор показал рядом с ним нечто, не имеющее тепла.

— Гауптштурмфюрер, — сказал Ланге очень спокойно, — прикажите не стрелять.

— Что?

— Вторая шкала — ноль. — Он повернулся. — Там нет тела. В осоке стоит то, у чего нет температуры. Вы собираетесь стрелять по объекту исследования из табельного оружия?

Хайзе смотрел на него две секунды.

Потом опустил руку.

— Кёниг, — сказал он. — Пишите. Время, показания обеих шкал, дистанция, пеленг.

— Господин гауптштурмфюрер, писать в журнал?

— В журнал.

И Ланге, который девятнадцать месяцев прятал по двадцать три листа в личный портфель, впервые за всю командировку почувствовал что-то, похожее на благодарность.

---

— Мам, — сказал Арк. — Он велел записать.

— Я вижу.

— Мам, они нас записывают.

Витория молчала долго.

— Ярослав, — сказала она наконец. — Ты понимаешь, что это значит?

Он понимал.

Двадцать три листа, вынутые из журнала. Отчёт, которого нет ни в одной трофейной описи. Груз номер четыре, литера «В», который никогда не откроют.

И теперь — в этих листах, рукой человека, который умрёт своей смертью через восемнадцать лет и не расскажет никому, — запись о двух объектах без температуры, появившихся у северной бровки девятнадцатого октября сорок третьего года в шесть тридцать одну утра.

Запись о них самих.

— Пап, — сказал Арк. — Он идёт сюда.

---

Ланге шагнул к бровке.

— Ланге!

— Я не вооружён, — сказал он, не оборачиваясь. — Гауптштурмфюрер, если вы намерены меня остановить, вам придётся сделать это лично.

Он прошёл четыре метра и встал.

Перед ним была мокрая осока, туман и ничего.

Ланге снял очки, протёр их полой куртки, надел обратно. Прибор за спиной у Кёнига держал двоих на шести метрах, потом на пяти, потом снова на шести.

— Guten Morgen, — сказал обер-фельдмейстер Отто Ланге вежливо, в пустоту. — Ich weiß nicht, was Sie sind. Aber Sie sind da.

Доброе утро. Я не знаю, что вы такое. Но вы здесь.

Он подождал.

— Я геодезист, — сказал он тише, уже не для них, а скорее для себя. — Я меряю землю тридцать лет. Я не понимаю, что лежит у меня под ногами, и не понимаю, что стоит передо мной. За девятнадцать месяцев это первое утро, когда мне не стыдно.

Он помолчал.

— Если вы имеете отношение к тому, что внизу, — скажите им, что я просил не вывозить.

Тишина.

Ланге постоял ещё несколько секунд, кивнул сам себе и пошёл обратно к шурфу.

Ярослав смотрел на него из ольшаника и не мог отделаться от чего-то знакомого — не в лице, не в голосе. В руках. В том, как этот человек снял очки и протёр их полой куртки, прежде чем заговорить в пустоту: неторопливо, занимая руки, чтобы не отвечать сразу.

Он видел этот жест сутки назад и не помнил где.



Арк помолчал.
— Пап, я его понял. Я слышу немецкий и понимаю, хотя никогда его не учил. У меня в контуре только базовый лингвопакет для научных терминов. А это... это как будто я знал его всегда. Это ветвь, пап. Она что-то делает с моей речью.

Ярослав открыл рот — и не успел.

За спиной у Хайзе, у самого ольшаника, коротко залаяло.

Не собака. Затвор.

— Halt! — заорал кто-то справа, и сразу же, из тумана, с той стороны, откуда никто никого не ждал, ударил дегтярь.

— Ляжы!! — рявкнул Апанас в двух шагах от Ярослава. — Ляжы, дурная галава, ляжы!!

Мир превратился опять в белый грохот.

Ярослав рухнул в осоку, вжимаясь простреленным плечом в ледяную воду, и последнее, что он услышал прежде, чем всё потонуло в очередях, — тонкий, отчаянный, совершенно детский вскрик:

— Мам!

А потом визор Арка выбило порогом, и его голос оборвался на середине.

Конец 4 главы)

Глава 5. Двойная фиксация
I
Порог сработал за сто двадцать миллисекунд до того, как очередь прошла через то место, где стояла Витория.
Ярослав узнал об этом позже, из служебного лога, и всю оставшуюся жизнь считал эти сто двадцать миллисекунд единственной вещью, которую сделал в тот день правильно.
А в ту минуту он лежал в осоке, вжимаясь простреленным плечом в ледяную воду, и над ним шло железо.
— Вита!
— Я здесь.
— Вита!!
— Ярослав, я здесь. — Голос был ровный, только шёл чуть быстрее обычного. — Меня нельзя убить. Через меня прошло. Я видела, как оно прошло.
— Арк?
Пауза длиной в удар сердца.
— Арка нет, — сказала Витория. — Канал держит двоих. Его выбило.
Ярослав закрыл глаза и повторил про себя три числа: порог, срок реакции, время до выброса. Всё сработало штатно. Мальчик сидит в третьем подвале учебного корпуса, в кресле у стены, в полной безопасности, в одиннадцати веках отсюда.
Мальчик сидит там один.
— Выхожу, — сказал Ярослав.
— Нет.
— Вита, ему восемь лет, он один в подвале и не понимает...
— Нет. — Впервые за сутки она повысила голос, и это прозвучало страшнее очередей. — Ты носитель. Ты выйдешь — канал закроется. Я останусь здесь без соединения, в ветви, у которой положительная динамика. Ты знаешь, что тогда со мной будет?
— Нет.
— И я не знаю. И даже у Летописца нет готовых протоколов, потому что подобного прецедента за триста лет никто не создавал. — Она перевела дыхание. — Ты не можешь выйти. Ты можешь только закончить.
Ярослав лежал лицом в мокром мху, и в двадцати метрах от него, у бровки шурфа, кричали по-немецки.
Он понял, что за тридцать четыре года у него ни разу не возникало положения, из которого нет благополучного выхода. Их попросту не существовало в мире, где среду оптимизируют. Их вообще не закладывали в проектную документацию человека.
— Хорошо, — сказал он. — Работаем.

II
Атаку никто не готовил.
Он понял это по тому, как она развивалась. Не два часа скрытного накопления, не разведка, не выход на рубеж — просто группа, пробиравшаяся по кладкам к просёлку, в тумане наткнулась на охрану экспедиции на дистанции двадцати шагов. Дальше всё покатилось само, без чьей-либо воли.
Ярослав вжимался в осоку и в углу зрения видел ровную строку:
Событие отсутствует в исходном слепке. Регистрация продолжается.
Ещё один бой, которого никогда не было в истории.
Немцы стреляли методично и скучно, как работают люди, которых учили. Партизаны — коротко и злобно, экономя патроны. Между теми и другими лежало восемьдесят метров ольшаника, мокрая осока и человек из тридцать второго века, которого нельзя было убить окончательно и который чувствовал десять процентов всего происходящего.
Десяти процентов хватало с избытком.
— Ярослав. Слева.
Он повернул голову.
По ольшанику, пригибаясь, перебегала Ганна Стасевич.
Она спешила к раненому — тот лежал в двенадцати метрах и негромко, деловито ругался, — и двигалась так, как ходят люди, делавшие это сотни раз: приземисто, низко, не оглядываясь по сторонам.
В углу зрения у Ярослава висела её карточка.
Объект 194: Ганна Мікалаеўна Стасевіч, санинструктор, 1924 г. р. — терминальная фиксация 18.10.1943, 16:52.
Пятнадцать часов назад. По базовому слепку, по шестнадцати материальным свидетельствам, по эксгумационному акту сорок четвёртого года — пятнадцать часов назад.

Она добежала до раненого, опустилась на колени и раскрыла сумку.
— Не смотри, — сказала Витория.
— Что?
— Ярослав, не смотри туда. Пожалуйста.
Он смотрел.
Он видел, как она наклонилась, как прикусила губу, затягивая узел, — точно так же, как перетягивала ему плечо накануне, — и как точно, без единого лишнего движения, работали её руки с обкусанными ногтями.
Потом справа коротко, сухо стукнуло, и она осела.
Просто села на пятки, будто внезапно устала. И осталась так на секунду, не выпуская бинт.
В углу зрения Ярослава проступила вторая строка:
Объект 194: Стасевіч Ганна Мікалаеўна, 1924 г. р. Терминальная фиксация: 19.10.1943, 06:52.
Внимание. Для данного субъекта в Едином Архиве присутствует терминальная фиксация. Обнаружено дублирование. Запрос: какая запись подлежит внесению в Белую Книгу?
Ярослав лежал в осоке и смотрел на этот запрос.
Вчера она бинтовала ему плечо, упрямо перешагнув свои бумажные шестнадцать пятьдесят две всего на тридцать четыре минуты. Она прожила эту украденную у времени ночь, а теперь её убило окончательно — на четырнадцать часов позже.
Комплекс не умел тревожиться. Он оптимизировал среду и регистрировал факты, а смысл перекладывал на плечи человека. И теперь человек лежал в грязи сорок третьего года, а вычислитель требовал решить, какую из двух смертей считать истинной.
— Вита, — выдавил он. — Система ждёт ответа от меня.
— Я вижу.
— Она требует, чтобы я стёр одну из них.
— Я знаю, Ярослав. — Голос у неё был мёртвый. — Я семнадцать лет подписываю графу «достоверность подтверждена». Ответь ему, что обе.
— Так нельзя по регламенту.
— Никак нельзя, — сказала Витория. — Просто ответь, что обе. Иначе одну из них он сотрёт навсегда.

III
Мины пошли в шесть пятьдесят восемь.
Их положили не по ольшанику, а по лагерю — квадратом, вслепую, по площади, как бьют, когда не знают точного расположения противника и хотят накрыть всё пространство разом.
Ярослав слышал разрывы и не мог заставить себя обернуться.
Он знал, что там находились навес из лапника и походный котёл. Женщина, которая утром прятала соль и не помнила куда. Парень, брившийся осколком зеркала и аккуратно обходивший ссадину на скуле. Четверо с самодельными картами, у которых масти различались только оттенком карандаша.
Он лежал в шестидесяти метрах и слушал, как в оптическом сканере генерируются новые строки:
Регистрация: фиксация вне исходного слепка. Идентификация: Крыжаноўская Марыля Сцяпанаўна, 1901 г. р. Отсутствует в Едином Архиве.
Регистрация: фиксация вне исходного слепка. Идентификация: Каржанеўскі Сымон Пятровіч, 1893 г. р. Отсутствует в Едином Архиве.
Ярослав очень медленно поднял голову.
— Летописец. Повтори второе.
«Каржанеўскі Сымон Пятровіч, 1893 г. р. Учитель. Отсутствует в Едином Архиве. Терминальная фиксация: 19.10.1943, 07:02».
Писарь, который два вечера сидел со словарём над чужими столбцами цифр. Который сохранил лист со схемой, потому что рисунок было жалко пускать на курево. Который спросил у контуженного незнакомца: нужно это отряду или нет — и получил ответ «не знаю».
Его не было в Едином Архиве, потому что в том октябре, который состоялся по-настоящему, Сымон Пятровіч не погибал в этот день.
Он погиб сейчас, потому что накануне в четырнадцать сорок одну человек расстегнул костяную пуговицу.
— Вита, — произнёс Ярослав.
— Не говори ничего.
— Вита, я его убил.
— Не сейчас, — сказала Витория, и в её интонации не осталось ничего привычно-служебного. — Ярослав, если ты поддашься этому сейчас, ты больше не поднимешься. Ты скажешь всё это дома. Я обещаю, что мы проговорим это дома — вслух, до самого конца, и я буду сидеть рядом. Но не здесь.

Она сделала паузу.
— Здесь мы обязаны забрать то, за чем пришли.

IV
К шурфу они вышли в семь двенадцать, когда звуки перестрелки сместились к югу.
Немцы не бежали — они организованно сворачивали лагерь: расчётливо, без паники вытягивали подводу на просёлок и переносили ящики с пробирками. Гауптштурмфюрер Хайзе стоял у телеги и отдавал распоряжения негромким деловым тоном, заставлявшим подчинённых двигаться быстрее любых окриков.
Обер-фельдмейстер Отто Ланге оставался на дне шурфа.
Он стоял там в одиночестве. Двенадцать метров сорок сантиметров вниз по ступеням, вырубленным в торфяном пласте, по колено в жидкой глине, без каски, в промокшей куртке. В двадцати метрах над ним затихал бой, но он, казалось, совершенно не замечал происходящего наверху.
Он неотрывно смотрел на край обнажившейся породы.
— Ярослав. — Голос Витории в канале изменился. — Я спускаюсь.
— Вита, там четыре метра открытой бровки, они стоят у подводы и сразу заметят...
— Они не могут меня увидеть. — Пауза. — И мне необходимо проверить то, что невозможно оценить сверху.
Она двинулась вниз.
Ярослав прижался к отвалу и наблюдал, как невидимое присутствие спускается по ступеням: осока не приминалась, вода не колыхалась, тени не существовало.
На восьмом метре Витория произнесла:
— Восемьдесят четыре.
— Что?
— Глубина синхронизации. У меня было семьдесят. — Короткая пауза. — Восемьдесят девять.
— Вита.
— Девяносто три, Ярослав. — Голос у неё пресёкся. — Я опускаюсь на дно, и глубина растёт сама по себе. Это технически невозможно. Параметр задаётся базовым каналом носителя, он не может меняться от положения внутри пространства.
— Немедленно остановись.
— Девяносто семь, — выдохнула Витория. — Я различаю структуру.

Объект казался абсолютно чёрным и одновременно лишённым черноты. Он не отражал свет и не поглощал его — он находился вне оптического взаимодействия, и человеческий глаз, привыкший к мягким контурам освещения, отказывался воспринимать эту грань как материальную плоскость. Восемь метров по длинной оси, вскрыто — три с половиной. Температура на два с половиной градуса выше окружающего грунта, и это слабое тепло отчётливо ощущалось на девяноста девяти процентах глубины даже сквозь иллюзорность проекции.
Внутренняя структура читалась в срезе обнажённого участка и повторялась с шагом сорок один миллиметр.
Витория стояла в глине рядом с человеком, который не подозревал о её присутствии, вглядывалась в этот шаг и осознавала, что видит перед собой упорядоченную запись.
Не кристаллический узор. Не причуду минерализации. Запись, выполненную с математической строгостью: сорок один миллиметр, сорок один миллиметр, сорок один миллиметр. В каждом интервале содержались модуляции, и эти различия следовали строгой закономерности.
— Ярослав, — быстро заговорила она. — Он ничего не забирал из торфа. Он отдавал.
— Что именно отдавал?
— Не знаю. Некую фракцию, связывающуюся грунтом. Экспонента по горизонтам — это не убыль концентрации сверху вниз, это распространение снизу вверх. Десятилетиями или веками он непрерывно насыщал почву вокруг себя. От него вверх поднимается градиент, а немец замерял показатели в обратном направлении и зафиксировал мнимое падение. Он перевернул знак при расчётах.
— Вита, ты находишься на девяноста девяти процентах глубины внутри нестабильной ветви. Ты сейчас не верифицируешь данные, ты выдаёшь желаемое за действительное.
В канале повисла тишина.
— Да, — тихо отозвалась Витория. — Желаемое. Запомни, где и когда я это сформулировала.

Ланге снял очки, вытер стекла полой куртки и надел их обратно.
Затем извлёк из-за пазухи стеклограф, положил планшет на колено — стола здесь не предполагалось — и принялся чертить символы.
Витория наблюдала за движением его руки с расстояния восьмидесяти сантиметров.

Аккуратный инженерный готический курсив без единой помарки. Столбцы данных. Время фиксации. Показания шкал, дистанция, пеленг — всё то, что приказал задокументировать гауптштурмфюрер.
И строкой ниже, мелким начертанием: ohne Wärme. Без тепла.
— Он зафиксировал это, — сказала Витория.
— В официальный журнал?
— На отдельный лист. — Она помолчала. — Ярослав, он сразу вынимает его из папки. Он пишет для себя, этот лист не попадёт в военный отчёт.
Двадцать три листа в личном портфеле. Отчёт, следы которого затеряются в хаосе конца войны. Груз номер четыре, литера «В».
И свидетель, который переживёт войну, тихо скончается спустя восемнадцать лет и ни единой живой душе не расскажет об увиденном.
— Летописец, — запросил Ярослав. — Терминальная фиксация субъекта в зоне наблюдения. Наличие.
«Терминальная фиксация в данном квадрате отсутствует. Субъект не числится в реестре Белой Книги в границах заданной хроно-координаты».
— Он не погибнет в этом бою.
«Подтверждено».
Ярослав лежал за насыпью, сжимая раненое плечо, и смотрел вниз на человека, до которого было невозможно дотянуться через архив мёртвых.
Одиннадцать лет он методично регистрировал ушедших. Впервые в жизни ему отчаянно требовался живой свидетель.

V
Сверху раздался тревожный окрик.
Кёниг стоял у бровки — прижимая наушники обеими руками к голове перед прибором на треноге:
— Herr Lange! Он снова фиксирует присутствие! Один объект! По первому каналу единица, по тепловому — ноль! Дистанция — ноль девять!
Девяносто сантиметров.
Ланге очень медленно поднял взгляд.
Он стоял на дне раскопа, и в девяноста сантиметрах от него приборы регистрировали нечто, не обладавшее физической температурой.
Он не отпрянул назад и не попытался схватиться за оружие. Многолетний опыт полевых исследований оставил ему единственно возможную реакцию учёного.
Он опустил планшет на ящик, раскрыл его на чистой странице, положил рядом стеклограф и отступил на шаг.
— Bitte, — негромко произнёс обер-фельдмейстер Отто Ланге в пустоту возле своего плеча. — Пожалуйста. Если это в ваших силах.
И замер в ожидании.
— Вита, — напряжённо бросил Ярослав. — Не делай этого.
— Пассажир способен сместить невесомый предмет, — ответила Витория. — Перевернуть страницу. Поколебать пламя. Ты сам говорил мне об этом утром.
— Вита, это прямое физическое вмешательство. Это нарушение базового регламента, из-за которого погибли Сымон и Марыля...
— Да.
— Ты семнадцать лет следовала правилам...
— Семнадцать лет я механически заверяла протоколы, — отрезала она. — Этот человек — единственный свидетель на планете, знающий структуру объекта. Он унесёт тайну в могилу в шестьдесят первом году. Через память умерших мы его не достанем. Остаётся только попросить.
Пауза.
— И он сделал этот шаг первым.
Ярослав зажмурился.
— Что ты хочешь написать?
— Я не смогу удержать карандаш, у меня нет плотности контакта. Я способна лишь перелистнуть страницу. Это покажет ему, что диалог состоялся. Минимальное воздействие из всех возможных.
— Хорошо, — сдался он.

Страница перевернулась сама собой.
Не от порыва ветра — движения воздуха в глубоком шурфе не существовало. Плотный лист приподнялся за правый край, встал вертикально и плавно опустился на другую сторону разворота.

Ланге смотрел на бумагу, не шевелясь.
Он медленно опустил дрожащие пальцы на край дощатого ящика, судорожно сжал дерево, пытаясь вернуть самообладание, и с трудом перевёл дыхание.
— Danke, — прошептал он.
Он взял стеклограф и вывел на чистом листе строку, которую Витория прочла ещё до того, как грифель оторвался от бумаги:
19.X.43, 07:31. Ohne Wärme. Es hat geantwortet.
Оно ответило.
— Кёниг! — крикнул Ланге наверх срывающимся от волнения голосом. — Непрерывная фиксация! Фиксируйте параметры каждые тридцать секунд! В основной журнал, не в черновик!
— Так точно! — отозвался сверху ефрейтор.
Он вносил данные в тот самый журнал, которому суждено было отправиться с грузом номер четыре в Минск, затем эшелоном на запад и осесть в неразобранных фондах.

VI
Они вышли из симуляции в семь пятьдесят четыре.
Мир растворился по выверенному алгоритму: исчезли ольфакторные ощущения, затем звуки и краски. Последним отступил болотный холод.
Ярослав разомкнул контакты и поднялся из ложемента до завершения цикла продувки.
Арк сидел в кресле у стены.
Он не плакал. Он сидел совершенно неподвижно, поджав ногу, удерживая на коленях отключённый нейровизор, и глядел в серую стену. На полу рядом мерцала проекция:
Канал недоступен. Пассажир 1 не идентифицирован. Пассажир 2 не идентифицирован.
Три часа восемь минут тишины.
— Арк, — позвала Витория.
Мальчик медленно повернул голову.
— Мама, — тихо произнёс он. — Я думал, вас уничтожило.
— Нас нельзя уничтожить в режиме присутствия.
— Я знал формулы. Я рассчитал всё четыре раза за эти три часа. Я видел, как трасса прошла сквозь тебя, и помнил, что у тебя нет биологического тела. А потом связь оборвалась, и экран показал пустоту.
Витория опустилась на колени перед сыном.
— Мама, я больше не хочу знать, что скрыто в прошлом.
Она молча села рядом на бетонный пол, коснувшись его плеча.
— Хорошо.
— Ничего хорошего, — глухо возразил Арк. — Я рассчитал кривую. Из-за моей точности вы оказались у раскопа в шесть тридцать. Сдвинься расчёт на два часа — отряд не наткнулся бы на охрану, и люди остались бы живы. Я ошибся в главном.
— Виноват я, — твёрдо сказал Ярослав.
— Мы оба сделали этот выбор, — поправила Витория.
Они сидели в тишине подвального бокса, где пахло пылью и статикой.
Потом Арк негромко произнёс:
— Es hat geantwortet.
Витория вскинула голову.
— Откуда ты знаешь эти слова?
— «Оно ответило», — перевёл мальчик. — Так записал человек в очках. Я не учил немецкий язык, мама. В моём модуле нет этого лингвистического пакета. Я просто знаю эту фразу изнутри.

VII
Ветвь Δ-7719. Время с момента генерации: 65 ч 12 мин.
Наблюдаемая остаточная амплитуда: 4,08.
Они вернулись в модуль в девять пятьдесят. Первым делом Витория активировала служебное уведомление на коммуникаторе.
Четыре лаконичные строки, внесённые Кожуховым строго по регламенту.
Она изучила их дважды.
— Ярослав. Мне нужно проверить один массив. Посиди молча.
Она развернула две сравнительные проекции.
Слева — ветвь Δ-7719: тридцать девять расхождений, незафиксированные смерти, смещения временных меток и дублированная карточка Ганны Стасевич с интервалом в четырнадцать часов.
Справа — нераскрытая задача её жизни: Тамбовская губерния, 1921 год, голод. Двести четырнадцать человек, числившихся погибшими в слепке, но отсутствовавших во всех реальных документах эпохи.
— Летописец. Сличение математической структуры расхождений: массив ветви Δ-7719 и квадрат Тамбов-21, задача сорок восемь дробь одиннадцать.
«Сличение завершено. Массив Тамбов-21 полностью соответствует профилю остаточных возмущений дельта-состояния. Корреляция по семи параметрам из восьми. Отсутствие дублирования объясняется окончательным распадом волновой структуры».
Витория выпрямилась.
— Они не были вычеркнуты из архивов по небрежности, — медленно проговорила она. — Их не существовало в исторической реальности. Восемь лет я доказывала их право на место в Белой Книге, а Хрусталёв с улыбкой предлагал перенести обсуждение на следующий цикл. Их породил и оборвал оператор.
Она взглянула на Ярослава.
— Летописец. Дата генерации аномалии в квадрате Тамбов-21.
«Дата генерации: сорок три года назад».
Ярослав опустил руки на стол.
«Давно, ты ещё не родился. Я тогда тоже не смог назвать причину сразу. Сказал первое, что подвернулось. Мне поверили. Квадрат я довёл сам».
— Летописец. Назови имя оператора.
Пауза длилась почти четыре секунды.
«Оператор: архивист второго класса Тихомиров Всеслав Игнатьевич.
Отметка в журнале: доложено в день события. Задача передана в Отдел Верификации Достоверности. Статус: закрыта. Основание: расхождение в пределах погрешности источников».