– Я, писатель-то. Я-а… – обреченно промолвил человек навстречу доктору. Он сидел, привалившись к батарее отопления, вытянув связанные полотенцем босые ноги и безвольно уронив скованные наручниками руки. За окнами июль, а в комнате будто снегу намело, - повсюду щедро разбросаны листы бумаги. Один даже нашел себе место на плафоне трехрожковой люстры и теперь сладко попахивал оттуда – тлел, подогреваемый лампочкой. Листы были приколоты сплошь по всем стенам. А самое главное – все до единого были исписаны, – хоть загогулина, да была.
– Кто вызвал скорую?! Зачем?! – участковый лейтенант зло уставился на врача и дюжих санитаров. – Ну я вызвала, мало ли… – словно нехотя подала голос женщина в халате. Скрестив руки на байковой груди, она устало подпирала косяк. – Пострадавших нет. – отрезал лейтенант и опустил голову в протокол. – Это наш клиент. – кивнул на связанного. Вопрос значит, был исчерпан.
Рядом безучастно и нежно ощупывал безобразно распухшие губы молоденький сержант. По всему было видно – ему смерть как нужно зеркальце, – не меньше чем старой каракатице после укола красоты, но – служба. Доктор вопрошающе кивнул на сержантика. – Да нет, что вы. – сухо пояснил участковый. – Этот сам, в дыму оступился. Пожарные только уехали. Две кошки под лестницей угорели и все. «И пальма пожухла. – подумал с сожалением. – Жена отросточек просила, а я дождался… Этих еще принесло. Соседушка, собака!»
Доктор развернулся, чтобы поскорее убраться восвояси, потому как кот ученый, чего доброго сожрет отливающую старой бронзой икру из селедки, которую он в спешке оставил на столе, но от батареи опять: – Я писатель. Меня прямо завтра и издадут. Он обернулся и лейтенант с глумливой ухмылкой прищелкнул себя по шее. – В рот не берет. Ни капли. – с расстановкой промолвила соседка. Участковый будто плетью, стегнул ее строгим взглядом: – Так, не задерживай людей! Но врач уже сам подталкивал неповоротливых санитаров: – Выходим, выходим! Без нас разберутся.
– И эс би эн девятьсот семьдесят восемь, тире пять, тире шестьсот девяносто девять, тире шестьдесят пять четыреста девяносто четыре, тире девять! – на одном дыхании выпалил абракадабру связанный. Торопливо облизнул сухие, губы. – У дэ ка, бэ бэ ка… Тираж. – тут он сделал паузу и вдруг пронзительно и опереточно возопил нараспев: – Мильё-о-он!
Доктор сокрушенно вздохнул, вернулся в комнату и досадуя, брякнул сундучок на пол, словно говоря: «Как ни крути, клиент наш, что бы тут не говорили!». Клятва Гиппократа все ж таки победила лелеемую икру и холодный прием. Это был хороший доктор. Не желая склоки, он обратился к соседке: – На почве чего сдвиг? Не дав той и рта раскрыть, встрял лейтенант с диагнозом: – Говорят вам, с пережору! А ты не задерживай, может сейчас люди подыхают, а ты тут лезешь! – прикрикнул на нее. – Пусть хоть все передохнут. Мы из Ганнушкина. – сказал доктор. Самоуправства он не переносил. Гориллоподобные за его спиной, ухмылялись.
– Из психушки что ли? Еще лучше! – вспыхнул лейтенант. – Да тут по нашей части! – вцепился он в связанного, словно забот ему мало. – Уголовник это. Уважаемый, как Вас? – все же благоразумно сменил тон на подобающий. Санитары против раненого в губы сержанта и кобуры позабытой в сейфе, остудили пыл. – Александр Сергеевич. – Антон Павлович. – протянул он узкую ладонь и пояснил. – Это старая уловка, Александр Сергеевич. Придуряется негодяй, чтобы не посадили. – Ах, вон оно что. Каакой! – с отвращением, взглянул доктор на связанного. Кот ученый наверняка сожрал икру и сейчас, давясь и урча, в спешке приканчивает ее малосольную, нежную хозяйку. – Не пьет он. А тронулся на книжной почве. – не унималась соседка.
Более не вникая, врач сухо попрощался и подхватил сундук. Вновь разворачивал вспять дюжих санитаров – посовывал кулаком в литые спины. Выходило не скорее, чем завернуть пару флегматичных, ленивых волов. – А что он натворил-то? – не из любопытства, а просто чтобы не молчать, спросил пыхтя от натуги. Лейтенант отложил ручку, радостно облизнул губы и изумленно поведал: – В редакцию заявился. Да не в Мурзилку какую, а прямиком в Эскимо, что в центре. Как коршун блядь налетел! Всю им головку разгромил – главред и два зама - проза с фантастикой, в Склифе с черепно - мозговыми. Кому повезло – сейчас стекла выметают и сердечное пьют. Разнес в пух и прах. Вечером непременно новости смотрите. Думаю, и без трупов не обойдется, когда завалы разберут. Огоньки радости прыгали в милицейских глазах.
От таких вестей, в лице доктора возникло и набирало силу искреннее восхищение – словно преступник выхватил ребенка из-под колес взбесившегося самосвала. Неожиданно ласково спросил: – Как же зовут тебя, Герострат? – Николай... Николай Гогопушто. – Молдаван? Что ж, известные пьяницы... – с затаенным сожалением склонялся он к версии лейтенанта о вульгарной белой горячке. Однако с учетом содеянного, горячка был не просто белой, а восхитительно белоснежной. Кипенной! Такой ослепительной, что неминуемо вела еще и к снежной болезни.
– Да не пьет он. И не молдаван! – не оставляла своего соседка. – Природный русский долбоеб! Сидоров Коля это. Так и заводите карточку-то на придурка, на Сидорова. – она всхлипнула. – Будь прокляты книжки эти. Все люди как люди: пиво, интернет, а этот полудурок! – она безнадежно махнула на пропащего рукой и плаксиво заныла. – Торговал телефонами в метро, а рядом киоск книжный открылся, а в нем баба с сиськами, вот он и повадился захаживать! Только сиськи-то кому-то не по рылу, а залежалый Мопассан в мягком переплете в самый раз! Так?! А?! – озлобленно кивала на безучастного Николая. – Чего смотришь, полудурок?! У соседки видимо были планы на Гогопушто - Сидорова и его холостое жилье. И вот, – все пошло прахом. – Пьет, не пьет, уже не важно. – лейтенант схватил ладонь доктора и затряс. – Александр Сергеевич, уважаемый, больше не задерживаем!
Тут-то, в пику суетливому участковому, доктор бесповоротно брякнул сундук на пол. Лицо лейтенанта вытянулось и приняло откровенно злобное выражение. Он смотрел выжидающе, требуя объяснений. – Как специалист, я обязан осмотреть и выслушать больного. – Я же все объяснил. Притворяется. Здоровее нас с вами. – Вы делаете свою работу, я свою. – открыл чемоданчик доктор. – А уж решать, душевно - больной или душевно - здоровый, ну это только на усмотрение специалиста. В вашей же компетенции, и вовсе не служебной, а человеческой заметьте, – решить оценочно, да и то исключительно субъективно и лишь при тесном межличностном контакте, предпочтительно растянутом во времени – душевный индивид или наоборот – сухарь. – У-у… – лейтенант скривился и воздел руки, словно прося избавить от путаных велеречий. Высшее образование, шутя победило среднее, службу в рядах, гражданство РФ, безупречное здоровье и отсутствие вредных привычек (тяпнуть по любому поводу хоть сторублевку, да малька в придачу – не в счет).
Раздался хлопок встряхиваемых перчаток, и руки доктора окутало тончайшее облачко талька. Не успело оно рассеяться, как он активно поработал латексными пальцами и подступил к больному. Любовно оглядел, и весело и звонко воскликнул: – Ну Николай, расскажи, чего ты там набедокурил? В этом задорном «набедокурил» лейтенанту вдруг почудился звонкий горн, пронзающий прохладу солнечного утра, запах пасты «Ну, погоди!», смех товарищей, плещущих ледяной водой в открытом умывальнике. Санитары уловили щемящие позывные «Пионерской зорьки», а юный сержант смутно припомнил выдохшиеся еще в детстве «Веселые нотки». И только соседка услышала все как есть, и с житейски обоснованной тоской решила, что ежели такое веселое начало, то конец будет хуже некуда.
В ответ, на врача воззрился абсолютно осмысленный, опустошенный взгляд человека надорвавшегося и совершенно уставшего от жизни. И человек этот много страдал, судя по всему. Улыбка испарилась с докторского лица: «Боже! – ужаснулся. – Да он просто измотан. Тут нервное истощение и только. Ему покой нужен, овсянка и свежайшие перепелиные яйца. Еще добрый, старый портвейн и спелые гранаты…»
– Я писал… – исключительно спокойно заговорил человек. Более он уже не сменил взятого тона до конца повествования. Не важно, каких трагических высот оно достигало, голос его оставался размерен и ровен, как ход часовых стрелок. – Я писал. Писал месяц, год, еще год и еще два. И все без толку. Совершенная тишина, – мертвая, и пустой почтовый ящик были мне ответом. Порой отчаяние овладевало мною бесповоротно, с отвращением рвал я исписанные страницы. Проходили недели – я не прикасался к бумаге и перу. Но всякую ночь, я просыпался и не зажигая света глядел на белеющую стопку нетронутой бумаги. Ощущал ее прохладу и слышал шелест производимый рукою водящей пером. Это было невыносимо. В конце концов, однажды я зажигал лампу и все повторялось – горы исписанных листов, письма в редакции… И опять тишина – проклятая, невыносимая, как…как… – Николай с гримасой муки подыскивал слова. – Как заточение живого существа в клетке. И нет выхода. Казалось, круг этот не разорвать!
Женщина всхлипывала у притолоки. Санитары насупились совершенно – глазки утонули в бровях. Переминались, как два медведя. Сержант позабыл про губы и теперь теребил унылый нос. И только доктор с участковым были совершенно отрешены и внимательны.
– В один из страшных вечеров я слушал музыку и плакал. Не буду врать, не помню, что это было, но что-то пронзительное и классическое. И вдруг я понял. Писал-то я не так! Сколько нот в октаве? – неожиданно обратился он ко всем. – Семь. – лейтенант торжествующе покосился на доктора. – А букв? – Э-э… – замялся участковый и выпалил школьную напоминалку. – Как зубов, только на один боль…, то есть мень… – Как зубов, до восемнадцатого года было. В данный момент тридцать три. –отчеканил врач. Среднее образование было посрамлено. Участковый поджал губы. – Нот, в четыре целых семь десятых раза меньше чем букв. – сказал Николай. – Но тогда объясните, почему Моцарт с легкостью заставляет рыдать в сто раз чаще, чем Толстой и Стендаль, хотя стоят они на одной доске? Ведь и буквы и ноты – суть звуки. И сперва, было слово. – Сперва дело, дядя. – ухмыльнулся участковый. Среднее образование неумолимо летело в тартарары! Доктор даже не удостоил того взглядом: – Хым, вот вы как трактуете. Интересно... – Мне недоставало выразительности и новой, никем еще неизведанной формы. Музыка должна была литься со страниц, - не меньше. Тогда я прочел все лучшее – золотой фонд, переплавил в себе и с новыми силами взялся за перо. И стало выходить.
Николай повествовал отстраненно, словно о ком постороннем и оттого слушать было еще жальче.
– До сих пор помню день, когда пришел ответ из издательства. Я ликовал. Перовое, живое письмо от небожителей. Я был совершенно счастлив. Меня не смутило, что оно был категорическим отказом. Ответы пошли один за одним, и всё – сплошь отказы. Были холодные, были издевательские, были откровенно глумливые. Стена стояла крепка как прежде, но теперь с нее еще и поливали дерьмом. Стену нужно было проломить. Писал и отсылал, писал и отсылал. Свято верил – мои мысле-снаряды, рано или поздно пробьют брешь. Я был словно одержим, горел в этом пламени, не спал сутки напролет, забывал питаться и только оброненное в совершенном бессилии перо заставляло отправиться на кухню и подкрепиться черствым хлебом с подслащенной водой. На большее у меня не было средств…
Соседка беззвучно плакала, санитарам вдруг приспичило в ванную и туалет, а старшина отвернулся к окну – посапывал. Николай спросил воды и смолк. Соседка бросилась на кухню. «Черт! Совершенно здоров! – в сильнейшей досаде решил врач. – Придется отдать мараку менту! Вот же черт!»
Участковый, ехидно ухмыляясь, указывал взглядом на Николая. Без слов было ясно: «Писатель мой!». Доктор мог убираться к чертям со своим чемоданом и сентиментальными санитарами, один из которых прежде «ударничал» на скотобойне, а другой пошел на повышение прямиком из морга. – А что было после? – устало спросил доктор и сдернул глупые перчатки.
Николай вдруг тихонько и лукаво рассмеялся, растягивая в сладчайшей улыбке рот: – После, я написал романа в двух томах. В какие-то три ночи, взял и написал. И был звонок из первейшего издательства: «Так мол и так, мы совершенно принимаем Ваш роман за шедевр. И готовы печатать хоть завтра за свой счет, ну разве только на золотое тиснение, да ваш вензелек на обложку, неплохо бы посодействовать! А уж остальные девятьсот девяносто девять страничек мы на себя берем!»
Врач так и застыл в полусогнутом положении, ухватившись за чертов сундук. Николай вдруг преобразился. Страшно оживился, словно его окунули в ледяную прорубь. На лице сменялись гримасы, а глаза загорелись: – А я им отвечаю, - да что там вензель блядь, я и на золотой обрез не поскуплюсь. Мигом последнее распродам, у соседки под погуляшки сам с ней займу, и живо обернусь с деньгами. Только публикуйте скорее, а то опасаюсь за плагиат и слепое копирование. Раздербанят шедевр на цитаты! Ну что ты думал?! Так и вышло! Поутру звонят опять: «Нам уже в печать пускать, а тут трое заявились. Трясут портянками, один в один с вашими и авторские права под шедевр качают. Приезжайте немедля, разберитесь!» Я бегом. Прилетел, а эти трое там, – тепленькие, как сука кутятки новорожденные в кошелке. Так и норовят пробраться в редакционный пОртфель – полакомиться чужим гением. Не стерпел я. С ходу, – хрясь одному старичку, у того и палочка прочь. А он мне так смиренно: «Не по-муравейному это, не по-братски!» Утерся бородой, а она у него длинная, палочку подобрал, а она у него зелененькая - зелененькая и опять мне: «Я и жука не обижу, но тебя собака, своими бы руками под «Сапсан» пристроил! Чтоб пятно мокрое осталось, высохло, да облетело под солнышком, как и не было тебя!» А другой, с губищами вывернутыми, что на подоконнике ножкой болтал, да персики из цилиндра глотал, а косточки черешневые на стороны выплевывал, почесал страшным ногтем в кучерявой башке, да и говорит скучно так: «Ловок ты драться брат, да я на тебя его превосходительству Александру Христофорычу пожалуюсь. Он тебе живо спроворит Болдинскую осень в оренбургских степях. Ему это не в первой.» А третий, что с усищами, в крылатке, да с пробором гаденьким, ну чистый Гитлер, свое: «Это им бесы заправляет! Вий его крутит. Вон как портрет-то кособочит – рот так на ухо и лезет, а зенки того гляди выскочат да запляшут. Это нечистый рыло выказывает! Гляньте-ка, да он за пресс-папье взялся! Кличьте санитаров!»
– Санитары! Где вы, черти? Давай сюда, живо! – весело орал доктор. – Обожди, Александр Сергеич! – обескураженный участковый подскочил к нему. – На два слова, на кухню, а? – Извольте… – пожал плечами. Делить более стало нечего. В кухне, Антон Павлович таким доверительнейшим образом взял Александра Сергеевича за затрещавшие лацканы, что принудил того воодушевленно внимать, трепетно вставши на носочки: – Слушай, Лексан Сергеич, ну несчастный это человек, жалко парня! – с мольбою обратился он. – Не выйти ему от вас – залечите. Щас полудурок, а вашими стараниями округлится до ровного. – А в вашем ведомстве, он такой первосортный, со знаком качества туберкулез схватит, что загнется еще до срока, в СИЗО! – ответив так, доктор развернулся, но был остановлен. – Да какой там срок! – тянул его на себя участковый-филантроп. – Через месяц выйдет с условным. Всех и делов – то! – Ага! За проломленные - то головы условный! – пытался отцепить его врач. – Да какие головы! Пар рук сломано, да носы расквашены. Шуму больше. – Погоди, да ты же сам… – доктор в недоумении уставился на странного просителя за умалишенного. – Ну погорячился, извини! Воображение такое дерзкое, что впору книжки писа… – осекся тот, стушевался и уже просто заныл. – Пропадет парень, жалко, а у нас через месяц выйдет. А-а? – Выйдет и давай ножом пырять. – со вкусом, будто наслаждаясь жуткой перспективой проговорил доктор. Как услышал Антон Павлович страшные слова, так глаза его мечтательно замаслились. Он в смущении опустил взгляд и покусывал нижнюю губу. Неловкость повисла меж ними.
Чтобы разрешить заминку, доктор равнодушно спросил: – Лейтенант, вы знаете этимологию фамилии Гогопушто? – Молдавская вроде... – глухо буркнул тот. – Сами же говорили. – Молдавского, иже с ним бессарабского, в ней не более, чем пломбира в этой гнусной печатне ЭСкимо. Его там попросту нет. Это же Гоголь, Пушкин, Толстой. Ну же, слышите? Гого - пуш - то? – Гого - пуш - то. – повторил изумленный участковый. – Гого - Пуш - То! В ответ, из комнаты донеслось радостное гоготание. Там Николай, восторженно скакал в нежных руках санитаров, ну чисто молодой козленок на привязи, завидев подгоняемую пинками мамашу с надутым выменем. – Это ж надо! Ну теперь все ясно! Вы хоть знаете, что он написал? – Что же? – оживился Александр Сергеевич. – Война и мир старосветских помещиков, семейств Онегиных с Карениными, в двух томах. Пролог и эпилог в стихах. Нотный подстрочник. Доктор внимательно выслушал и ответил: – Тогда я понимаю, почему горел мусоропровод. Николай! – громко позвал он. – Ты сжег рукопись в мусорной трубе? – Том второй! – долетело из комнаты. – Камина-то у меня нет.
Весь подъезд, соседка и участковый сумрачно провожали Николая. Хозяйки угоревших кошек и пальмы вились за ним как злобные осы, норовя выцарапать глаза. Прочие, просто плевали в безмятежное лицо и скрипели черными от сажи зубами. Несдобровать ему, кабы не санитары. Безучастный участковый равнодушно наблюдал за попыткой самосуда, словно решил: «Так не доставайся же ты, никому!» Сказано же, да они малодушно позабыли: не суди, да не судим будешь, нет пророка в своем отечестве, возлюби ближнего. Расплата за высокомерие была скорой и страшной… Едва несчастного усадили в машину, как на люстре в писательском кабинете весело заплясало пламя. Злосчастный листок вспыхнул и распался на тлеющие лоскутки, скользнувшие вниз, к своим живым собратьям…
Пока пожарные не спешно разворачивались на пустяшное задымление из плохо пролитой трубы, и скинув брезентовые робы и покуривая ехали назад, не преминув заскочить в чебуречную за дюжиной беляшей и пива – выгорел весь стояк. А в нем проживал приятель участкового, накануне занявший у него несколько денег, якобы на ремонт. Скрипя сердце, тот ссудил известного игрока и мота, многозначительно изъяв сумму из кобуры. Но теперь, он мог быть спокоен – непременно и бесповоротно – на ремонт! Капитальный...
Машина с трудом пробивалась сквозь вечерние пробки. Доктор против обыкновения покинул место рядом с водителем, чтобы лично сопровождать больного. Измученные созерцанием людских страстей, санитары забылись чутким, нервическим сном. Введенное Коле лекарство на короткое время вернуло его в циничную реальность. Доказательством просветления служил исключительно справедливый вопрос, которым он донимал Александра Сергеевича: – Меня посадят, доктор? В глазах его плескался ужас от содеянного, - Коля тихонько плакал и скулил от бессилья что-либо поправить.
Александр Сергеевич сидел рядом и казался погруженным в свои мысли. Умиротворенное лицо, кроткий взгляд устремленный в себя, говорили, что он переживал весьма недурные минуты. Должно быть, с таким выражением провожают индивидуальный, волшебный закат на выгороженном берегу Истры, поджидая, когда солнышко подарит последний луч, словно приглашая вернуться в ярко освещенный особняк и опробовать новенькую баню на понтонах, на собственном озерце, а после изжарить шашлык из дичи, добытой утром в угодье неподалеку. Доктор словно не слышал Колиных вопросов. Но вот, он счастливо вздохнул и уже в третий раз приступил к нему все с тем же: – Ты Коля, точно главреда бил? – Точно. Я же говорил Вам. В лицо его знаю. – С усами он, при бородке? В очёчках, так? – вкрадчиво спрашивал доктор и жмурился как кот на пахту, предвкушая ответ. – Да. – всхлипывал Коля. – Бородка клинышком. Очки я ему вдрызг, а за бородку мутузил. Я же говорил. Что со мною будет? – А такой вертлявый, на левую прихрамывает, был? – И этот был. Теперь на обе захромает. Посадят? Доктор нежно погладил Колю по голове, как милое, непоседливое дитя. – Не посадят, Коля. Уж я постараюсь, чтобы тебя признали невменяемым и после лечения выпустили как неопасного, а ты мне кое-что пообещаешь. Кстати, а в какие еще издательства ты свой великолепный роман посылал? Надеюсь, не забыл про АТС и Стрелу? Следует непременно послать, а после, и наведаться…
Длинно, очень длинно, но- прикольно! Недаром говорят, что психиатр и псих- одно и то же, только по разные стороны стола... ТС, тут похоже, никто не понял суть сего произведения. Ты себя с какой стороны стола видишь? Это сообщение отредактировал ленивец222 - 28 сен 2016 в 04:05
Неплохим языком написано,довольно профессионально и читается легко и не скучно. Только с сюжетом намудрил: слишком "натемнил". К чему такие аллегории-Антон Павлович (Чехов) - недалекий чел со среднем образованием,да еще и мент?Ну ни в какие ворота,ну какой из Чехова мент? Лев Толстой могучий дед был ,а у тебя он дрищь и чмо какое-то. Ну и Пушкин уж никак не врач-психиатр. Так и хочется спросить:"А сказать то что хотел?"
А вот Гогопушта-класс! Это сообщение отредактировал Пропальщик - 28 сен 2016 в 04:48
Значит так-рукопись возвращаю на переработку,образы доктора и лейтенанта не пойдут-изменить,описание образа Льва Николаевича переделать. Концовку рассказа сделать вразумительнее,понятной для народа. Тогда можно будет рассмотреть вопрос о публикации.
Это сообщение отредактировал Пропальщик - 28 сен 2016 в 04:52
Детсадовский охранник Пистонов ненавидел детей, а так же их родителей, зато обожал дежурство с пятницы на понедельник и профсоюзные здравницы времен СССР.
«Все для народа было, бесплатно, во пиздатые времена…» – вздыхал начинающий пенс и типичный чоповец. Субботу и воскресенье, сад был в его полном распоряжении.
Очень пиздато например выпив водки, кататься ночью с горок, испытать силушку на снежной бабе, оставив от ребячьих трудов груду жестоко отпижженого снега. Или добавить желтого румянцу Деду Морозу, а намерзнувшись, бегом назад – плескаться в парном лягушатнике; без справки, шапочки и труханов, а после греть кости в сушилке. «Куяльник блядь! Мацеста нахуй! Спа и свежий воздух, и все на халяву! – радовался сам себе спа - отельер Пистонов, аккуратно вешая на крючок крошечный махровый халатик, которым напоследок отер ревматичные ступни, – словно пушинку, снял с капюшона лобковую пружинку: «Пойду-ка, сделаю себе коктейль «Секс на посту»… Довольно сморкнувшись в другой свежий халатик, отправился жрать водку и дрочить...
– Чтоб вам провалиться, пидарасы! Вместе с вашими опарышами! – шипел Пистонов под нос. Благоухающая чесноком котлета застряла в сухой глотке. Подальше от чужих глаз, он привалился к шахте кухонного лифта пропахшего тушеной капустой и жевал котлету и зверел. Еще бы! Пятничный вечер воспоминаний, выпадавший по графику лишь два раза в месяц, пропадал! И вот, – котлеты пошли всухомятку, бутылка одиноко стынет в сугробе. Сало, кильки, вареные яйца – все, что так согревает душу под диск с Кадышевой и Антоновым, лежит мертвым грузом.
«Птерадактели хуевы! – ругал Пистонов виновников несчастья – группу «Воробушки». Уже шесть вечера – сад опустел, и только эти птицы в группе и достать их оттуда не могут – заперто изнутри. Возле дверей сумятица из родителей и паника, самые впечатлительные высыпали на улицу и пляшут танец масаев – прыгают как заводные, пытаясь заглянуть в окна второго этажа – увидеть успокоительные детские трупики.
А дело в том, что днем, в дошкольное учреждение, подло как фашист – без объявления войны, вторглась вакцинация.
Воспитатель Сирануш Тевосовна, шпарила воробушкам Карлсона на языке оригинала (акцент не оставлял в этом сомнений), когда по саду пронесся рев подстреленного мантой бизона – это кричала в медкабинете Варя из соседних «Аистят». А доктор только-то и успела улыбнулась ей: «Как тебя зовут, мышонок?»
«А-а-а!» – взревел мышонок, предупреждая все стадо. Взорвалось несколько ампул с французской вакциной, с рябины за окном, грушами осыпались контуженные снегири, а доктор раззявила рот, как учил папа-подводник.
Сирануш кинулась узнать, кого это ампутируют от головы, без наркоза и кажется даже согласия на вмешательство. Когда вернулась, дверь была заперта изнутри…
– Что еще за хуйн...чушь! – удивился лысый папа. Он только что прибежал за ребенком и с ходу не поверил глупым родителям. В пакетах из гастронома у него звякало-булькало, и он охуенно спешил изъять дитё – так страшно соскучился к вечеру пятницы. Он осатанело крутил ключом в скважине и дергал дверь: – Закрыто…! – Ясен хуй! – дружно поддержали его.
За дверью царила гробовая тишина. Подоспел еще один папа с пакетами... Отложив пакеты, две папы налегли, и дверь немного отворилась – изнутри не пускала баррикада из тяжелых лавок, стульчиков, столов. Как воробушкам достало сил? Кто пробовал отцепить от качелей пятилетнюю, хорошо кормленую девочку, тот не удивится. – Дети! Быстро сюда! Лиза, Костик! – визжали в щель перепуганные мамы. В ответ тишина, – лишь слышны короткие перебежки, шепот, бульканье и бряцанье – что-то затевалось…
– Дайте-ка я! – с видом прожженного педагога, худой папа-активист отодвинул всех, и просунул в неизвестность ясно улыбающееся рыло. Все безропотно расступились – какой еще долбоё… любитель ребятишек, станет играть Деда Мороза, Бармалея, заливать горки, окучивать кусты, руководить родительским комитетом и гоняться за блядскими взносами, почище чем Жеглов с Шараповым за неуловимой Черной кошкой? – Чик! – щелкнул под самым его носом взведенный курок. У забаррикадированной двери сидела на полу вся шайка, так потом утверждал несчастный. На самом деле их было всего трое – все девочки, и все вооружены. – Чик! – крошка в очках холодно спустила курок. – Бац! – колотушкой по мясу, шарик впиздячил активиста в добрый глаз. Воскликнув: «Ах!» он осел и был подхвачен десятком рук. Не ожидая такой подлости от воробушков, бормотал: «Девочка… из ружья! Не знаю чья…» – хотя прекрасно знал всех в лицо, а очки носила лишь одна – его целкая дщерь. – Ну я их! – страшный в своей ярости упитанный папа, оставил раненого на попечение дам и вцепившись в косяк и дверь наподобие Геракла ортодонта, щупающего за челюсть льва, попытался увеличить проем. Позже рассказывали, что была стрельба очередями и даже взрыв. Не берусь утверждать, но едва грузный папашка надавил, как раздался треск пистонов – десятки шариков нашли большую, удобную мишень – лицо. – Блядь! – папа отпрыгнул дебелым хряком, – неловко, совсем по-граждански, за что поплатился. Бумажный пакет шлепнул его по голове и взорвался, окутав всех мукой. Второй лопнул в гуще перепуганных родителей. Следом брызнули струи из водяных пистолетов.
В панике все шарахнулись прочь от двери, малодушно бросив раненого, который добавил в репертуар роль одноглазого мельника на смертном одре. Недолго думая, вскочил и наутек. Ослепленный дедушка, сдернул с запорошенного лица бесполезные очки и облизал губы: – Гипс! Это гипс! Откуда, черт?! – тревожно щелкал он глазами в ореоле розовых кругов на белой роже. Ну чистый филин! Но было не до смеха! – Откуда?! – остервенело отряхивала кофточку чья-то мама, видимо только что белившая потолки по всем трем этажам и в подвале. – Мы им купили наборы для отливки зверушек, блядь! Там, в комплекте – гипс. Много! – сурово пообещала она затяжную компанию. «Боже, боже!» – восклицали женщины, оглядывая себя и теребя прически, – гипс, смешанный с водою неумолимо застывал сосульками.
Возбужденно расхаживая за углом, не веря в происходящее, деморализованные родители держали совет. – Надо разом навалиться и выпороть мерзавцев! – горячилась мама со свежим мелированием, вместе утрешнего за пять тысяч. – Я сама всех выдеру! Дайте мне! – хрипела она и тянула ремень из холщевых порток штукатура. Пять минут назад, это были итальянские шелковые брючки тона топленого молока с отливом. – Нельзя наваливаться, они под дверью. Перемнем! – простонал раненый с шикарно заплывшим глазом. – Потихоньку надо. Дайте воды, братки, пересохло. – Этого не может быть! Ущипните меня! Я сама педагог, но это…! Ущипните же! Что вам, жалко?! – бабушка тёрла запорошенные виски и истерично хватала всех за руки, безумно заглядывая в перемазанные рожи – старуха тронулась. – Не может?! – воскликнул толстый папа. – А это, что?! – схватил себя за паклю на башке. – Хорошо глаза на месте! – тут он обратился ко всем. – Слушай меня, товарищи! Надо их свиньей атаковать! Мамы скинули каблуки, папы свалили пиджаки в угол. Сдали обезумевшей бабушке паспорта, бумажники, дедушка – орденские планки. Подумал, и, сунул в руки пенсионное удостоверение и узелок с заначкой. «Пригодится…» – сказал бабушке и утер скупую слезу. Сцепившись руками, согнувшись как можно ниже, они составили клин – натурально получилась свиньей. Хрюкнув: «Пошли!», толстый папа пустился грузной рысью, увлекая товарищей в атаку.
Клин вырулил из-за угла, подбадривая себя истерическими воплями: «Ну щас мы зададим! Смелее, это только дети!», пыхтя пробежал три метра, ступил на унавоженный водой и гипсом участок и без посторонней помощи рассыпался пиздец стремительными кеглями. Родители разлетались как по льду, стукались о стены. Неловкий дедушка запоздало воскликнул: «За Сталина!», и распластался как шкура медведя – вставная челюсть шайбой выскочила прочь. «Ой! Ай!» – слышалось со всех сторон. Из проема полетели горшки, пластилин, игрушки, брызгала вода, лопались пакеты с гипсом! Ад царил на поле сражения! Толстый папа в треснувших на заду брюках, без одного рукава и ботинка, стоял как скала среди барахтающихся товарищей, ну или как бесстрашная курица-бройлер над циплёнками.
В него стреляли, поливали, а он в ярости отыскал в аду свой башмак и воскликнул, потрясая балеткой: «Я вам ноги повыдергаю, черти! Запорю!» Игрушечный микрофон стукнул его в лоб и захрипел: «Вместе весело шагать…». Самым опытным проявил себя стреляный немцем дедушка. Он страшно ловко перекатился под самую дверь – в мертвую зону, и, прикрыв голову горшком-каской, вздрагивал, как в сорок первом под бомбами.
Меж тем, Пистонов исходил на посту на гавно – страшно хотелось покоя, расслабляющих спа-процедур, и въебать. Вдруг его осенило. Из груды сумок, вороха одежды, он извлек чей-то телефон и анонимно позвонил в полицию, призывая приехать скорее, пока детей не угробила группа наркоманов и фанатиков неизвестного толка. Счастливый, он выбежал на улицу и вернулся с ледяной бутылкой за пазухой.
Едва отряд ОМОНа проник внутрь сада, как сразу был обнаружен, – наглый террорист переодетый в чоповца отнял от губ бутылку «Московской» и потянул руку из кобуры. Его выключили по-тихому – электрошокером. Стиснув бутылку, подонок рухнул и забился в конвульсиях, поливая себя и все вокруг водкой. Из кобуры запрыгала по полу редиска… Бесшумно миновав пост охраны, люди проскользнули наверх – откуда доносился шум схватки… Вскоре все разъяснилось. Детей отшлепали, тут же расцеловали всех без разбору и еще отшлепали. На радостях, все благополучно позабыли про несчастного охранника…
– С этим что? Дежурный врач равнодушно оглядывал бесчувственное тело в форменной одежде при пустой кобуре. Медсестра взглянула в бумаги: – Охранник. Указано, поражение электрическим током. – Потому от него пахнет водкой… – покачал головой врач. – Ох, Россия, Россия, что охраняем, то и тащим, ёб твою мать… – Написано, из детского сада. – Так - таак…Это уже интересно. – доктор недобро прищурился. – Ему детей доверили, а он мудак водку жрать! – Свинья! – сказала Мария. – Хуже! – поддержал доктор. – Что будем делать, Мария? – По назначению? – Неет, Маша. По назначению, его помоют и спать положат, а значит, зло в очередной раз посмеется. – И? – Клистир. Каждый час. Нет, каждые полчаса! Слабительное, промывание зондом! Весь спектр. Чтобы завтра, падла на карачках уполз домой! – Сделаем.
Фамилия у зайца была Зайцев. Все дразнили, обижали зайца. Все… «Косой, косой!» – кричали они и давали тумаков – просто потому что заяц, потому что слабый. Все в этом мерзком лесу, который словно в насмешку величался лесной сказкой, помыкали косым. А заяц был интеллигентен, косоглаз, скован в эмоциональном плане, и трусоват по природе – ни сдачи не даст, не огрызнется. Когда стало совсем невмоготу, он ушел…
Незнакомый лес в котором он теперь очутился, был огромен и раскинулся кажется необъятно. Уже третий день заяц бродил в чаще как неприкаянный. Однажды, после страшной встречи с медведем (заяц наткнулся на его вчерашний кал), косой присел с напавшей вдруг медвежьей болезнью под елкой, как почуял под лапой нечто твердое, скрытое упругим покрывалом еловых иголок. «Молодые сыроежки!» – обрадовался он, любивший эти безопасные грибы, и разворошил перегной. Вместо питательного продукта, подлесок и провидение, преподнесли зайцу Зайцеву нечто совершенно божественное – парабеллум!
Какой-то нацист закопал под елкой оружие, с немецкой аккуратностью поместив его в целлофановый пакет. Там же лежал железный крест и пожелтевшая фотокарточка незнакомой фрау с надписью «Мюнхен. 1941. Любимому Гансу от Гретхен». Гретхен с карточки неуловимо напомнила лисицу Рыжову, лживую, хитрую хабалистую вертихвостку. Она зло насмехалась над его, зайцевой не мужественностью и косоглазием. – Грязная нацистская шлюха! – заяц порвал фото и плюнул на обрывки.
Пистолет был как новенький. Он волнующе тяжелил лапу и дружелюбно смотрел срезом дула в глаза. Обойма полная. – Эта пиздец…! – прошептал восхищенный заяц. – Теперь всех выебу! Кого-то и в жопу! От такой мужественной перспективы, у Зайцева похолодело в узкой груди. «С кого начать? – судорожно размышлял он, осторожно пробираясь кустами и овражками в родные места – мстить. – Восемь пуль, – на всех не хватит. Одна популяция тварей волков в нашем лесу ого-го. Что же делать?!» Не известно, что бы надумал Зайцев, кабы не красота и изобилие здешних угодий, так и манящие двуногих дикарей…
Новенький Вранглер пролезет везде. Прежде, депутат элдэпээровец Зубов выезжал на охоту широко, по-барски – несколько машин, коллеги по фракции, горы закуски и напитков, бабы…, стрельба по бутылкам и домой. Во были времена! Теперь же, летают эти ёбаные дроны и компрометируют государственных мужей! Все стало скромнее. Только он и помощник. Помощник встал с четверенек, натянул трусы с игривым хвостом-помпоном и камуфляжные штаны – на сегодня работа закончена. – Ну вот, – сказал запыхавшийся Зубов, тоже натягивая штаны. – Больше ни слова о работе. Спрыснем машину и пойдем стрелять заек! – и сочно расхохотался. На полянке, куда забрался проходимый джип, был накрыт скромный пикничок – ветчинка, коньячок, фрукты, на мангальчике доходил шашлык из осетрины.
– Сфотографируй. – приказал чрезмерно грузный Зубов, и принял на фоне машины позу целящегося охотника, похожего на престарелого, распадающегося от сифилиса купидона. Хотел покрасоваться с новеньким Зауэром.
Холеная, с глуповатыми глазами помощник Распопова отошла на пару шагов и едва вымолвила: «Сейчас вылетит…», как с хлопком и брызгами вылетел её правый глаз, оставив рваную дырку вместо глазницы. Она рухнула обезображенным лицом в мангал – взметнулись искры, вспыхнули русые локоны. – Аа…! – заблеял депутат от молниеносной смены картинок, силясь понять, что произошло, как грянул выстрел, и пуля прошила голову – мозги обильно спрыснули новенькое авто. Заяц вышел из кустов и деловито запрыгнул в распахнутую заднюю дверь машины. Появился оттуда с набитым патронташем в лапах. Взял из рук мертвого Зубова ружье, а на грудь положил нацистский крест. В мангале потрескивала голова помощницы. Догорали, курились сладким дымом белокурые волосы. Вдруг звонко лопнули силиконовые губы. Зайцев поджался, и поскорее углубился в лес.
Теперь, с ружьем и запасом патронов, он почуял истинную силу. Надо было найти какого - никакого завалящего медведя или волка и непременно вышибить мозги, но сперва, подкрепиться. Он отыскал молодых сыроежек, и, смешно перебирая пухлыми губами, живо умял их под елкой, любовно разглядывая вооружение. Грибы придали необыкновенной силы, ясности и дьявольской решимости.
В небе опять загрохотало. Прижав уши, заяц сжался в комочек под разлапистой веткой. Уже второй день, над лесом летала страшная, грохочущая железная птица. У зайца сердце уходило в лапы. Треклятая машина распугала все зверье. До вечера, заяц бродил с ружьем наперевес, демонстративно распевая «А нам все равно, а нам все равно» и выкрикивал грязные ругательства в адрес представителей верхушки пищевой цепочки. Ни одна упомянутая скотина так и не подвернулась. Раздосадованный, он улегся под сосной и заснул.
Разбудил зайца звук мотора и человеческие голоса, далеко разносящийся по утреннему лесу. Вскоре все стихло. Заяц тихонько пошел на разведку. На опушке стоял автобус, возле него свалены не земле рюкзаки, – никого. Вдруг, из автобуса выскочил знакомый шакал Сидоров. Пока люди отлучились, падонок нашакалил в машине бутерброды. Заяц вышел из кустов. Он был вооружен и кажется опасен. Вороватый Сидоров испуганно уставился на него и промямлил: – Ты, косой?! А я вот… – Шшш, – весь загадочный, заяц поднес ствол к покривившейся в натужной улыбке пасти Сидорова. – Мордой вниз, или стреляю. Сидоров покорно лег, прикрыв беззащитную голову бутербродом с колбасой в дрожащей лапе. – Это не я спиздил твою заначку…– заныл ворюга.
Заяц живо перехватил ружье за ствол, и, хрясь прикладом по затылку! Еще и еще. Перевернул шакала на спину и основательно разровнял морду. Шакалья харя стала разительно похожа на неизвестное науке предельно уплощенное животное из самых глубин океана. Заяц нарвал ромашек, и со словами: «Может и не ты…», – вложил шакалу в лапу.
До родимой лесной сказки и её обитателей оставалось не далеко… Заяц поспешал и мысленно веселился, воображая как выпучатся глаза наглых волков, грубых кабанов и блядских лисиц, когда он сунет им в морду вороненое дуло. Все обижали зайца…Все…
Задержал его вертолет, на который он вдруг наткнулся. Следовало обойти эту страхуилу, но оружие действовало на зайца магически – он совершенно перестал бздеть. Винтокрылая машина остывала на поляне. Заяц подкрался к летательному аппарату. Внутри разговаривали двое. – Разворачивайтесь цепью на северо - запад. Вам навстречу идет группа старших ребят с лагеря. – говорил кто-то незнакомый по рации. – Как поняли? Прием! – Бегаем как за зайцем! Сука! Яйца ему вырву! – раздался другой угрожающий голос. – Голову оторвать! – подтвердил первый.
– Я туточки! Ку - ку! – весело крикнул внутрь гулкой машины вконец охуевший заяц. Спустя мгновенье, в лючном проеме старенького МИ - 8, возник ошарашенный отрыватель яиц. Заяц сидел в высокой траве, и снизу, косоглазо улыбался ему в лицо. – Ты?! Ну, пиздюк…! – задохнулся тот и уже собрался покинуть вертолет, как косой вздернул из травы ружье и выстрелил точно в пах – кучно.
Картечь с визгом оторвала заячьему членовредителю яйца с парой килограмм прилежащих мягких тканей и сорвала штаны. Тот опустил глаза на обнаженные до мослов чресла и рухнул в обморок. Может, и насовсем. Пилот успел убежать на какой-то десяток метров, а вот его фуражка оказалась проворнее – с частью мозга, улетела на все двадцать. Безголовый отрыватель голов рухнул, кропя ромашки алым. Все обижают зайца, никто его не боится…
Родной лес встретил косого патриархальной полуденной тишиной и покоем. – Как в сказке блядь… – промолвил он, снимая с плеча переломленное ружье. – И тут я…
Юноша медведь Потапов сидел на скамейке, утопающей в жасмине и покуривал подальше от суеты, когда заяц бесшумно возник у него за спиной. – Миша, я Дубровскай. – последнее, что услышал медведь, почуяв хлад стали у уха. Заяц застрелил косолапого в ушную раковину, как хладнокровный Пушкинский персонаж.
Кабана Пронькина, волка Трофимова, лисицу Рыжову он нашел в беседке за картишками. – Лапы вверх! – направил он на троицу пистолет и холодно уведомил. – Вы трупы. – Он блефует! – расхохоталась остроумная Рыжова. – Аха-ха, косой, косой! – На козырях… – Бах! Пуля оторвал нижнюю челюсть – она забавно повисла на сухожилии – смеяться Рыжовой стало нечем. Удирающих кабана и волка, заяц, картинно расставив лапы и неспешно целясь, уверенно положил в спину.
Безобиднейшему, тихому ежу Петрову, лишь констатировавшему, что кролики ебутся как кошки, зачем-то размозжил коленные чашечки лапок. Дикобразу Ручкину всадил пулю в живот. И вновь скрылся в лесу. Все обижали зайца…Все…
Когда Константина Зайцева четырнадцати лет, нашли спустя два дня, он уже окончательно обезумел и идентифицировал себя только с безобидным ушастым млекопитающим, а окружающих с иным зверьем. Тихий домашний мальчик с косоглазием, которого третировали товарищи, ушел в лес и питался грибами. Его искали с вертолетом. Молодые сыроежки на поверку оказались молодыми мухоморами, а пистолет с патронами. Летний лагерь «Лесная сказка» закрыли…
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
,а у тебя он дрищь и чмо какое-то. 
yaplakal.com