Слонотяп. Внеконкурсные работы

25. Комментатор удалён


- Здравствуйте дорогие друзья! Говорит и показывает стадион «Речник» в городе Нижнереченск. Сегодня 8 августа 2084 года и мы приглашаем вас на футбольный матч 21-го тура Российской футбольнойретролиги, сокращенно РФРЛ, в котором играют Нижнереченская «Зенитка» и Вышнегорская «Спарта». Встречаются старые соперники, и матч обещает быть очень принципиальным. Еще бы, на кону ни много, ни мало возможность продолжить борьбу за первое место Российского чемпионата. «Зенитка» отстает от лидера на три очка и в случае победы получает реальный шанс возглавить турнирную таблицу. Комментировать игру для вас будет НикОз31. Состав Нижнереченской «Зенитки». В воротах капитан команды – Лев Яшин, защитники Вирджил ван Дейк, Эндрю Робертсон, Ломбертс…

Гх-гр-бум-гхгхгхум… Егор зацепился за провод и уронил наушники, они закатились далеко под соседнее сиденье, запутавшись в чьих-то ногах. Очень неудачно получилось. По правилам РФРЛ пользоваться радиосвязью во время матча могут только члены судейской бригады, для всех остальных на стадионе это категорически запрещено. Поэтому чтобы слушать трансляцию приходится подключать наушники через специальное гнездо, расположенное на сидении. Но составы можно посмотреть на табло. Ага, в нападении у «Зенитки» Пеле и Марадона. Когда он снова подключил наушники, диктор уже заканчивал зачитывать состав «Спарты»:

- … Месси и Роналду. Что ж, арбитр дал свисток и «Спарта» начинает свою первую атаку. Месси по флангу убегает вперед, передает великолепный пас на Роналду, тот сходу бьет и… Го-о-о-о-ол! Вратарь был бессилен что-либо сделать. Вот так уже на первой минуте Роналду выводит свою команду вперед и счет в матче становится 1-0 в пользу команды из Вышнегорска.

Егор снова снял наушники, чтобы окончательно распутать провода. И тут же на уши навалился всей своей пульсирующей мощью многоголосый шум трибун.

Пока игроки «Зенитки» начинали с центра поля, он огляделся. Стадион набит до отказа. Не то что яблоку – жареной семечке подсолнечника, пакетики с которыми совершенно бесплатно раздавали всем желающим у входа, упасть было некуда. А что-либо крупнее семечек проносить на стадион было запрещено, так же как и любые напитки. Фанатский сектор «Зенитки» выделялся из общей массы волнами, бегущими по его бело-голубой поверхности. Оттуда доносился несмолкающий бой барабанов и унылое «Уэ-Уэ-Уэ-Уэ» болельщиков, старающихся подбодрить свою команду. Пусть стараются, все равно напрасно. Этот матч им, пожалуй, не выиграть. Фанатский сектор «Спарты», рядом с которым расположился Егор, издалека, наверное, также выделяется бело-красными волнами.

Егор не был фанатом. На матч он приехал чтобы развеяться. Последнее время на него напала какая-то хандра, все казалось скучным и опостылевшим. Но, самое главное, он начал чувствовать себя каким-то бездушным роботом, лишенным эмоций. Выполняя свою работу, он не раз ловил себя на мысли, что в его жизни она занимает слишком много места, что она лишает его чего-то большего. Егор поделился своими мыслями с личным психологом и тот посоветовал хотя бы ненадолго сменить обстановку, поучаствовать в каких-нибудь событиях, побыть среди других людей. Наконец, приобщиться к искусству.

Легко сказать. Чтобы посмотреть фильм или спектакль сейчас никто не ходит в театр или в кино. Достаточно иметь дома голографический проектор, подключенный к сети. Да и то, все актеры давным-давно оцифрованы и заменены анимацией или голограммами. Он попросил персонального помощника – миловидную девушку по имени Алиса – помочь в поиске оптимального варианта. Алиса улыбнулась ему своей безупречной голографической улыбкой и предложила в выходные совершить путешествие в Нижнереченск на футбольный матч. Так Егор и оказался на трибуне стадиона.

Вокруг сидело множество людей, казалось бы, незнакомых, таких разных, но всех их объединяло общее переживание за свою команду. И это наполняло Егора восхитительным чувством единства. Случись чего, он готов был даже драться за любого из них. И эти ощущения, вливавшиеся в него с каждым новым выкриком, были для него новыми. Но вместе с тем, такими нужными, вселяющими чувство уверенности в себе.

Длинноволосый парень справа в такой же как у Егора бело-красной бейсболке, потягивал сквозь трубочку, протянутую через рукав летней куртки, энергетический напиток из пластикового пакета тайком пронесенного подмышкой. И хотя перед матчем Егор плотно подзаправился, он с большим удовольствием хлебнул бодрящей жидкости, когда тот ему предложил.

Тем временем Роналду оформил дубль и возникшее прямо над головами игроков гигантское объемное изображение смаковало этот момент, показывая крупно и со всевозможных ракурсов как мяч влетает в сетку после эффектного удара. Все было понятно без слов, и Егор смотрел на игру без наушников, просто наслаждаясь футбольным праздником. До конца тайма счет так и не изменился.

Неизвестно что сказал тренер «Зенитки» в раздевалке, но после перерыва игроки забегали гораздо бодрее, прижав «Спарту» к своим воротам. Спартовцы же, наоборот, как-то успокоились и сбавили темп. Не прошло и десяти минут, как Марадона с подачи Пеле отквитал один мяч. Объемное изображение еще не успело во всех подробностях изобразить процесс вколачивания мяча в сетку ворот, как Пеле снова оказался с мячом в опасной близости от штрафной площади, но был жестко остановлен броском через бедро. Он упал и скорчился от боли. На поле появились аэроносилки, стало понятно, что продолжить матч он не сможет.

- Ну, всё. Теперь будет удаление. – Авторитетно заявил темнокожий парень с покрытой белыми кудряшками головой, сидевший спереди. Но удаления не произошло. Судьи, посовещавшись, назначили штрафной, ограничившись предупреждением.

Возмущенные игроки «Зенитки» окружили арбитра, пытаясь что-то доказать, все время показывая в сторону игрока, уложившего Пеле. Но к нему на помощь ринулись «Спартовцы» и, слово за слово, завязалась потасовка. Егор надел наушники.

- … такой футбол нам не нужен. – Разочарованным голосом произнес комментатор. – У «Зенитки» осталась последняя замена и большие проблемы с запасными игроками. Кто же выйдет на поле? Кто сможет заменить Пеле?

Тем временем, из раздевалки вышел игрок, которого не было видно на скамейке запасных и принялся разминаться.

- Невероятно, кажется, тренер решил выпустить на поле игрока под номером 8/0. – Комментатор даже сделал паузу на несколько секунд от удивления. – Это… сейчас посмотрю в заявке… это Юрий Желудков, приобретенный командой в последнее трансферное окно. Странный выбор как мне кажется, ну да тренеру виднее. Хочу напомнить уважаемым болельщикам, что в РФРЛ игроки на поле имеют двойной номер. Первая часть – это номер в команде, а вот вторая, как бы получше объяснить, означает степень приближения к оригиналу. То есть цифры от 1 до 10 во второй части означают, что игрок и его игровые навыки на самом высочайшем уровне соответствуют оригиналу, можно сказать, штучный товар. Это например, как Роллс Ройс ручной сборки. Цифры от 11 до 20 – соответствие поменьше, но все еще ручная настройка параметров, а вот от 21 и больше это уже серийная, так сказать, продукция. Причем клуб приобретает только программную часть, которая устанавливается в стандартном заводском корпусе. Игровые качества таких футболистов, конечно, скромнее. Но зато они дешевле и могут быть доступными клубам с небольшим бюджетом. Но что касается цифры 0, то это – эталон, тот образец, по которому выполняются все остальные. Практически, – оригинал, его нужно беречь, и мы видим, что руководство клуба все же пошло на то, чтобы выпустить такого игрока на поле. Значит, ставки высоки. Ну, что ж, посмотрим.

Игра после потасовки и последовавшей за ней раздачей желтых карточек, наконец, возобновилась. Бело-голубые с новой силой пошли вперед и заработали право на штрафной удар недалеко от линии штрафной площадки. Исполнять удар взялся недавно вышедший Желудков.

- Я поинтересовался, что же это за Желудков такой. Интересная история, оказывается, связана с этим игроком. – Продолжал вещать диктор. – Ровно сто лет тому назад в 1984 году, почти день в день, состоялся матч между командами с очень похожими названиями. Матч между московским «Спартаком» и ленинградским (так тогда назывался нынешний Санкт-Петербург) «Зенитом» имел принципиальное значение. По ходу матча при счете 2:1 в пользу «Спартака» Юрий Желудков забил два решающих гола, – оба из стандартного положения, – применив новую для того времени тактику. И тем самым «Зенит» получил возможность выиграть чемпионат в том сезоне. Но об этом чуть позже… Смотрим как будет бить Юрий. Спартовцы устанавливают стенку из игроков. Что же делают игроки «Зенитки»? Они тоже выставляют свою стенку между мячом и стенкой спартовцев! Вратарю совсем не виден мяч! Удар… Игроки Зенитки разбежались в момент удара, Г-о-о-о-о-л! И счет становится равным. Игроки обнимают Юру.

Снова над стадионом возникло изображение Желудкова, разбегающейся стенки из игроков и мяча, не менее двадцати раз влетевшего в ворота.

- Да, именно таким способом сто лет назад Юрий Желудков забил оба своих гола. Но снова бело-голубые в атаке. Остается не так уж много времени до конца матча, а очки ох как нужны командам. Спартовцы сопротивляются изо всех сил, но их прижали к своим воротам и все больше нарушений фиксирует арбитр. Снова штрафной в ворота Спарты. И практически с той же самой точки, откуда забил гол Желудков. Да вот и он сам идет к мячу. Неужели надеется повторить свой успех? Та же схема, та же дополнительная стенка. Но вратарь то, вратарь должен уже сделать выводы. Кроткий разбег, удар… Г-о-о-о-о-л! И снова мяч влетает сетку ворот «Спарты». Казалось бы, победа еще недавно была у них в руках, а тут не было ни гроша, да вдруг алтын.

Трибуны взревели словно реактивный лайнер на взлете. Болельщики и той и другой команды повскакивали со своих мест, а над фанатским сектором «Зенитки» зажглись красные файеры и повалил густой дым.

- А времени то остается совсем мало. Удастся ли спасти матч Спарте? Вот, Зико выдает быстрый пас на Роналду, тот не мешкая, перебрасывает мяч Месси. Месси выходит один на один с вратарем. Опасный момент! Удар! Гол! – мяч отскочил от крестовины и отлетел далеко в сторону. На мгновение комментаторский голос замер, а затем с нескрываемым разочарованием, переходящим в отчаяние продолжил:

-ФУЙ!!! Штанга!!! Месси не использовал верный шанс сравнять счет. – Комментатор еще немного помолчал, а затем ни с того, ни с сего стал то ли оправдываться, то ли хотел разъяснить значение загадочного слова. – Это нечто вроде антенны для э-э-э… общения игроков с другими людьми. Но это было раньше, теперь это устройство редко можно встретить. А слово продолжает использоваться для выражения эмоций.

- Красно-белые снова атакуют, но зенитковцы обороняются изо всех сил, не оставляя шансов сопернику нанести прицельный удар. А время то идет. Тикает! Да, спартовцы слишком поздно спохватились и теперь вряд ли уже смогут что-нибудь сделать. Судья готовится дать финальный свисток… - на этом месте трансляция неожиданно оборвалась. Еще через небольшое время прозвучал свисток, зафиксировавший победу «Зенитки».

Егор вышел со стадиона в приунывшей толпе болельщиков. Но, не смотря на проигрыш, настроение у него было отличное. Только одно немного смущало – про загадочную антенну он никогда раньше не слышал, хотя являлся специалистом именно в этой области. «Странно - подумал Егор - люди всегда общались с помощью Универсальной антенны. Зачем могла понадобиться еще одна?» Он включил внутренний терминал доступа к сети и сделал запрос. Как ни странно, поиск результатов не дал. Совсем. Тогда он решил задать вопрос комментатору на его личной странице. Однако в ответ получил следующее сообщение: «В соответствии с законом о распространении недостоверной информации, страница алгоритма НикОз31 удалена».

26. Медовый месяц


Джейк сидел в кабинете, но в голову ничего не шло. За окном солнце постепенно сжигало клочки утреннего тумана, открывая вид на вечно спешащий куда-то Сити. Джейк бесцельно просматривал бумаги — новые предложения, ордера, счета — когда в дверь без стука вошёл Ник. Такое позволялось только старому другу, но Джейк даже не посмотрел на него.

— Что сказал врач? — Ник без приглашения уселся на край массивного стола орехового дерева, инкрустированного перламутром и слоновой костью.
— Ничего хорошего. Прописал какие-то таблетки. Всё то же самое, что и весь последний год. Кэт нельзя волноваться, утомляться, перетруждаться. Но ты ведь её знаешь, упрямая, как ослица.
— А ещё что?
— Я ненавижу всё это: приглушённый голос, какие-то невнятные намёки, недоговорённости. Короче, я понял только, что времени у нас мало. Ник, я ещё никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным, даже тогда, в Ольстере.

Ник поморщился от воспоминания, иногда отдававшегося тупой болью в ноге и в боку. В тот день они вышли на патруль в Лондондерри. Улицы, ряды красных кирпичных домов, разрисованные граффити и заваленные мусором, были пустынны. Воздух пульсировал ненавистью к ним — англичанам, солдатам, захватчикам. Пальба застала их врасплох, стреляли с крыш, они оказались в туннеле пуль. Раненный несколько раз, Ник уже считал себя покойником, но Джейк был другого мнения: он тащил приятеля и, одновременно, отстреливался, пытаясь выиграть время. Им повезло — на помощь пришёл «Центурион». Хладнокровие Джейка тогда спасло их обоих. С тех пор прошло два десятка лет, и они вляпывались во всякие передряги, но Ник ни разу не видел друга таким потерянным, как сейчас.

— Джейк, ты не можешь винить себя в том, что Кэт больна.
— Не знаю, что для неё сделать. Хотел остаться дома, но она меня выгнала. Говорит: «Как я могу по тебе соскучиться, если ты всё время здесь? Не мельтеши, ты мне мешаешь, иди в офис».
— Слушай, у вас с Кэт же не было медового месяца?
— Нет, после свадьбы сразу в часть и на корабль. Даже первой брачной ночи толком не получилось! — усмехнулся Джейк.
— Помню, как ты мучился: «Мне эти ирландские тёлки нафиг не нужны, у моей Кэт самые вкусные губки во всём королевстве!». Зато вы потом наверстали! Я к чему: устрой себе и ей передых, свози куда-нибудь, только ты и она, без детей. Я думаю, это вам обоим на пользу пойдёт.
— Ник, ты гений! — оживился Джейк. — Юг Франции можно объехать, Монако. Просто существовать с ней. Правда Эмма ещё сама о себе позаботиться не может. Как же мы её оставим?
— Сюзи счастлива будет, если Эмма у нас поживёт. Она её обожает!
— Точно! Спасибо! Так и сделаю! — Джейк порывисто обнял друга.

Его «Ягуар» мягко, не выдавая максимальной скорости, скользил по мокрому асфальту кольцевой дороги, за окнами машины мелькали оголённые кусты и мокрые от весенних дождей холмы с пожухлой свалявшейся травой. Джейк старался отогнать неприятные мысли. Что он будет делать один, без Кэт? Генри осенью уедет в Оксфорд. Эмма тоже растёт, скоро она поступит в университет. Ему предстоит существовать одному в трёхэтажном особняке. Зачем? Джейк всегда думал, что они с Кэт состарятся вместе. Видно, не судьба. Ник был прав: лучше по полной использовать то время, что им осталось.

Войдя в дом, Джейк удивился, увидев жену, одетую и причёсанную, сидящей с книжкой на диване в гостиной. Только бледность и лёгкая синева губ выдавали её состояние.

— Тебе лучше? Может не надо было ещё вставать? Где Диана?
— Отстань, я могу спуститься по лестнице без помощи прислуги. Я себя нормально чувствую и сказала Диане идти домой. Не волнуйся за меня, тем более что Генри и Эмма дома.
— Если тебе действительно лучше, Ник тут идею одну подкинул. Давай медовый месяц устроим? Поездим по Провансу, Монте-Карло, Италии. Только мы, вдвоём?
— Как же быть с детьми?
— Генри уже взрослый, а Эмма может у Ника пожить. Целый замок в её распоряжении будет!

Кэт оживилась и кивнула мужу, соглашаясь с его предложением.

— Мы будем смотреть на поля, гулять по римским руинам, очень медленно, пить вино и танцевать в своё удовольствие! — довольно проговорил Джейк.

Он нашёл нужную музыку в телефоне, встал перед женой и церемонно поклонился.

— Миссис Ламберт, окажите мне честь танцевать со мной!
— Хорошо, мистер Ламберт, этот танец — ваш, — Кэт слегка наклонила голову и положила руку на плечо мужа.

Восемнадцатилетний Генри и пятнадцатилетняя Эмма вышли из своих комнат, привлечённые доносившимся снизу звуками скрипок, и озадаченно смотрели на родителей, танцевавших под музыку их первого танца. Эмма была заворожена: папа бережно обнимал маму за талию, она положила голову ему на плечо, и они медленно кружились по гостиной. Звуки замолкли, Джейк поцеловал жене руку, а она обняла его, да так и осталась стоять, пока его губы не нашли её в нежном поцелуе.

— Я люблю тебя, Кэт, — прошептал Джейк.
— Я люблю тебя!

Кэт спала, а Джейк, как всегда, уже продумывал детали предстоявшей поездки. Они начнут в Марселе, он там когда-то был по делам. Удобная площадка для операций. Потом - Нимский виадук? Оранж? Авиньон? Лучше поменьше достопримечательностей, побольше полей лаванды и чистого воздуха. Никакого маршрута, как им изо дня в день заблагорассудится. Маленькие деревенские гостиницы, отличное вино, вкусная еда.

Чёрт, кто может звонить так поздно? Он поднял вибрировавший на тумбочке телефон и, узнав номер, отказал. Зачем Луиза опять звонит? Месяц назад он всё ей объяснил и расставил всё по местам. В памяти всплыла очерченная солнцем фигурка на постели. Девушка сидела, скрестив ноги, и смотрела вниз, не встречая его взгляда.

— Джейк, женись на мне!
— Ты же знаешь, что этого никогда не будет, не стоит тратить время на пустое.
— А если твоя жена всё узнает? — Луиза в первый раз подняла голову и откинула со лба спутанные волосы.
— Она не узнает.
— Может быть, я ей скажу!

Джейк тогда испугался, что взбалмошная девчонка натворит глупостей.

— Луиза, не смей! Моей жене нельзя волноваться! Я не прощу себе, если с ней что-то случится. Я возненавижу тебя!
— Я не понимаю… — она явно растерялась.
— Год назад у неё был сердечный приступ, поэтому — никакого стресса. Даже секса! — последние слова вырвались сами по себе.
— То есть ты с ней год не спишь? А с кем?
— Дура ты, ни с кем я не сплю! Надо же тебе было всё испортить!

Он тогда молча оделся, чмокнул Луизу в заплаканную щёку и ушёл. Закрывая за собой дверь, он видел, что девушка всё ещё сидела на постели, опустив худенькие плечи и не отводя от лица влажных сбившихся волос.

С того утра он не принимал её звонков. Но иногда, закрывая глаза, он видел, будто наваждение, её тёмные, как омут, глаза, изящные губы, приоткрывшиеся в сладостном стоне, нежные тонкие пальцы на его лице. Он поступил правильно, он ничего ей не обещал. Почему же это было так трудно?

***

Несколько недель прошли в спокойствии: Джейк попросил Ника взять все дела на себя. Фирма работала, как налаженный механизм. Иногда Джейк шутил, что если он исчезнет, выполняя заказ, то ничего не изменится. Всё будет идти своим чередом.

— Ну вот, Ник, проверим, какой я такой незаменимый! — сказал он, передавая партнёру ключи от сейфа и шифры.
— Телефон рабочий с собой возьмёшь?
— Да, как всегда. Только постарайся по нему не звонить.

Ник обещал и сдержал слово — не связался ни разу. Джейк даже стал подозревать неладное, но на его звонок ответил жизнерадостный голос.

— Привет, дружище, как отдыхается?
— Великолепно, нам давно не было так хорошо вместе. Гуляем, но медленно, никаких маршей. Днём спим — я даже не представлял, какой это кайф — завалиться в постель в два часа дня и встать к вечеру свеженьким, как огурчик. Потом — рестораны, не как обычно, а дешёвые забегаловки.
— Я тебе завидую!
— Эмма чем занимается? Мне она ничего не говорит.
— Школа, уроки, подружки. Сюзи пару раз возила её на Бонд Стрит за покупками. Скучает по маме и папе, но не признаётся.
— Она гордая, вся в Кэт. Спасибо за помощь, Ник, — Джейк уже собирался попрощаться.
— Кстати, — совсем некстати добавил друг. — Тут твоя подружка объявилась.
Настроение у Джейка немедленно испортилось.
— Что ей надо?
— Искала тебя. Говорит, ей надо срочно увидеться, а ты не отвечаешь на звонки. Сказать, где ты?
— Нет, не стоит. Ещё Кэт её увидит.
— Понял. Так куда вы завтра?
— Оранж. Помнишь тот пансион?
— Помню, конечно. Местечко уединённое, красивое. Наслаждайся!
— Пока, поцелуй за меня Эмму, — Джейк отключился.

Их машина медленно ехала вдоль старинной римской дороги, обнимавшей изгибы Роны. Мимо ползли поля, серые, а не сиреневые от лаванды — рано, апрель, а вдали синели горы со всё ещё покрытыми снегом верхушками. Кэт украдкой наблюдала за мужем: не показывает, но как же тяжело ему даётся «медленно» — медленно ехать, медленно ходить, медленно есть. Джейк ненавидит жить «медленно», уж ей это известно. Он делает это для неё. Он сделает для неё всё, даже бросит любимое дело, но ей это не нужно. Она слишком любит его.

— Ты уже бывал в Оранже? Что там такое интересное?
— Я же тебе рассказывал.
— Забыла, расскажи ещё, — Кэт знала, что муж с удовольствием предастся воспоминаниям.
— Захолустье, но его владельцы умудрились править Голландией и даже Англией. Помнишь, революция Вильяма Оранского?
— Точно, Вильям и Мэри.
— Сейчас это — очень колоритный городок, разноцветные дома с голубыми ставнями, узкие улочки, римская триумфальная арка. Ещё там прекрасно сохранившийся римский театр, который до сих пор используется. Шикарное место для работы. Мы с Ником всё там облазили — есть главный вход, по билетам, а за рядами скамеек амфитеатра — гора, кусты, кипарисы всякие. В стене — ниши, лазы, потайные переходы, всё заросло крапивой и колючками. Просто удовольствие.
— Я в колючки не полезу!
— Я тебя и не зову — мы будем сидеть в императорской ложе. Я посмотрел — сегодня там представление, какая-то римская трагедия.
— Лучше уж комедию, — закапризничала Кэт.
— Хорошо, постараюсь договориться!

В этот момент перед ними открылся город — зелёный, с оранжевыми черепичными крышами, резко выделявшимися на фоне необыкновенно синего неба.

После спектакля они вернулись в пансион, живописно встроенный в гору, прилегавшую к театру. Кэт легла спать, а Джейк раскрыл стеклянные двери и вышел на балкон, вдохнул тёплый ночной воздух. Густой аромат крупных розовых и фиолетовых цветов, обвивавших поддерживавшие балкон колонны, кружил голову. Да, весна здесь гораздо приятнее, чем дома. Там ещё холодно, дожди идут.

— Джейк! — раздалось снизу.
— Луиза? Подожди! — Джейк перемахнул через ограду и, спрыгнув, приземлился рядом с девушкой. — Тише, как ты меня нашла?
— Ник тебя сдал.
— Вот же скотина! Что тебе надо?
— Я тебе всё тогда сказала. Теперь пора решать.
— Ты уверена? Нам же с тобой так хорошо было!
— Чёрт, Джейк, ты слишком много о себе воображаешь!
— Мне женщины говорили, что я незабываем! — как когда-то в Лондондерри, Джейк озирался по сторонам и тянул время.
— Они тебе льстили!

Джейк распластался на дорожке за мгновение до того, как над его головой что-то пролетело. Он тут же откатился под скамейку, и на том месте, где он только что лежал, поднялись фонтанчики песка. Из темноты материализовались несколько фигур в чёрном.

— Идиоты! Промахнулись в двух шагах! Куда он пропал? — приглушённо зашипела Луиза.
— Как сквозь землю провалился!
— Наверно в гору полез! За ним, быстро!

Последующие несколько минут было исключительно тихо. Внезапно Луиза почувствовала на шее сильную руку, вдохнула знакомый запах одеколона, кожу кольнуло остриё ножа.

— Не притворяйся, Джейк, ты никогда не убьёшь женщину.
— Ты права, скорее всего, нет. Но я хочу, чтобы ты и твои хозяева оставили меня в покое. По крайней мере пока я не вернусь в Лондон. Это мой медовый месяц, и мне не нужны всякие отвлечения.
— Хорошо, хорошо, отпусти меня! Иди к своей ненаглядной!

Когда муж вошёл в номер, Кэт только успела уйти с балкона, нырнуть под одеяло и притвориться спящей. Адреналин всё ещё бурлил в крови, и Джейк жадно поцеловал жену в шею.

«Да, — подумала она. — действительно незабываемый медовый месяц. Жаль, что последний. Но Джейк будет в порядке, он справится без меня».

— Какой ты у меня сладкий! — сонно прошептала Кэт, нежно целуя мужа в ответ.

27. Паруса


Слева по борту крутой берег острова штурмовал прибой, взрывая волны и швыряя их брызгами по скалам. Прямо синел бескрайний морской простор, а справа приближалась смерть. Медленно и уверенно. Она прекрасно смотрелась в своей белой парусиновой шляпе, одновременно вызывая восхищение мощью и стройностью фигуры.

– Английский фрегат «Дестройер», – сказал боцман Серж. – Однопалубный. Но тридцать две пушки-каронады хватит, чтобы утопить нас тридцать два раза. А не утопят, так развешают на реях. Может, бросим шхуну и скроемся на острове?
– Там всех развесит экипаж фрегата, – ответил спокойным голосом капитан Коста. – Только не на реях, а на деревьях. Остров маленький.

Капитан посмотрел вверх. На клотике – над парусами – бился черный флаг с грубо нарисованным белым черепом.

– Мы все равно не сможем уйти, – заметил боцман, и его тонкие обветренные губы растянулись в усмешке. – Три мачты парусного вооружения фрегата – не наша косая оснастка. Кэп, давай на остров! Найдем подходящую скалу, обложимся камнями, может, отстреляемся?
– Нет! – твердо сказал Коста. – Я никогда не брошу «Марию». Убрать все рифы! Старшего канонира ко мне!

Боцман заиграл на дудке нужные команды. Матросы полезли к реям по вантам.

Двухмачтовая пиратская шхуна «Мария» была застигнута врасплох при заборе пресной воды. Когда на горизонте показались паруса английского фрегата, половина команды находилась на острове. Потерянное время теперь выходило боком.

Девять восемьнадцатидцатифунтовых пушек шхуны выглядели несерьезной мелочью против трех десятков тридцатидвухфунтовых каронад фрегата. Да и экипаж, состоявший из пятидесяти отважных корсаров, ни в какое сравнение не шел с многочисленной командой военного корабля. Абордаж был бесполезен.

– Два румба влево! – крикнул Коста в черную спину рулевого Мапуи.
– Нет, масса кэптан! – ответил рулевой, не оборачиваясь. – Скалы. Прибой нас кай-кай! Конец будет!
– Нам, похоже, уже и так конец.
– Нет, масса! С тобой боги всегда! Ты – хороший кэптан!

Коста встал рядом с рулевым и, взглянув на него, привычно вздрогнул.

Мапуи – крупный, голый по пояс полинезиец – уверенно вцепился в штурвал огромными черными ручищами. Оскаленный рот его блестел полукружьем белых, как снег, зубов. Кучерявая шевелюра держалась на крепком ветру ровным шаром, в носу торчал пятидюймовый гвоздь, согнутый подковой, а в каждую из оттянутых ушных мочек были вдеты ручки от фарфоровых кружек. Белая и зеленая. В дополнение к этим украшениям на шее полинезийца болталось ожерелье из акульих зубов. Выглядел он жутко!

Житель острова Малаиты был обнаружен в трюме одного из ранее захваченных пиратами кораблей. Его с группой соплеменников везли продавать как рабочую скотину. Коста, ненавидящий рабство, распорядился высадить спасенных на ближайший обитаемый остров. Но Мапуи попросил оставить его на пиратском судне.

Экипаж, удивленный большой физической силой туземца, не возражал, и капитан поручил Мапуи заботам боцмана. Теперь все только радовались новому члену команды. Туземец стал великолепным матросом и пиратом.

– Видишь, коготь земли уходит в воду? – продолжил Мапуи. – Это конец берега. Дальше можно четыре румба влево. И ветер даст нам в зад!

Коста посмотрел на мыс, которым заканчивался остров, и отрицательно покачал головой. Дойти до этого мыса не получалось. Фрегат настигал быстро. А дальше, даже если дойти? Все равно догонит.

Рядом появился старший канонир Андруччо – крепкий и надежный боевой товарищ. Он твердо стоял на раздвинутых ногах и щурился. Золотая серьга в его ухе качалась в такт движению палубы.

– Слушай сюда, – сказал ему Коста. – «Мария» идет крутым бакштагом. Англичане с наветренной стороны. Если они поравняются с нами, их залп пройдет по корпусу шхуны, а наш – только по такелажу фрегата. Потому что крен судов под ветром одинаков – влево. Их пушки смотрят вниз, а наши вверх. Четыре дырки в парусах трехмачтового корабля – ерунда.
– Я знаю, кэп, – усмехнулся Андруччо. – Но ты же наверняка что-то придумал?
– У нас всего один шанс, Андруччо. Спасение команды и корабля зависит только от тебя.

Раздался свист и перед носом шхуны возник бурун. Сразу же за этим донесся звук пушечного выстрела. Капитан с канониром оглянулись, и увидели, как от одного из орудийных портов фрегата относит облако дыма.

– Хм! – хмыкнул появившийся сзади боцман Серж. – Последний раз предлагают сдаться?
– «Дестройер» с английского переводится как разрушитель или истребитель, – заметил Андруччо, весело глядя на капитана.
– Да плевать, тысяча чертей! – заорал Коста. – Будем драться!
– Ура! – вскричали хором Серж и Андруччо, а Мапуи лишь повел плечом и согласно затряс головой, отчего ручки кружек в его ушах напомнили своими движениями крылья бабочек в полете.

Холодная рука вдруг легла на воспаленный лоб капитана Косты, и откуда-то издалека прозвучал милый, но такой сейчас ненужный голос!

– Костик, у тебя жар не проходит. Ну-ка, сядь в постели и выпей вот эту ложку лекарства.
– Ну, мам, ну в самый неподходящий момент! Нельзя было позже?
– Нельзя. А что такого страшного я натворила? Ты пей-пей. Вот водичка. Еще вот эти две таблеточки. Они маленькие. Глотаются легко.
– Ну, мам! Я видел пиратский бой! А тут ты. На самом интересном месте…
– Ах, видел? Ну-ну. Так, что у тебя там на тумбочке? А-а-а, Сабатини, Джек Лондон и Конан-Дойль с пиратом Шарки. И еще папин морской словарь в придачу. Понятно… Ну, свой пиратский бой досмотришь позже. А сейчас ложись спать. Нужно пропотеть хорошенько. И температура спадет. А я потом постель поменяю.
– Никто не приходил?
– Два твоих дружка-хулигана. Серёжка и Андрейка. У одного синяк под глазом, у второго щека поцарапана.
– Так это мы вчера на дворовой площадке в баскетбол играли. Им мячиком досталось.
– Ну, я им сообщила, что ты заболел, и не пустила. Чтоб они не заразились. Кстати, а если б ты шапку надевал? Может, и не болел бы вовсе? Весна в этом году затяжная и холодная.
– Ну, мам! Ну кто же в баскетбол играет в шапке?.. Э-м-м, а никто кроме них не приходил?
– Приходила девочка. Черноволосая такая. Резвая. Машей назвалась.
– ?!
– Принесла ноты из музыкалки. Учитель передал. Ты с этой девочкой в ансамбле прошлый раз хорошо играл, и теперь опять будешь. Учитель сказал – потрясающая пара.
– Что-нибудь говорила?
– Желала тебе скорей поправиться.
– Не хулиганка?
– Ну, раз шутить можешь, значит, болезнь проходит.
– Ты смеешься?
– Улыбаюсь. Тебя интересует мое мнение о ней?
– Нет!
– Ну и ладно. Спать ложись, пират наш... Спокойной ночи.

*

Коста сказал твердо:

– Андруччо, твоя задача – сбить у них фок-мачту. Тогда англичане, потеряв часть хода, отстанут. И нужно сделать это до первого залпа с их корабля. Как только они поравняются с нами, бей всеми четырьмя пушками правого борта. Но – в одну точку. В фок-мачту. Понял?
– Да, кэп, – ответил Андруччо. – Но даже если мы ее собьем, они обрубят канаты, и догонят нас на двух мачтах. Площадь полотна у них тупо больше, плюс прямое парусное вооружение.
– Значит, пусть твои канониры бьют еще и по гроту! Две сваленные мачты – это победа!
– Да, кэп, – сказал Андруччо и нахмурился. – Но это тяжело сделать. Наши пушки смотрят в небеса. Ведь англичане снова «забрали ветер». Они это умеют.
– Посбивай прочь передние колеса лафетов! – вскричал Коста. – Расколоти фальшборт и доски засунь под задние. Тогда стволы посмотрят вниз! Не будь двоечником!
– Понял, кэп! – крикнул Андруччо и побежал к орудиям.

Коста зажмурился на мгновение, и в мозгу его возникла красочная картинка.

Удар по корпусу! Ядра, прошибая бревенчатые борта, рвут людей, бревна и доски; щепа, отлетевшая от корабельного бруса, колет все подряд, впиваясь своим жалом в любое тело и любую поверхность.

Удар ядрами по корпусу страшен. Но еще страшнее – брандскугели: полые круглые снаряды, начиненные порохом, гвоздями, серой и всем другим, что послал людям дьявол. Они взрываются и жгут.

Коста встряхнулся и взглянул на противника.

Английский фрегат был уже на полкорпуса справа. Пользуясь своим скоростным преимуществом, он начал сближение с пиратской шхуной. Ждать залпа оставалось недолго. Истребитель резал форштевнем волны в одном кабельтове от шхуны. На таком расстоянии невозможно было уцелеть небольшому судну от огня шестнадцати мощных каронад.

– Андруччо! – взревел капитан, как только фрегат полностью поравнялся со шхуной. – Пора, черт тебя дери!

Раздался залп! Слабый… Всего четыре орудия выстрелили разом.

Но – что за чудо?! Две передние мачты фрегата свалились в сторону, и корабль, рыскнув бушпритом, отвалил вправо, теряя ход. И тут же прогремел залп всех бортовых орудий фрегата! Но было поздно. Из-за резкого изменения курса ядра унеслись в море. Они пропали там, не причинив шхуне никакого вреда.

Островной мыс остался позади. Коста, шлепнув ладонью по плечу Мапуи, крикнул:
– Четыре румба влево, друг! Пусть нас подхватит фордевинд!
– Да, масса! – рявкнул в ответ Мапуи. – Хэх! Кэптан кай-кай врагов!
– Ты мне это брось! – воскликнул Коста, сдвинув брови к переносице. – Людей жрать нельзя! Даже англичан. Отвыкай от своих дикарских привычек. Так, дай штурвал подержать. Сбегай в трюм, там бочка с ромом в теньке отдыхает. Принеси мне кубок. А то жарко сильно…

Мапуи убежал. Коста, взяв в руки рулевое колесо, проверил курс по компасу и вперил глаза в бескрайний океанский горизонт. Со лба его текли ручейки пота, но капитан смахивал их рукой и вел «Марию» к свободе, навстречу жизни, полной приключений.

– Хэй! – донесся вдруг сверху крик марсового матроса. – Справа по курсу ялик! В нем женщина в белом платье! Лежит, не шевелится!
– Лечь в дрейф! – скомандовал Коста. – Спустить шлюпку!

Лоб его потек сильнее, а руки задрожали.
– Кэп! – послышался над ухом возглас боцмана Сержа. – Спасая даму, потеряем время. Фрегат нас догонит.
– Фрегат нас уже не догонит никогда, – ответил ему Коста. – Приказ не обсуждается. Спасать даму, я сказал!
– Кэптан! – послышалось сзади.

Коста увидел перед своим носом огромный кубок, наполненный ромом.
– Спасибо, Мапуи! – сказал капитан.

Он пил, и чувствовал себя на вершине блаженства. Пока не напился и не понял, что это был, всего-навсего, яблочный сок. А когда понял, вскочил с дивана.
– Тихо-тихо, – поймала капитана Косту мама. – Ты весь мокрый. Как хорошо! Температура спала. Сок вкусный?
– Очень, – ответил Костик разочарованно. – Мам, опять ты влезла в самое интересное. Ну почему вы, взрослые, лезете туда, где вас совсем не ждут?
– Потому что мы лезем – куда надо. И хорошо, если без опоздания.
– Ну когда это закончится?!
– Скоро. Ждать недолго. Переоденься в сухое, я как раз постель поменяю. И – спокойной ночи, сынок. Пусть болезнь уходит вместе с ночью и этой последней весной твоего детства…

*

Раздался крик марсового:
– Женщина пошевелилась! Жива!

Капитан Коста приказал:
– Я сам пойду в спасательной шлюпке!..

28. Случай на производстве


Глава 3

Я маленькая лошадка, я тяну очень большую повозку. И я везу эту свою большую повозку с того на этот берег в ней лежит всё твоё барахло. Так получилось что это нужно тебе и нужно мне, Хотя я бы конечно выбрала другой путь и другое тело, но раз уж мы с тобой связаны одной цепью, скованы одной целью. Ты полностью от меня зависишь. А я не могу без тебя, как ты мне дорог!

Это я решаю, а тебе остаётся только принять. Я маленькая, мелкая тварь, состоящая из нуклеотидов, меня исследовали много исследователей в области генетики. И все потому, что я есть ключевая часть процесса трансляции, или перевода генетической информации из ДНК в белки. Ну это вы так говорите, вам виднее…

Я начинаю свой путь, когда большие рабочие цепочки зарождаются в новую жизнь. Я передаю информацию вместе с моими друзьями они пробивают для меня путь и ломают барьеры.

Массивная атака закончилась удачно, крепость пала, без меня процесс не пойдёт. Я знаю как должно всё работать Со мной спорить бесполезно. Твой цвет глаз и кожи, характер и группа крови, то кем ы будешь и сколько проживёшь это моя работа.

Всё равно будет по моему. Меня не остановить, я буду жить вечно в тебе и в твоём продолжении и буду хранить для тебя и твоих поколений то кем ты был, были твои родители, и кем станут твои дети и твои внуки. Даже твои привычки всё это моя работа. Прикинь?

Глава 1

Жизнь прошла, и с годами стало понятно, как много было упущено и что могло бы быть по-другому. Так много планов, мечтаний и надежд было, но в большинстве случаев они оставались только в мыслях и мечтах. Как жаль, что многие важные моменты в жизни были проигнорированы! Как бы хотелось вернуться в прошлое и сделать все по-другому...

Слишком поздно. Это была последняя весна для меня, вчера мне исполнилось 60 лет. Шестьдесят лет, эх старость не радость. Видимо старею, с трудом поднявшись с кровати, ощутил сухость во рту, и колени скрипят, сплюнув, оделся и подумал пойти покурить что ли…

Я присел на веранде своего дома и смотрел на рассвет, который казался мне самым красивым в моей жизни. В нос попал запах сена, странно откуда тут сено? Все соседи уже давно коров продали, а трава ещё не вылезла? Только что снег сошёл. Странно, нос засвербило и я чихнул, да так что в голове зашумело.

Я вспоминал свою жизнь, которая прошла так быстро. Я встретил многих людей, побывал в разных местах, испытал радость и горе, но все это было так давно.

Слишком много времени прошло, а что теперь?

Слишком поздно, это была моя последняя весна. Чувствовалось, что время ускользало из моих рук, и я не смог ничего с этим поделать. Передо мной была неизвестность, и я не знал, как я ее преодолею.

Чё вот так просто раз и всё? Дурацкие мысли опять полезли в голову, ну а как без них. Тварь я дрожащая или право имею, мои скакуны уже ускакали, мне не угнаться за ними.

Глава 2

Годы проходят, день за днём, рассвет сменяет закат и снова солнце начинает освещать мой путь, пройдут тысячи лет, а солнце всё так же будет вставать.

Я давно чувствовал, что что-то не так со здоровьем, но всегда откладывал поход к врачу. Может быть, я просто устал от работы и недостатка отдыха? Однако, после многочисленных исследований медицинских специалистов, этот тяжелый диагноз в конверте.

Ну что-же надо взять на себя эту ношу и не бояться. Такое надо обдумать и перекурить, О какой кайф, каждая затяжка, проникая в лёгкие, отдаётся ударом сердца в кровь и стучит по вискам, опускаясь в живот. Казалось бы обычная сигарета, так взбодрила.

Вот это приход! вдыхая воздух и наслаждаясь каждой минутой жизни. А почему бы и нет? Вот так просто делать всё что хочешь, да ну нафиг, это же любимая тема всяких слезливо сопливых фильмов, «дотянуться до небес» чего только стоит.

Я побежал вприпрыжку по весенним лужам моей последней весны, солнышко ярко светило в глаза, какой кайф!

Ух ты какая красивая девушка, а почему и нет? Пара фраз, лёгкий флирт, и у меня уже адрес! Офигеть. Оказывается всё так просто! Нарядившись в лучший костюм с утра я уже был у её подъезда. Она вышла прямо ко мне и как то у нас всё так легко и просто закрутилось…

Это был лучший выбор в моей жизни. Пусть начало было легким и простым, но с каждым днем наши яркие разговоры, прогулки и общее время связывали нас сильнее. Это лёгкое общение и приятные эмоции, позволили мне забывать о своей болезни, а ОНА стала настоящим смыслом моей жизни. С ней было всё просто.

Пожалуй слишком просто, неужели всё так просто на самом деле?
Я оглядывался по сторонам, чтобы найти свое место в мире. А оно всё это время болталось рядом.

Наконец-то стало понятно, что нужно закрыть дверь прошлому и выбросить ключ. Никому ничего не должен, больше не обращаться к тем временам и переживаниям, которые были моей частью в прошлом. Я взглянул на вращающееся небо и ощутил свободу.

Смерть даёт огромную тягу к жизни. Как жаль что это последний шанс. Шанс как насмешка, где же ты был раньше?

Я был без дара речи и в эйфории. Я ощущал, как преодолеваю земное притяжение и наблюдал, как все вокруг меня меняется. Я был свободен и не боялся будущего.

Жизнь такая короткая и слишком поздно я понял что время растрачено впустую.
Живи, вдохни воздуха
Не бойся брать на себя эту ношу, оглянись по сторонам и займи свое место.
Ты закрываешь дверь и выбрасываешь ключ
Не могу отвлечь глаз от вращающегося неба
Небо вращается и тянет меня за собой
Без дара речи и в эйфории я преодолеваю земное притяжение
От этого можно потерять голову
Я давно хотел писать картины, а если не сейчас то когда?
Но я же не умею!

А пофиг просто мажь краску, но вкладывай душу, а руки сами направят кисть. Потихоньку, понемногу, НЕТ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЛОСЬ. НИЧЕГО! А времени оставалось совсем немного, Это очень хорошо стало проявляться чувствовал это.

Накупил на последние деньги холстов, хлопушек, подрамников, красок, кистей. И стал продолжать, то что начал. Каждый день, сжигал меня всё сильнее. Через это пламя я горел и жёг лютым пламенем то что было во мне, выплёскивая на холст, что накопилось.

Если не сейчас то когда?

Нет всё не то. За прошедшее время я стал терять вес, надо быстрей, быстрей, быстрей. Проснувшись среди ночи, и отбросив всё что держало, мало времени, нет кистями долго надо без них. Отбросив кисти, стал просто окуная пальцы в краску водить по холсту в беспамятстве, и накладывать слой за слоем. Постепенно выводя сюжет.

А сюжет стал получаться. Потом ещё и ещё, я забыл когда я ел и ходил в туалет. Это увлекало меня в какую то диковинную трубу которая закручивалась как улитка, набирая обороты, и за каждым поворотом был ещё один заход или приход? Никогда так меня не пёрло. Может быть в этом и был смысл моей жизни?

Жизнь торкает без всякого компота, лежал покрывался тиной, и зарастал мхом, тут хоба, раз и по венам пустили новую горячую кровь. Это бодрит, лютый допинг, как в последний раз. Нееееет мне так хорошо, я могу отбросив делать что хочу и никто мне помешает. Где я свернул не туда?

Почему был? Я говорю как будто уже умер. Но вот мои руки и ноги, а ну давай делай что должен и будь что будет, следующую весну ты не встретишь, здесь и сейчас.

Какие громкие слова, а как иначе?

Глава 4

Новый день заиграл новыми красками и то место в котором лежал снег теперь было просто влажным, сквозь наледь и мерзлую землю стал пробиваться мааааленький росточек. Он был таким ярким, среди этой грязной черноты. Максим приехал разобрать вещи своего отца, в наследство ему остался домик в деревне и кое какое имущество. Хорошо что впереди выходные, и можно будет всё разобрать. За этой работой незаметно наступил вечер.

Перелистывая старые тетради Максим нашёл эти записи. После того что он прочитал, голова заболела, да уж папашка у него был тот ещё. Значит как в дурацкой пословице, теперь я наследник нищего художника? Какой то сюр.

Звонок телефона выдернул его из этих мыслей.
Ну чё ты там?

Я встречалась со своим адокатом. Значит так я согласна чтобы тебе остался твой дом домик, а мне машину и квартиру , деньги в банке напополам. Картины эти, мазня пусть останутся тебе, ты и так сможешь их пропивать потихоньку. Алкаш ебучий, шоб ты сдох.

Сын сам решит говорить с тобой или нет, он уже самостоятельный, но упрямый как чёрт, твоя кровь. Пусть общается и посмотрит каким стал его отец, а ты неудачник, вот он увидит как можно опуститься, и не станет повторять за тобой. А ведь он весь в тебя, ты сволочь!

Я птратлила годы, на теб ты неблагадр кда смтрл, да лучшшш, да я, а ты меня, тебя…

Кровь застучала в висках, как будто молотом ударили в голове и обручем стянули. Новый день даёт новые приключения. Что ещё для меня на этот раз? Как же тяжело дышать. Трунь дрынь, пришла СМСка от ГОС услуг. Приглашаем пройти обследование в рамках программы ОМС. Наша программа, позволит выявить фатальные заболевания на ранней стадии, особенно если есть наследственная предрасположенность.

Что ты будешь делать?
Продашь свою историю журналистам?
Заберёшь детей,
Может оставишь меня одного?
или улыбнешься в успокоении
Шепча в телефон.
Пришлешь мне вещи
Или отведешь меня домой

Эпилог

Я вхожу в пике в направлении норы в земле и в ней скрываюсь, чтобы снова родиться в этом мире, с теми же бровями и глазами, лбом и твоим голосом твоей кровью, я твоё продолжение.

Ты тот кто ты есть здесь и сейчас только тут давай! Твои мысли и поступки ты сам это делаешь? Уверен? Ну-ну?

Я даю вам так много шансов которые вы упускаете, а когда программа уничтожения запускается, отравленная и больная тушка, хватается за последний шанс чтобы сделать хоть что то. Так бы умерли все, но природный инстинкт размножения и доминирования, даёт продолжение рода. Копии таких как ты будут после тебя.

В момент смерти организма, я засыпаю, перестаю всё это делать. Однако если даже я усну навсегда, ты успел наследить и я сделал себе резервные копии, они продолжат моё дело.

На протяжении лет ничего не меняется, но это не значит я перестаю работать. Просто из организма необратимо пропадает то, что запускает весь механизм.

Посмотри в зеркало, твои голубые глаза, высокий лоб, и торчащие зубы, это я тебе их дала... Кем быть конечно решать тебе, но я за тобой присмотрю. Ты ничего не изменишь, это уже решено до тебя, слишком поздно что то менять.

У тебя всегда есть шанс, но ты увидишь его слишком поздно, сможешь использовать – молодец! Ну а нет, на нет суда нет. За тебя сделают другие у всех одинаковые возможности на старте.

В тебе сила, которая правит мои ошибки.
В тебе полнота жизни. В тебе жизнь
Сила, чтобы начать сначала
Прямо сейчас. В тебе. Давай!

29. Индустрия



Весна уже прогнала зиму и тщательно убралась за ней. На улицах витал тончайший аромат наступающего лета, яркое солнышко сушило тёплыми лучами остатки луж, а птички в кронах тополей гомонили так весело, как это бывает только поздней весной.

Анатолий шёл по улице, твёрдо и чётко впечатывая каждый шаг в брусчатку тротуара. Бывший десантник, отличник боевой и политической подготовки, он сурово и прямолинейно смотрел прямо перед собой. До дома оставалось совсем немного. В ответ на вопрос «долго ли тебе от остановки до квартиры», он обычно шутил: «Немного пройти по тротуару, затем свернуть в арку, не нарваться на нож и я уже дома». В районе действительно развелось много гопников, но связываться с плечистым и крепким Анатолием они обычно не спешили. Но в этот раз Анатолию не повезло. Едва свернув в полумрак арки, он вдруг почувствовал сильный удар по затылку и сознание покинуло его…

Анатолий очнулся. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в приятно пахнущую траву, а его руки были крепко связаны за спиной. Кроме того он чувствовал торсом дуновение теплого летнего ветерка и, проанализировав ощущения, понял что лежит по пояс голым. Затылок нещадно болел и Анатолий, стиснув зубы, застонал.

- О, клиент очнулся! – услышал Анатолий голос, который несомненно принадлежал весьма деловитому человеку, - Ребята, заняли свои места! Леночка, на изготовочку, деточка! Приступаем!

Чья-то тень упала рядом с Анатолием, закрыв собой приятное солнечное тепло. Он повернул голову вправо, ожидая увидеть всё что угодно – шнурованный ботинок НАТОвского наёмника или разбитый кроссовок местного хулигана, но увидел, к своему изумлению, изящную женскую туфельку. Из туфельки куда-то вверх, куда взгляд Анатолия не доставал, уходила обнаженная и весьма стройная женская ножка. Анатолий повернул лицо влево и увидел ту же самую картину – изящная туфелька на остреньком каблучке и голая ножка. Собрав воедино всю свою сметливость, он сообразил что если повернётся на спину, то сможет увидеть нечто увлекательное.

И в этот момент он заметил, как к его лицу приблизились два, явно очень дорогих, лакированных штиблета. Один штиблет вдруг отъехал куда-то назад, а затем резко приблизился и Анатолий ощутил адскую боль в переносице.

- Это тебе авансом, чтоб понял что с тобой никто шутить не собирается! – услышал он над собой голос обладателя козырных штиблет, - Сейчас мы тебя развяжем и если вздумаешь дёргаться, я тебя так отделаю! Ты меня понял?

Анатолий лихорадочно закивал головой - он понял, что шутить с ним действительно не собираются и что лучше и вправду не дергаться. Вслед за этим он почувствовал как веревку, которой были связаны запястья, перерезали и его руки безвольно упали вдоль туловища.

- Леночка, хватит лыбиться, присаживайся! А ты, мужик, на спину перевернулся, быстро! – раздался всё тот же голос.

Анаталий, совершенно деморализованный, тут же послушно перевернулся лицом вверх. То, что он увидел превзошло любые ожидания – над его лицом, почти вплотную, нависла раскрытая как морская раковина, спелая и сочная пизда.

-Так, ребята, поехали! Мотор!! Леночка, давай!!!

И тут Анатолий увидел, как розово-сизый эпидермис на мгновение напрягся, затем чуть дёрнулся и в лицо Анатолия хлынул обильный поток мочи.

- Отлично! Отлично! Володенька, общий бери! Серёженька, голубчик, с крупнячками поработай, с крупнячками! – раздался знакомый уже голос и краем глаза Анатолий уловил приблизившийся объектив видеокамеры.

Глаза Анатолия были обильно залиты мочой, но он всё же смог увидеть, как к нему и сидящей над ним Леночке подошли два чернокожих амбала, по виду – подрабатывающие студенты Института международных отношений из Замбии. Они были полностью обнажены и казались совершенно одинаковыми. Только у одного напряженный член торчал вверх и загибался вправо, а у второго болтался вниз и загибался влево, как турецкая сабля. И тут Леночка взяла в свои ладони оба черных члена и начала, со знанием дела, наяривать их туда-сюда. А самое ужасное заключалось в том, что Анатолий от этой сцены вдруг почувствовал дикое возбуждение.

Ему стало очень стыдно и он приподнял руки, чтобы закрыть лицо, но тут по ушам ударил знакомый голос:

- Опусти руки, падла, а то я тебе сейчас в глаз выстрелю, сука!

Анатолий испуганно вздрогнул и опустил руки, а в след за этим немедленно убедился, что с ним действительно не шутят, потому что ему и в самом деле выстрелили в глаз. Правда, весьма своеобразным способом – тот атлет, у которого член болтался вниз, вдруг напрягся, задергался, что-то залопотал на непонятном южноафриканском наречии и глаз Анатолия вдруг залепило обильной порцией семенной жидкости. «Му-а-а!» - нечленораздельно замычал Анатолий от неожиданности, а голос неизвестного, вполне себе благодушно, запричитал:

- Прекрасно! Славненько! Серёженька, ты лицо клиента снял крупно?
- Снял. – раздался бесстрастный голос, принадлежавший, видимо, одному из операторов.


Одним глазом Анатолий смог разглядеть, что чернокожие атлеты удалились куда-то вне поля его зрения, и он с облегчением подумал, что всё закончилось. Но нет! Леночка опять присела над ним, почти касаясь раскрытой промежностью груди Анатолия, сделала утинные губки, явно позируя перед камерой, и тут же начала срать Анатолию на грудь. Он вдруг вспомнил своего сослуживца Тараса, который был редкостным жмотом, и когда у него просили сигарету, неизменно отвечал: «Может тебе еще на грудь насрать, чтобы легче дышалось?» Сейчас Анатолий понял, что Тарас был в корне не прав, а когда тебе срут на грудь – легче дышать не становится. Напротив, желудок Анатолия начало сжимать спазмами и он почувствовал непреодолимую тошноту. А Леночка, не смотря на свою хрупкость, видимо любила пожрать, потому что срала долго и обильно.

Наконец она выдавила из себя последние граммы вчерашнего меню и выпрямилась, а потом равнодушно перешагнула через Анатолия и куда-то удалилась. Анатолий, бесстыдно обоссаный, обосраный и обтруханый, мотал головой и что-то мычал. Тут к нему опять подошли лакированные штиблеты и подобревший голос признес:

-Слышь, мужик, тебя как звать-то?
-Ан…ат…ой… - невнятно произнес Анатолий, его била крупная дрожь.
-Как-как?
-Аскольд, блядь! – раздался прокуренный, но веселый голос, явно принадлежавший Леночке, а затем мерзкий издевательский ржач.
-Аскольд? Ну что ж, неплохо, неплохо! – произнес голос и продолжил, -Мужик, ты это, без обид, ладно?

И рядом с Анатолием упали несколько десятидолларовых бумажек…

Рано утром Анатолия разбудил телефонный звонок. Ссутулив плечи и старчески шаркая ногами, он подошел к аппарату, снял трубку и бесцветным голосом произнес: «алё». Из трубки раздался визгливый голос его бывшей жены Ирины, которая ушла от Анатолия три месяца назад:

-Слушай, Савельев, я знала что ты припизднутый, но никак не ожидала что настолько! Ты бы нормальную работу себе нашёл, долбоёб!

Ещё вчера он послал бы её на хер, но сегодня от прежнего Анатолия, бывшего десантника, отличника боевой и политической подготовки, не осталось ровным счетом ничего. И Анатолий, как какой нибудь вшивый интеллигент, униженно заблажил:

-Да что случилось-то, Ирочка?
-Что случилось? Ты меня спрашиваешь что случилось, придурок? Ты на порнхаб зайди, звезда ты наша! Там уже миллион просмотров набралось, Аскольд хуев!!!

Ирина что-то еще орала в трубку, брызгая слюной и, наверняка, топая ногой в припадке злого экстаза, но её уже никто не слушал – трубка аккуратно лежала рядом с телефоном, а весёлый весенний ветерок задорно трепал тюль сквозь настежь распахнутое окно.

30. Только сочувствие, только понимание


Мальчик-одуванчик, кудрявые волосы обрамляют его румяное лицо словно лепестки. Он хмурится и часто облизывает пухлые губы, когда я хватаю его за шею и прижимаю к стене.

— Ты задолжал опасным людям, Игорь Вячеславович, — рычу я. Из-за его низкого роста наклоняться неудобно, поэтому я со вздохом опускаю колени на бетонный пол. — Думаешь, сможешь снова сбежать?

Он начинает хныкать. Ему не больше пяти лет — я работаю быстро. Шеф должен быть доволен.

— Тетя, я не знаю кто Вы. Я домой хочу. К ма-аме, — протягивает он, бегая глазами по крыше заброшенной стоянки. Здесь все серое и промокшее от моросящего дождя, его взгляду негде зацепиться, и он скользит по темному бетону так же, как мои колени.
— Тетя? — я хмыкаю, поправляя свободной рукой лямку рюкзака. — А из-за кого, позволь спросить, я тетя? Может, из-за дружка твоего зло...козненного?

Его руки безвольно опускаются. Он склоняет вихрастую голову, будто смирившись, а затем вытаскивает нож из кармана шорт и всаживает его мне в бедро. Я не кричу, только шиплю и хватаю пальцами воздух там, где раньше была шея Игоря, но тот уже в паре шагов от края крыши.

— Только попробуй, — хриплю я. Длинные волосы падают мне на глаза и мешают рассмотреть его последний жест. Впрочем, я и сама догадываюсь о том, что он хочет мне показать перед тем как раскинуть руки и, весело взвизгнув, броситься вниз.
— Шеф меня убьёт, — с нервным смешком констатирую я и осторожно укладываюсь на спину, слыша, как рюкзак тихо хлюпает. — Хотя потеря крови справится быстрее. Ну вот и отлично, давно собиралась в отпуск.

***

— Что произошло? — высокий нескладный парень лет пятнадцати нервно ходит по комнате, неосознанно переставляя вещи.
— Шеф? — я неспешно прихожу в себя. Мои руки связаны, а семья, скорее всего, убита. Жаль, мне нравился мелкий братишка. Он в прошлой жизни был известным актером и постоянно ныл из-за того, что в этой получил ужасно кривые зубы. — Как вы меня... Нашли?
— А ты постаралась хорошо спрятаться, да? — парень чешет щербатую щеку с подростковыми прыщами. Брат точно был бы в ужасе. Надеюсь, в следующей жизни он будет красивым.
— Каждый имеет право на отпуск, — я хочу пожать плечами, но связанные сзади руки болезненно тянет, и я оставляю попытки. — Четыре жизни за этим Игорем гоняюсь, сколько можно.
— Что произошло? — повторяет вопрос шеф, зачем-то убирая плюшевого слоника в морозилку. — Он сказал, где мои деньги?
— Нет, он пырнул меня ножом и скинулся с крыши, — мрачно докладываю я. — Полагаю, Вам тоже несладко пришлось? Раньше Вы выглядели... Не так.
— Кербер, предатель эдакий, в спину выстрелил на переговорах. И бросил помирать посреди поля, а там знаешь сколько ворон было? Я боялся, они выклюют мне глаза до того, как я умру, — шеф содрогается, выставляя чайный сервиз из шкафа на диван. — Ужасные несколько часов, врагу не пожелаешь.

Он кивает кому-то у меня за спиной и стяжки на запястьях ослабевают. Я прикрываю глаза от удовольствия и с хрустом разминаю руки.
— Ты снова девушка, — подмечает шеф. — Полоса твоих неудач явно началась после того, как тебя убил подельник Игоря.
— Я не против, — я осторожно поднимаюсь с пола. — Есть в этом некоторые... Преимущества.

Шеф прекращает перестановку чашек и посылает мне неожиданно долгий и настороженный взгляд.
— Твое задание то же — найти Игоря, — наконец произносит он. — Приведи его ко мне, сам с ним разберусь.
— Серьезно? Его ещё никто не нашёл? — раздражённо выдыхаю я. — Хотя неудивительно. Если вы, имея полный мой отпечаток, семнадцать лет меня искали...

Мимо моего уха со свистом пролетает расписная чашка.
— Будет сделано, — я ускоренно направляюсь к выходу, но останавливаюсь у двери. — Только вытащите Тони из морозилки, — я указываю в сторону холодильника с плюшевым слоником внутри. — Там холодно.

***

Ему семнадцать. Он только закончил школу, из его окна доносится неспешная и сладко-грустная фортепианная музыка.
— Добрый вечер, — вежливо улыбаюсь я немолодой женщине, открывшей мне дверь. — Вы мама Жени?

Она хитро улыбается в ответ, прежде чем кивнуть. Оглядывает меня с ног до головы, останавливает взгляд на пряди волос, которую я смущённо заправляю за ухо.
— Я училась с ним в музыкальной школе, — поясняю я. — Могу ли я?..

Эта встреча с ним не такая, как все предыдущие. Раньше он находил меня на стройках, парковках — везде, где мало свидетелей и помощи ждать неоткуда. Но сейчас, в этом милом доме с широкими коридорами и обоями в мелкий красный цветочек, я чувствую себя в гораздо большей опасности.

Он открывает дверь почти сразу, неожиданно заспанный, со взъерошенными наэлектризованными волосами. Я вспоминаю его прическу из прошлой жизни и весело хмыкаю. Его пряди липнут к гладкой поверхности белой двери, но он не замечает этого. Как и его мать.

— Женя, — она шикает, выразительно переводя на меня взгляд. — Оденься!

А, ну да. Ещё он без штанов.
Женя захлопывает дверь и открывает ее через пару минут. Штаны на нем надеты задом наперед.

— Спасибо, — я вежливо киваю женщине, приветственно поднимаю руку и чуть ли не насильно влезаю в узкую щель приоткрытой двери. Женя явно пускать меня не хочет, он делает страшно удивлённые глаза, но его мать лишь похихикивает и удаляется. Забавная. Хорошо, что не придется ее убивать.
— Ну, — Женя поверженно закрывает дверь и неловко выдыхает. — В общем, я тут музицировал и... Ты кто вообще?

Комната удивительно опрятна. На полу — пушистый синий ковер, рядом стоит фортепиано. Я стараюсь не замечать еле прикрытую одеялом огромную кучу барахла на кровати и осторожно прохожу к окну.

— Сейчас тихо, — я поворачиваюсь к Жене и вытаскиваю электропистолет из кармана кожаной куртки. — Тихо, понял?

Его взгляд мгновенно теряет сонливость. Он знает, что электропистолет — самое опасное оружие для таких как он. Не убивает и не даёт убиться самому. Просто парализует. И больно. Очень больно.

— Кто... — он сглатывает, поднимая руки. Волосы на его затылке все ещё смешно тянутся к поверхности двери.
— Ты, скорее всего, знаешь об отпечатке души, — я указываю оружием на кровать и Женя повинуется, медленно направляясь к ней. — После реинкарнации мы получаем абсолютно рандомное тело, поэтому кажется, что скрыться легко. Начать новую жизнь... Но это не так.

Женя осторожно присаживается на постель, руками отодвигая вещи к стене.
— Остаются привычки... Какие-то мелкие детали. Поведение, предпочтения... То, чего мы сами не замечаем, но что очевидно для окружающих. Сопоставив все нюансы, найти нужную душу довольно просто.
— Ты искала меня? — его глаза уже не бегают беспокойно, он закидывает ногу на ногу, забывая, как забавно надуваются спереди неправильно надетые пижамные штаны. — Для чего? Кто ты?

Мне ужасно интересно, как он отреагирует. Ладони потеют от напряжения. А может, от волнения? Я беру оружие одной рукой, а вторую незаметно вытираю о джинсы.

— Однако не все понимают, насколько непрочен этот метод. Если мы найдем человека по отпечатку души, как мы узнаем наверняка, что он — это он? Мы можем полагаться только на его слова.
— Если он отрицает, можно пытать его, — вдруг вырывается у Жени. — Пока не...
— А если соглашается, выдавая себя за другого? — он замолкает. — Конечно, об этом ты не думал. Ведь чаще всего должники всё отрицают, не так ли?.. Ищейка.

Его глаза расширяются снова. Очевидно забытое имя ударяет по нему слишком ощутимо, и Женя морщится. Совсем немного, но я замечаю. Я давно изучила все его повадки.
— Полагаю... Бывший Игорь Вячеславович? — он выталкивает эти слова так, словно они мешают ему дышать.

Мое волнение усиливается. Я говорю быстро и почти лихорадочно:
— Я давно хотела это сделать. Ещё в позапрошлой жизни, когда ты забрал моего напарника. Запытать тебя руками твоего же шефа... Звучит романтично, да? И пока ты всеми силами пытался вести себя не так, как обычно, я была лучшей твоей копией.

Пауза становится слишком ощутимой.
— Шеф послал тебя за мной, — наконец задумчиво говорит Женя. Такая реакция мне не нравится. Ни истерики, ни страха, ни восхищения. Я бы, честно говоря, восхитилась. План изящен, хоть и трудоемок. — Но почему семнадцать лет? Почему не раньше?
— Э... — я оборачиваюсь на окно, бросаю взгляд на улицу, где в декоративной изгороди по периметру дома сидят лучшие бойцы банды шефа. — Понимаешь ли...

Я думала, что смогу с этим справиться. Увидев его, я пойму, как смешно было это едкое чувство единения, и с лёгким сердцем пошлю Ищейку на медленные мучительные пытки длиною в жизнь. Но такое бывает, если ты семнадцать лет каждый день думаешь об одном человеке. Копировать поведение невозможно бездумно. Мысли о нем становились ритуалом, чем-то неотъемлемым. И в рамках одной жизни, возможно, это было бы незначительно, это можно было бы легко выбросить в последующих, но... Эта жизнь была не такой, как другие.

— Ты хорошо помнишь свои предыдущие жизни? — неожиданно для себя спрашиваю я. Женя хмурится, окидывая взглядом мою напряжённую фигуру.
— Предыдущие семь-восемь — да, — протягивает он. — Дальше все стирается.
— Каристы верят, что у каждой души есть определенное количество перерождений, — я спиной чувствую вопрошающий взгляд из кустов — шеф ждёт, когда я дам сигнал к захвату. Но уже слишком поздно. Меня несёт не туда. Хотя, возможно, так оно и должно быть? — И после этого количества перерождений душа... Уходит. Непонятно куда. Может, в Небытие.
— Я атеист, — бросает Женя.
— Я знаю, — парирую я. — Но, послушай... Может, ты не помнишь предыдущих жизней потому, что их не было? Ты откуда-то взялся. Значит, куда-то и уйдешь.
— Прекрасно, — соглашается Женя. — А может, ты уберешь электропушку? Не получается настроиться на философские рассуждения.

Он не понимает меня. Не хочет вдуматься. Теперь уже отчаяние увлажняет мои ладони. Оружие становится держать сложнее.

— Тебя разве не пугает то, что когда-то твоя смерть может стать последней? А ты даже этого не узнаешь, ты будешь думать, что вскоре переродишься, но все, что тебя будет ждать — это ужасная, бесконечная тьма. Я... — сотни прожитых жизней накрывают меня с головой, я задыхаюсь в духоте гробницы, пески накрывают мое тело, мое тело вмерзает в лед, его разрывают огромные хищники своими длинными желтыми клыками. — Я боюсь.

Женя молчит. Взгляд с улицы прожигает спину, и я отхожу от окна, поворачиваюсь спиной к двери и опускаю электропистолет. Женя не шевелится.

— Я ведь взяла деньги у твоего шефа не просто так, — тоскливо продолжаю я. — Мне было скучно, я думала... Как-то развлечься. Но сейчас я понимаю, сколько потратила жизней бездарно, сколько смертей были напрасны. Я бы хотела... Я хотела все сделать по-другому. Но слишком поздно, слишком... В эту жизнь я вдруг поняла, почувствовала, что она последняя. Я боролась с этим страхом, думала, что за бред, потратила целых семнадцать лет на то, чтобы убедить себя в том, что это все глупости. Но мне все равно страшно. Понимаешь?

Лицо Жени меняется, и это отвлекает меня от звука открывающейся двери. Я подаюсь вперед, желая услышать только сочувствие, только понимание, глупо, я знаю, но страх делает меня иррациональной, и все, что я могу — только протянуть свою руку в надежде, что меня вытащат. Сейчас мои мысли о мести, о деньгах и красивых поступках становятся далекими, почти недосягаемыми. А получить спасение от того, кого мечтал уничтожить — звучит как смысл, который я нашла слишком поздно. Женя привстает с кровати, его рот приоткрывается, он хочет что-то сказать, но его слова остаются неуслышанными. Боль вдруг разливается по моему телу, спускается к ногам, и я падаю, зажимая ладонями живот.

— Мама, — выдыхает Женя. — Мама, что ты....

Улыбчивая женщина подходит ко мне, держа наперевес дробовик.
— Женя не учился в музыкальной школе, — высокомерно произносит она. — Он умеет играть на пианино с прошлых жизней.

Женя медленно подходит с другой стороны и присаживается, наблюдая за тем, как я захлёбываюсь кровью. Он отбрасывает волосы с моего лица, но мама хватает его за плечо и приподнимает.

— Нечего на бандиток всяких смотреть. Давай приберемся здесь, и ты поможешь мне с ужином. Соседка просила, чтобы ты не музицировал слишком поздно.

31. Здесь и сейчас


Туман окутывал меня, обволакивал, словно я оказался в огромном стакане с молоком. Я брёл через него по ночному безжизненному лесу. Впереди из небытия выплывали заросли серых колючих кустарников с безжизненными ветками, лишенными листьев. В голове шумело. Последним воспоминанием был властный голос, который приказал мне бежать. Ослушаться его не было сил и возможности, но у меня получилось. Каким-то образом я оказался в этом лесу и что это вообще за место, я не помнил. Единственная мысль, уверенно стучавшая у меня в голове, лишь о том, что нужно двигаться вперёд и позади меня преследует нечто опасное. Пока я осматривал путь, выбирая, где сделать следующий шаг, в голове впервые за долгое время наступила хоть какая-то ясность. Мне даже захотелось отдохнуть. Остановившись, я привалился спиной к дереву, переводя дыханье и потихоньку начал вспоминать. Люди, события, голоса – всё смешалось в одну тягучую кашу. Одна мысль выделялась очень чётко. Голос. Вспомнив о нём, я вновь услышал в голове: «Беги! Они уже рядом! Спасение близко!» И я снова побежал вперед, продираясь через колючий кустарник, больно царапающий руки и лицо.

Лес был невероятно густым и казался бесконечным. Я тяжело дышал, и старался сосредоточиться только на беге, чтобы экономить силы. Как ни странно, это помогло. Пелена тумана вокруг постепенно спала и в голове вновь появилась ясность мысли. Желание бежать отступило, и я остановился, переводя дух. Мне вдруг вспомнились родные и друзья. Они, как и весь остальной мир обезумели и побежали. Все думали, что опасность повсюду, по крайней мере, так считали, верили голосу. При этом, никто её не видел, и не мог подтвердить, просто верили. Да и как можно не верить голосу? Это же он!

Останавливаясь только на короткий отдых и приём пищи, люди шли к спасению, которое обещал голос. Засыпали, только валясь с ног от усталости, когда организм наотрез отказывался идти дальше, а потом всё начиналось снова.

"Беги!": голос вновь пробрался в мои мысли, подчинив их своей воле. Я чертыхнулся и побежал. Опять. Каждый шаг чугунным молотом отзывался в теле, топ-топ, бам-бам. Болела затекшая спина, ныли ступни, но голос не волновали такие мелочи. Вокруг тёмный лес, я закрываю руками лицо от острых веток, продираюсь через заросли.

"Уже скоро! Ты почти дошёл!": обещал он. И я ему верил, как всегда.

От этого стало чуть легче. Он сказал, что спасение близко. Это придало новых сил. Внезапно лес закончился. Деревья будто срезало ножом, образуя ровную черно-зеленую стену. Я замер в нерешительности и осмотрелся вокруг, сосредоточившись на окружающем. Как ни странно, голос вновь замолчал. На миг наступила живительная тишина. Я пошёл вперёд и вскоре увидел, что нахожусь на краю обрыва. Гигантский разлом уходил так глубоко, что зиял чернотой. Он был настолько протяжённым, что казалось, делил мир надвое. Всё выглядело нереальным, словно в кино или компьютерной игре. Впечатление усиливали чёрные грозовые тучи в небе и внезапно поднявшийся ветер. Всё нарочитое, как обычно не может быть в реальной жизни.

Присмотревшись, я увидел людей на другой стороне разлома. Мужчины, женщины и дети собрались вокруг трещины шириной несколько десятков метров и смотрели вниз. Людей было так много, что ими легко можно наполнить небольшой город. Я вспомнил, как появился разлом. Всё началось с ряда мощных землетрясений в разных концах света, а потом появился он. Об этом явлении тогда вещали все СМИ. Кто-то даже говорил, что наша планета начала разваливаться надвое. Учёные всех мастей строили свои теории, а потом пришёл голос и мир, каким он был раньше, исчез.

Вместе с нахлынувшими на меня воспоминаниями, я снова погрузился в полузабытье. Опять появился туман, хоть и не такой густой, как раньше, и в голове привычно зазвучало: «Иди! Осталось немного! Всего пара шагов! Спасение близко!»

Ноги снова потащили меня вперед, к обрыву. До зияющей пустоты оставалось не больше десятка метров. Я пытался сопротивляться, вернуть своё тело и забыл обо всём, сосредоточился только на своих усилиях. Как ни странно, это сработало. Мне удалось остановиться. В этот момент начался хоровод ужаса. Люди, собравшиеся у разлома, начали прыгать. Массово, как по команде. Были среди толпы и одиночки, вроде меня, но держались они недолго и летели вслед за остальными. Это выглядело жутко. Сюрреализма происходящему добавила тишина. Все падали тихо, почти никто не кричал. Один за другим стар и млад исчезали в бездонной пустоте. Кто-то даже улыбался и смеялся, в полной уверенности, что скоро всё будет хорошо. Ведь он же обещал.

«Иди! Скоро настанет покой!»: сказал голос.

Я пришел в себя, когда оказался у самого края обрыва. Одна нога уже готовилась сделать шаг в пустоту. Мгновение - слишком мало, чтобы понять и что-то изменить. Хотя это и довольно много, как посмотреть. Смутные воспоминания моей жизни бурным потоком нахлынули на меня. Всё за один единственный миг. И вот, я уже лечу, раскинув руки, словно гигантская птица. Что будет дальше и кто на самом деле стоял за этим голосом? Скоро узнаю. Все мировые тайны станут доступны через один миг или чуть больше. А может, и не станут. Сейчас они больше не казались такими манящими как раньше. Старый мир остался позади и не имел особого значения.

Ко мне приближалась чёрная бездна, сильный ветер трепал мои волосы. Я сосредоточился на черноте впереди, и в этот момент у меня наступило прозрение. Я вдруг чётко понял, осознал, что мир погрузился в коллективный сон, и единственный способ уцелеть – это проснуться. У меня несколько раз получалось, когда я сосредотачивался на текущих моментах, но только сейчас я понял, насколько это важно. Как же мне захотелось поделиться этим знанием с теми, кто ещё остался наверху. Ведь спастись так просто, нужно всего лишь, быть здесь и сейчас. Забыть о прошлом - его уже нет, о будущем - его ещё нет. Оставаться в точке ноль. Это и есть выход. Они ещё могут спастись. Я-то ведь наконец-то проснулся, жаль только, что было уже слишком поздно…

32. На крышу



Она всегда знала, что любит его. Но каждый раз, когда она думала об этом, что-то происходило – страх, сомнения, другие обязательства - и она откладывала свои чувства на потом. Она думала, что у нее еще много времени, что все будет в порядке, и что она сможет намекнуть ему в любое время.

Но в один прекрасный день, когда она наконец нашла смелость, было слишком поздно. Он узнал, что она любила его, но уже был занят другой, и он не мог изменить своему решению.

Теперь она сидела в своей комнате, сильно жалея, что не сказала ему раньше. Она понимала, что было глупо думать, что у нее еще много времени, и что она могла бы сказать ему в любое время. Она осознала, что никогда не знаешь, когда ты потеряешь любимого, и что каждый момент на самом деле может быть последним.

Теперь она обещала себе, что больше никогда не откладывать важные вещи на потом. Она поняла, что жизнь слишком коротка, чтобы жить сожалениями и что каждый момент на самом деле может быть единственным шансом, который у тебя есть.

Прошло время, но она так и не забыла о том, что произошло. Она старалась жить полной жизнью, не откладывая свои мечты и желания на потом. Она понимала, что 9 жизней не дается второй раз, и что каждый момент на самом деле может быть последним.



Мурзик:

Какие они все странные, кошки. Сколько живу никак не привыкну к закидонам. Вот Мурка, уже вроде бы взрослая, а ведёт себя как будто ничего не надо ей, делает вид, что самодостаточная. У кота всё проще - увидел мышь, поймал! А Мурка?

Все её братья и сёстры разбежались, один другого дальше, 12 котят тогда моя Муся принесла. Мурка самая красивая, грациозная, её первую забрали в квартиру. Её заметила девчонка из подъезда, возле моего палисадника, сразу растаяла. По утрам теперь с ней гуляет, а тут Васька, хорошая пара для Мурки, статный гордый, молодой ещё правда. Стал я к нему приглядываться, гонять, ну так, чтобы не отвадить. Туповат он конечно, но я и сам такой раньше был.

Про свой полисадник всегда знаю, кто там гуляет закрытыми глазами вижу. Васька такое шоу мне устроил: под ноги девчонке кинулся, когда она мусор несла, из ведра кости посыпались. Васька кости не трогает, ждёт что собаки подойдут. А собаки то конечно рады, хвостами Ваське виляют и всё это в моём палисаднике. Собак я тогда прогнал, но полисадник Ваське остался.

Мурка всё это видела да растерялась, а тут Трёхцветка случайно тёрлась с кисточкой на хвосте. Да у неё такая кисточка, я и сам за такой кисточкой «на крышу» побегу. Хоть мне и слишком поздно бегать, старый, зато чую - здесь всё равно будет хорошо.

Полисадник намуркан, полисадник удачу приносит.

Трёхцветка:

Ну что Мурочка, видишь, слишком поздно своей кисточкой вращать. Васька мой. Извини подруга, весна заканчивается, часики тебе в квартире тикают, а у меня в палисаднике всё хорошо очень.

А то что Васька на тебя запал - я сразу заметила, но виду не подала. Я ждала, когда он что-нибудь придумает. Я готовилась к этому моменту, а ты нет! С помойки есть перестала, ночью - охота на мышей, утром пробежка, лёгкий сон, потом наблюдения, куда он идёт, как выглядит, что задумал. Это тебе не в тёплой квартирке, на диване зависать. Думать надо было подруга, соображать.

Но ты кошечка решила, раз я тебе по двору гулять позволили значит и котика отдам, наивная. Без твоих прогулок Васька другой двор найдёт, на него много кошек смотрит отворачиваясь.

А это не кот - Васька гений стратегии! Он у старика Мурзика полисадник отжал! И теперь котята мои от него будут, умные и красивые. Ты Мурочка подрасти немного, не твоя очередь «на крышу» гулять.

Я теперь с котятами, в палисаднике, а ты из тёплой квартиры грустно смотришь в окно или гуляешь мимо, не замечая моего счастья, отворачиваешься. Учись, смотри на меня, это хороший урок. Поймёшь меня, скоро, если поумнеешь!


Васька:

Какие они все странные, кошки. Сколько живу никак не привыкну к закидонам. Вот Мурка, уже вроде бы взрослая, а ведёт себя как будто ничего не надо ей, делает вид, что самодостаточная.

Я неделю планировал захват палисадника возле её подъезда. Там Мурзик - старый, но сильный и опытный противник. Вот это была разборка! Я знал, что Мурзик три раза в день обходит свою территорию, порвёт любого - в своём праве. А тут собаки кости по палисаднику у него растащили, а меня не трогают. Да уж, пришлось побегать, пошипеть. Полисадник теперь моя территория.

Мурка конечно мечта, но я был переполнен силой, победой - оставил её. Трёхцветка хоть и не такая свежая, постарше меня, но чуткая, знает когда нужно подойти, вроде ненароком рядом оказалась, а я голову потерял: кончик хвоста вправо-влево, вправо-влево.

Теперь вот, в палисаднике, бегают котята. Моё счастье, 9 комочков радости, все себе на уме, растут взрослеют. Троих забрали в квартиры, люди.

Люди примитивные. Если в палисаднике рос с людьми совсем легко, всегда видно когда человек уступит, всегда можно удивиться - уйти от ответа. Это скучно, не стоит того, чтобы рассказывать все хитрости.

Котята мои умнее всяких там людей, сложнее, интереснее, грациознее. Буду наблюдать, даже после того как вырастут, хочу всё знать про своих, про каждого.

Только коты мыслят стратегиями, а эмпатию используют чаще когтей. Даже котята, до года, умеют. А уж мои, раньше всех научились. Трёхцветка охотиться учит, на мышей. Я учу работать с силой, а силы теперь - немеряно.

Следующей весной, пойду к Мурке, Трехцветка поймёт, она старше, ей слишком поздно «на крышу».



И вот однажды, ее любимый вернулся к ней. Он сказал ей, что всегда знал, что она его любит, но не смог изменить своему решению раньше. Он попросил ее простить его и сказал, что он любит ее тоже.


Она посмотрела на него, на его влажный розовый нос и сладко потянулась. Она поняла, что необходимость прощения исчезла давно, и что ее любовь к нему была сильнее, чем любые обиды и разочарования. Она поняла, что жизнь состоит из множества моментов, и что каждый из них может быть последним.

Но она была готова жить дальше, не откладывая свои желания и мечты на потом. Она была готова любить и быть любимой, пока жива.


Кошка Мурка не глядя на Ваську легко, прыжками отправилась на крышу, она чувствовала, Васька двигается за ней следом. Он бежит любуясь её грацией и кончиком хвоста.

33. Надежда умирает последней


На автостраде, где машины носились туда-сюда, сидел мужчина. Большие автомобили не обращали внимания на маленького человека и его проблемы. Звуки гравитационных и магнитных громадин заглушали любые его просьбы о помощи. Крики и истошные вопли отчаянья растворялись и терялись на магнитной трассе.

В тумане, под парящими машинами, мужчина держал на руках обмякшее тело своего сына. Тот давно не дышал, но отец не оставлял попыток. Давил на грудь, делал искусственное дыхание, но всё бестолку. Утрата лишила всякого здравомыслия, ибо любой здравомыслящий человек бросил бы старания, завидев тело, проткнутое насквозь стальным прутом, тело, в котором не осталось и капли тёплой крови.

Мужчина раскачивал холодеющий труп взад-вперед, положив голову на грудь. Баюкал, как маленького ребёнка, укладывая того спать. Он что-то шептал, но слова растворялись во мгле. Даже собственные мысли потерялись где-то в голове, не находя укромного тихого уголка.

Когда стемнело, а холодный ветер забрался под мокрые, слипшиеся от крови брюки, мужчина поднял голову и осмотрелся. Редкие машины всё так же не замечали его, дождевые капли забарабанили по лбу, заставляя морщиться.

Преодолев бессилие, отец поднял тело на руки и понёс вперёд. Он несколько раз оглядывался на место катастрофы – на яму, куда упал автомобиль. Огня не было видно, но дым продолжал клубиться и сливаться с окружающим дорогу туманом. Когда машина пропала из виду, взгляд снова устремился строго вперёд. Сил смотреть на мальчика больше не было.

Мужчина шёл, не замечая усталости, сводящих судорогами мышцы, ноющую боль в ногах и затылке. Всё, что он ощущал – это бездонную пустоту внутри и холодные дождевые капли, падающие с его чёлки на ресницы.

Прошло некоторое время, после которого он обнаружил себя в больнице. Мужчина так и не вспомнил, как в ней очутился, а перед глазами всё ещё клубился туман. Даже в здании он был плотным и непроглядным. Собравшись с силами, мужчина встряхнул головой и моргнул. Туман всё-таки отступил, исчез, словно был плёнкой на глазах, заляпанной линзой или и вовсе плотом его воображения.

– Сэр?
Перед глазами появился белых халат.
– Сер Дэвид?
– Д-да, – хрипло ответил он, подняв голову.
– Миссис Элизабет здесь.

Дэвид подскочил. Спрашивать о том, где его жена, не пришлось. Та как раз шла в его сторону. Дэвид смотрел на измученное лицо, покрасневшее от слёз, на синие мешки под глазами, на разодранное чёрное платье и молчал. Элизабет так же безмолвно подошла и упёрлась лбом мужу в грудь. Ноги её подкосились, но врач, стоявший рядом, вовремя поймал едва не упавшую женщину.

Несколько долгих минут они так и стояли. Элизабет не выдержала и взревела, привлекая всеобщее внимание, а Дэвид только и мог, что положить руку на хрупкое плечо, в надежде, что это хоть как-то поможет. Женщина подняла руки и начала бить мужа в грудь. Колотила, что было сил, а Дэвид словно этого и не замечал. Оскорбляла, но муж не менялся в лице. Он и так прекрасно понимал, что всё из-за него. Нет, он не был виновен в смерти сына. Для неё он был виновен в его рождении.

Месяц спустя, когда Дэвид смог убедить Элизабет сходить к Счетоводу, они вместе вышли из дома, сели в машину и полетели.

На улице стояла ясная погода, солнце приятно грело кожу, а прохладный ветерок залетал в открытое окно и теребил густые каштановые волосы. Иногда Дэвид поглядывал в зеркало заднего вида. Его карие глаза метались между воздушной дорогой и Элизабет. Девушка сидела, сгорбившись и понурив голову. Тёмные растрёпанные волосы занавесом падали на колени. Она уже давно перестала ухаживать за собой.

Машина остановилась, и Элизабет медленно подняла голову. Серые глаза неохотно посмотрели на Дэвида. Скрепя зубами, мужчина вышел из машины и открыл жене дверь. Вместе они подошли к огромному белоснежному зданию в центре города и, с трудом перешагнув порог, направились в кабинет к Счетоводу.

Дэвид сильно нервничал. Он считал каждый шаг и насчитал двести шестьдесят девять прежде, чем сел напротив Тарвида. Седовласый мужчина за столом скрестил перед собой тонкие пальцы и внимательно изучал своих посетителей. Хоть его волосы и были сплошным белым пятном, на вид ему было около сорока лет, не больше. Зелёные глаза с прищуром осматривали Элизабет, а потом края губ упали. Он всё понял без слов.

– Кто на этот раз? – спросил Тарвид.
– Джейкоб, – прошептал Дэвид.
– Примите мои соболезнования.
– Благодарю…

Несколько секунд молчания сдавили и без того завязанное в узел сердце. Тарвид поспешил продолжить.

– Не сочтите за грубость, но сегодня у меня много работы, поэтому…
– Да, давайте сделаем это побыстрее.

Счетовод довольно кивнул и проводил Дэвида в соседнюю комнату с длинным операционным столом. Там, без лишних слов, гость лёг на положенное место. Тарвид надел мужчине на голову шлем, запищали приборы. Буквально пара минут, и всё было кончено.

– Плохие новости, – сообщил он, глядя на результат, что высветился на одном из мониторов. – У вас остался год.
– Один год? – воскликнул Дэвид, вскочив с койки. – Быть не может! Я всё считал! Должно быть не менее двух лет!
– Тем не менее всё так, как я сказал, – грустно ответил Счетовод. – Мои расчёты непогрешимы.
– Но как же…
– Напомни мне, друг, сколько ты уже живёшь?
– Скоро третья сотня, – пролепетал мужчина, – а что?
– Может, хватит?

Дэвид нахмурился, но ничего не ответил. С минуту он размышлял, поглядывая на дверь. Туда, где сидела Элизабет.

– Лично мне – нет, – твёрдо ответил он. – И ты сам знаешь почему.
– Неправда. Я не верю, что ты настолько ответственен, чтобы триста лет жить ради спасения человечества от демографического кризиса. Я и сотни не прожил, а уже тошнит от всего вокруг, – Тарвид с отвращением осмотрел белую комнату. – Одумайся! Посмотри на свою жену. Ты не видишь, как она страдает?
– Она прожила меньше твоего.
– И что? Будь мы на её месте, уже бы сдались. У тебя самая стойкая женщина на свете, но и у легенд есть свой предел. Скольких она родила для тебя? Восьмерых?
– Девятерых.
– Видишь? А скольких родил ты? Ноль! Прояви хоть каплю сочувствия! Позволь ей умереть.
– Ни за что! – Дэвид ударил кулаком по столу, от гнева всё лица залилось красным. – Какого чёрта ты мелешь? На планете всё меньше людей, каждая плодоносная женщина и каждый такой же мужчина на вес золота! Даже не так. Я один на миллион! Алмаз! Я не могу умереть, пока знаю, что могу изменить мир к лучшему!
– Разве? – устало сказал Тарвид. – Я всё никак не пойму, как ты справляешься, честное слово. Скольких ты потерял? – Счетовод заглянул в личное дело Дэвида. – Трёх жён, двадцать четыре ребёнка. Пятнадцать мальчиков и девять девочек. Неужели в тебе не осталось и капли от человека? Ты постоянно теряешь близких и всё равно…
– Заткнись! Или, клянусь, ты пожалеешь!
– Как я уже говорил, мне всё равно, – отмахнулся Тарвид, – Но я думал, что за те десять лет, что мы знакомы, я могу говорить с тобой откровенно. Или нет?

Дэвид сжал кулак, но выдохнул.

– Можешь.
– Тогда позволь докончить. С чего ты взял, что ещё пара лет жизни, которые даст всей твоей семье новый ребёнок, что-то изменят? Ни один из твоих отпрысков так и не унаследовал твою способность к участию в деторождении. Тот же Джейкоб. Мне шепнули, что ты долго горевал по нему, в виду чего ещё труднее тебя понять.
– У него была… способность…

Дэвид едва не задохнулся, пока пытался выговорить. Однако Тарвид всё понял и удивлённо вскинул бровь.

– Неужели?
– Да.
– Тем не менее, он единственный из всех твоих детей, кто был способен оплодотворить женщину. Жаль, конечно, что не дорос до этого. И всё же это не значит, что тебе вновь повезёт. Он был единственным из скольки? Сорока? Шанс на повторный успех, сам видишь, ничтожный. В конце концов ты сойдёшь с ума от горя. Я удивлён, что ты всё ещё… здоров.

Взгляд Дэвида метался из угла в угол, его лицо выражало то злость, то гнев, то печаль.

– В нашем мире надежда – это всё, что осталось.

Тарвид покачал головой.

– Не спорю, однако мне больно смотреть на Элизабет, как больно было смотреть и на других твоих жён. Порой я думаю, что человечеству стоило умереть, а не изобретать этот дурацкий распределитель лет.
– Неужели? Вот так просто умереть? Сдаться? И вообще, если бы не он, люди давно бы уже вымерли.
– К чему это барахтанье? Дэвид, ты как тонущий человек, который тянет за собой других. Все вы, плодоносные, такие. К слову, мой срок тоже на исходе. Когда меня связали с моей женой, наши года объединились в сто пять лет. Я скоро уйду и рад этому.
– Да я вижу, как ты рад отсутствию ответственности, как ты… аргх! К чёрту! Только зря трачу время.

Дэвид отвернулся и направился к выходу.
– Я вышлю Счёт тебе на почту, – кинул Тарвид в след, и дверь захлопнулась.

Шли дни. Сколько Дэвид ни пытался поговорить с Элизабет, так ничего и не добился. Она не желала его слушать, даже не смотрела в его сторону. Так прошло две недели, и, в конце концов, ему удалось добиться разговора, однако весьма короткого. После одного были и другие, но такие же безуспешные.

Жить оставалось десять месяцев и три дня. Совсем мало времени. Ещё немного, и даже если Элизабет согласиться, может вовсе не успеть родить. Следующий разговор должен стать последним, Дэвид не отступиться.

Спустя день после последнего разговора, мужчина застал жену в постели со спицами, между которыми висел на половину сделанный шарф.

– Дорогая, нам над поговорить.

Элизабет продолжала, не обращая внимания на вошедшего.

– Так и будешь оставшийся год молчать? И всё? Если ты откажешься говорить, мне придётся оставить заявку в правительстве, уж они то напомнят тебе о твоём долге…
– И снова угрозы, – женщина устало взглянула на мужа. – Неужели тебе так хочется, чтобы меня в очередной раз изнасиловали?
– Искусственное оплодотворение – не изнасилование.
– Да что ты говоришь? Как по мне – оно самое. Своего согласия я не давала.
– Да пойми же ты! Ответственность…
– Снова! – оборвала она мужа. – Снова и снова ты говоришь об этой треклятой ответственности! Катись со своей ответственностью куда подальше! Пусть она́ тебе детей рожает! С меня хватит!
– Если оборвать нашу связь, ты тут же умрёшь.
– Не делай вид, что беспокоишься обо мне. Мы умрём одновременно. – Элизабет протёрла пальцами горло и откашлялась. – Всё крутится вокруг тебя. В итоге заботишься только о собственной шкуре.
– Кто бы говорил! Умрём не только мы, но и наши дети, которые всё ещё не связали себя с другими! Пока они в нашей семье и не создали новую, они всё ещё связаны с нами. Разве ты хочешь их смерти?

Элизабет пронзила Дэвида гневным взглядом, от чего тот опешил.

– Прости…

Тяжёлая минута молчания сдавливала воздух в лёгких, затрудняя дыхание. Гнев понемногу отступал, освобождая место отчаянью.

– Пойми, – продолжил он. – Мы должны попытаться…
– А мы не пытались? – в отличие от Дэвида, его жена только разгорячилась. – Мы, чёрт возьми, только и делали, что пытались! Сил моих больше нет! Не хочу больше рожать, не хочу смотреть, как гибнет мир, не хочу больше страдать!
– Пока есть те, кто ещё способен сражаться за человечество, мы не должны опускать руки!
– Ты требуешь невозможного. Я не инкубатор. Если же именно им ты меня и считаешь, то знай, что машинка сломалась.
– Не говори так, ты вовсе не машина. Ты моя дорогая жена…
– Которую тебе, как и предыдущих, выдало правительство. Тебе, как единственному плодоносному мужчине на ближайшую тысячу километров.
– Это не значит, что я не полюбил тебя.

Элизабет долго смотрела в глаза Дэвида, и не нашлась с ответом. Так они вновь окунулись в тишину, сверля друг друга взглядами. Казалось, они хотели просверлить друг в друге дыру. Однако злость Элизабет отступила, позволив ей немного остыть.

– Тем не менее, – начала она. – Ты продолжаешь угрожать мне.
– Это скорее напоминание, чем угроза. Через пару дней в органы власти придёт уведомление о нашем сроке, и уж тогда они позаботятся о том, чтобы ты забеременела. Быть может даже не от меня.

Жена нахмурилась, стиснув спицы до покрасневших костяшек.

– Им придётся постараться, – горько усмехнулась Элизабет. – Чтобы найти мне другого. Хотя нет, не так. Даже если они и найдут мужика, меня уже на этом свете не будет. Я уже всё подготовила. Один из моих приятелей обошёл программу в чипе, которая не позволяет совершить суицид.

Элизабет вернулась к вязанию.

Дэвид смотрел на неё, но уже без злобы. Он вспомнил слова Тарвида, и на секунду, всего на секунду захотелось отступить. «Может, действительно стоит позволить ей умереть?»

Мужчина отмахнулся от этой мысли. Он не опустит рук, не сдастся. У них обязательно всё получится.

– Я прошу тебя, – Дэвид сел рядом, на колени. – Нет, я умоляю тебя. Последний раз. Самый последний раз и обещаю, клянусь, что больше никогда не попрошу тебя об этом. Никогда.

Руки со спицами застыли в воздухе, и из глаз потекли слёзы. Элизабет уткнулась в шарф, что вязала для Джорджа, и взревела. Она рыдала долгие несколько минут, горькие слёзы промочили пряжу и капали на блузку, оставляя тёмные пятна.

Когда она начала успокаиваться, Дэвид продолжил.

– Сделаю всё, что захочешь! Только прошу тебя, последний раз.
– Думаешь, – прошептала Элизабет, – раз Джейкоб родился правильным, значит и следующий… тоже?
– Я верю в это.

Жена всхлипнула и коротко кивнула.
– Хорошо.

Дэвид широко улыбнулся.
– Тогда нельзя медлить. Времени в обрез.

Дэвид отнёс очередное письменное уведомление о беременности в правительственное учреждение, после которого закатили пир. В тот день, как и в любой подобный, люди праздновали и веселились. И не могло быть иначе, ведь этот праздник куда важнее нового года или дня рождения. Хотя последнее становится не менее важным, когда речь идёт о взрослении новорожденного.


И уж тем более, когда это мальчик.

Элизабет и Дэвид с нетерпением ждали ребёнка, но долгое время не отваживались проверить его пол. Только на седьмом месяце они собрались с духом и сходили в больницу, где им сообщили грандиозную новость. Весть о мальчике мигом разлетелась по всему городу, да что там, по всей стране. Очередной повод для празднования. Люди всегда умели использовать каждую мелочь для отдыха и увеселений, и Дэвид сомневался, изменится ли это когда-нибудь, будь то через два века или десять. Если, конечно, врачи найдут способ избавить человечество от висящей над всеми угрозы вымирания. Опасность чувствовалась как смог, смертоносное ядовитое облако, которое плавало над головами, и с каждым годом спускалась всё ниже, намереваясь истребить всех и каждого.

В один из дней, когда совершалось одно из обязательных медицинских обследований, врач с грустью сообщил, что плод развивается медленнее, чем должен. Элизабет с того самого дня была вся на нервах, изводила себя, сетовала на судьбу и неудачу. Дэвид же был на грани нервного срыва. Люди вокруг старались поддерживать пару, но это мало чем могло помочь. Разве можно сохранять спокойствие и хладнокровие, когда понимаешь, что не родившийся ребёнок означает смерть для него, жены и их детей?

Дэвид с радостью бы отпустил своих повзрослевших отпрысков, да вот только стоит одному отделиться, соединить свои жизненные года с другой семьёй, как тут же отнимет свой срок у собственной родни.

Если бы не умер Джейкоб… вместо оставшегося месяца было бы пять лет. Ох, бедный Джейкоб…

– Ну как вы, держитесь? – спросил Тарвид.

Тон Счетовода был лишён всяких эмоций. Ясно было, что спрашивал он не из любопытства или интереса, а лишь из вежливости.

– Сам как думаешь? – кисло ответил Дэвид. – врачи говорят, роды могут задержаться, а у нас всего месяц остался!
– Ты потому пришёл?
– Да. Пересчитай.
– Надежда умирает последней, да? – усмехнулся Тарвид. – Ладно.

Счетовод проводил гостя в свой второй кабинет, одел на голову шлем.

– Пойми, – начал он, глядя на прежний результат. – Нет смысла сражаться с судьбой. Всем нам предрешён один исход. Не за чем оттягивать неизбежное.
– Так какого чёрта ты создал узы? Зачем объединил года с женщиной, если не хочешь жить?
– Я был молод и глуп, – улыбка Тарвида коснулась лишь кончиков губ. – Сейчас же ощущая себя ничем иным, нежели прицепом, который тянут на отвесную скалу по неизвестной для меня причине. Я живу лишь с мыслью о том, что верёвка вот-вот лопнет. Это выматывает. Нет. Это убивает.

Дэвид холодно взглянул на Счетовода и ничего не ответил.

– Если бы только была возможность… – продолжил Тарвид, – возможность оборвать узы без вреда для Эльзы, я бы уже давно это сделал, поверь мне.
– Плохо быть тобой, – усмехнулся Дэвид.
– Это мне ещё повезло не оказаться на твоём месте, – ухмылка Тарвида была горькой, но в то же время он облегчённо выдохнул. – Это же надо – прожить три века! Немыслимо.
– В нашем мире много чего интересного, – отрезал Дэвид. – Не так уж и плохо быть долгожителем. Я много повидал, если не сказать, что всё на свете.
– Ну так тем более. Ты должен был устать, потерять интерес к жизни!
– К счастью, этого не случилось. Думаю, я и сам не знаю почему. Хотя… всё же дело, наверное, в том, что я ощущаю себя избранным. Иммунитет к вирусу у столь немногих. Сколько нас таких?
– Может быть наберётся пол сотни.
– Из скольки? Людей около миллиона осталось.
– Счёт уже на тысячи, – поправил Тарвид.

Дэвид потряс головой.

– Ладно, хватит о плохом. Скажи мне, есть способ продлить жизнь без новых уз?
– Что-то я такого не припомню, – задумчиво произнёс Тарвид. – Да и если бы такой способ действительно существовал, власти бы уже давно тебе сообщили.

Разговор угас. Ещё несколько минут двое сидели в тишине, после чего Дэвид встал и в спешке покинул кабинет Счетовода. Ряд размышлений навели его на мысль, что впредь лучше не оставлять Элизабет одну.

Настал день икс. Последний день. Весь день Дэвид просидел в кресле, размышляя о жизни, которую прожил. Он действительно объездил весь свет и излазил все достопримечательности. Было много хорошего, несмотря на то, что пустые улицы городов и руин вводили в тоску.

На дворе уже стемнело, яркие звёзды и луна освещали абсолютно пустые, безлюдные улицы, по которым никто не ходил. В окнах соседних домов не горел свет, ведь там уже некому было жить.

Сколько на небе звёзд… дивное зрелище. Их там сотни миллионов, миллиарды! Далёкие мечты, до которых человечество так и не добралось. А ведь раньше людей было достаточно, чтобы сравняться с многочисленностью этих дальних планет. Сейчас же осталась лишь горстка отчаявшихся и брошенных на произвол судьбы.

Дэвид сидел и думал о каждом родственнике, о каждом сыне и обо всех своих дочерях. Представлял их лица, вспоминал время, как воспитывал и растил до тех пор, пока власти не забирали их, чтобы те не отвлекали от дальнейших попыток зачать здорового ребёнка.

Когда же мыслями он вернулся к Джейкобу, вдруг раздался вопль. Мужчина вскочил, ринулся сломя голову в комнату к жене. Элизабет держалась за живот.

Уже через пять минут они доехали до ближайшей больницы. Элизабет тут же увезли на носилках, а Дэвид остался стоять в приёмной, как вкопанный. Один из медиков случайно толкнул его, и Дэвид пришёл в себя. Он взглянул на специальные часы на руке, которые дал ему Тарвид. Те показывали, что жить осталось менее двух часов. Лишь бы успеть!

Груз, который лежал на его плечах, вдруг надавил на плечи с необычайной силой. Дэвид обессилел, упал на колени, сгорбился и уставился на часы. Время всё шло и шло. Бесконечно долго двигались стрелки, и казалось, что последний часы длятся дольше, чем вся его жизнь. Крики боли Элизабет судорогой отзывались на сердце, сжимая его. Он слушал, сердце обливалось кровью, а смелости зайти в комнату всё никак появлялось.

Время неумолимо двигалось вперёд. Оно играючи передвигало стрелки часов, веселилось, смеялось над своими жертвами, точно стервятник отбрасывало на Дэвида свою смертоносную тень.

Оставалось совсем немного времени, и Дэвид решился зайти к Элизабет. Медики носились вокруг неё, акушерка требовала «тужьтесь!», на что жена, покрасневшая от усилий и боли, жмурилась и надувала щёки. Когда она открыла глаза, то натужно улыбнулась. Дэвид подошёл к ней и взял за руку.

Время продолжало свой ход. Оставались какие-то жалкие минуты. Дэвид взглянул на врачей, глазами как бы спрашивая: «она ведь успеет, да?». Но те не решались ответить.

Осталось пять минут.

Акушерка не сдавалась, но остальные, казалось, уже потеряли всякую надежду, заражая Дэвида.

– Боги, нет… – прошептал он.
– Прости… – так же шепотом ответила Элизабет. – прости, я не…
– Не говори… не говори ничего, – мужчина начал сгребать слёзы, но те ручьём струились из глаз. – Ты не виновата, ты ни в чём не виновата… прости дурака!

Элизабет скривилась от боли и посмотрела на врачей. Те поспешно отвели взгляды. Они больше ничем не могли помочь.

– Я… – хрипло начала жена, – я правда люблю тебя. Всегда любила, даже когда та прохвостка Лоис загребла тебя. Даже когда правительство поставило меня четвёртую в очередь, я всё равно ждала тебя, несмотря ни на что ждала…

Дэвид всхлипнул и поднял покрасневшие, округлённые от удивления глаза.

– Ты не знаешь, – продолжала она, – мог бы, но всё же не помнишь, как мы вместе учились в начальной школе. Ещё тогда ты мне понравился, тогда…
– В то время я был зазнайкой, – ответил Дэвид. – Готов поспорить, каждый мальчик ощущал себя богом среди сотен девчонок. Немудрено, что… я считал, что нравлюсь каждой.

Элизабет улыбнулась, но тут же скрючилась от боли.
– Я… я тоже люблю тебя, – прошептал Дэвид. – Я тоже люблю тебя.
Оставалась минута.

– Как ты думаешь, – тихо сказала Элизабет. – У людей есть будущее?
– Я… верю в это… надеюсь.

Оставшееся время Дэвид мягко обнимал жену, не желая быть от неё дальше даже на сантиметр. Он мягко поцеловал её в щёку, скривившись от солёного привкуса собственных слёз.

Умерли они секунда в секунду. Он и она. И их надежда, что умерла последней.

34. Слёзы ангела, или Не спорь с Демиургом


А вы знаете, что такое слёзы? Мерило боли, отметка на грани «больше не могу»? Вес памяти, мягкость любимых рук, горечь утраты, радость встречи, колыбельная матери, крик младенца, награда или наказание… Что такое эти слёзы… Откуда они и зачем? Дают ли они облегчение? Приносят ли покой? Это сигнал внешнему миру? Или… напоминание нам, что мы всё ещё живы?

— Не хочу! Не хочу!
— Ты скажешь мне спасибо, Айра.
— Нет! Почему, Эль? – возмущался растерянный Айриэль – В чём я виновен? Зачем туда, к ним?

Ответом на горький призыв было молчание.

Демиург отправил своего самого любимого ангела (назовём его так) вниз, на Терру. В неизведанное, туда, где бушует природа, где жизнь рождается из смерти, где живут его самые лучшие и вместе с тем самые невыносимые создания… Отправил и закрыл для него портал перехода на триста шестьдесят пять тысяч сто восемь часов.

Некоторое время назад.

— Что ты рисуешь, Айра? Что это за серебряные нити на сумеречном поле?
— Звёзды, Эль. Они прекрасны, правда? А вот смотри ещё – это море! Видишь, видишь, под кисеёй воды силуэт? Это дельфин! Они такие умные, такие красивые!
— А эта жарко— оранжевая полоса, что она?
— О, это саванна, а там за оранжевым маревом – жирафы, они грациозные, словно воздух, утончённые, словно музыка дождя…
— Красиво. Ты всё это видел там, Айриэль?
— Да, Эль. Это всё там, я очень люблю летать над Террой. Если бы не эти…
— Творения?
— Да. Эти тва… Творения.
— Не слишком ли ты строг к ним?
— Нет, Эль, не слишком. Не люблю я этот бестиарий душ. Они убивают.
— Все когда-нибудь убивают.
— А ты, Эль, за что ты так снисходителен к ним?
— За слёзы. За их слёзы. И я могу переубедить тебя, Айриэль.
— Могу поспорить, что нет!
…Айриэль чихнул и открыл глаза, с кончика носа свалился виновник его чихания и удрал в траву.

Ещё ни разу Айриэль не был внизу так… ощутимо, так близко. Ему было немного странно и, признаться, страшновато.
— За что, Эль, ты так со мной?

Травинки приятно щекотали пальцы. Айра огляделся и понял – на Терру пришла весна, его любимое время года. Когда всё оживает, тянется к солнцу и друг к другу. Ангел обожал рисовать весенние картины, они дышали жизнью и свежестью. Он прикрыл глаза, улёгся поудобнее на травяном ковре и незаметно задремал, растворившись в щебете птиц, музыке ветра, тёплых лучах солнца…

— Ты большая птица, что прилетает весной? – услышал Айра. Повернувшись на голос, он увидел чумазую малявку, с травинками в волосах, руками в фиолетовых разводах от ягод и яркими лучистыми глазами.
— Нет.
— Тогда зачем тебе крылья, чтобы обнимать ими небо?
— А ты кто такая, малявка?
— Я не малявка, я Тея! А ты вовсе не птица, ты ангел, как Михаэль, да? И ты тоже уйдёшь.
— Откуда…
— Не скажу, не скажу! – заскакала вокруг девчонка и вдруг, ойкнув, поджала босую ногу и захныкала, по её лицу скатилась капля воды. – Больно…
— Что это? — Айра тронул пальцем мокрый след
— Это? Слеза. Мне больно, я плачу.
— Так вот из-за этого, Эль? Из-за воды из глаз?!

Айриэль повернулся к девчонке спиной и пошёл к виднеющемуся впереди ручью. Пройдя несколько метров, он с удивлением заметил, что девочка идёт за ним.

— Тебе чего? Уходи, малявка!
— Я Тея! И… можно я пойду с тобой? Мне бывает очень страшно одной.
— Нет, нельзя. Мне не нужны попутчики. Иди к своей семье.
— Их нет…

По щекам Теи опять полилась вода.
— А сейчас почему у тебя эти… слёзы?
— Мне больно. Только не там (девчонка показала на ногу), а тут (прижала ладонь к груди). Очень больно.

Айре стало неуютно, сердце тревожно затрепетало, странное чувство, обволакивая, коснулось его и, поддавшись необъяснимому порыву, он спрятал крылья, шагнул к девочке и погладил её по голове. Тея на мгновение затихла и, вдруг прижавшись к его ногам всем своим тщедушным тельцем, разрыдалась. Айра очень испугался, он не знал, что делать и просто гладил, и гладил мягкие волосы, потом распахнул крылья и накрыл ими Тею… А ещё у него странно засвербело в носу.

Был ли шанс выжить у одинокого ребёнка? Кто знает. Да и что гадать, ведь прошлое уснуло, а в настоящем у Теи появился хранитель. Интересно, чему можно научить идеальное существо, разве что…

Одиннадцать лет спустя.

— Тея! Несносная девчонка! Почему так долго? Я искал тебя!
— Ах, Айра, не сердись, нам было так весело, мы танцевали! И со мной был Фэран.
— Тея, с юга пришли тревожные вести, карны снова нападают, снова убивают.
— Карны вернулись? – губы девушки задрожали, в зелёных глаза заплескался ужас. Воспоминания, тщательно скрытые под тёмными водами — «я была мала и ничего не помню», прорвались бешенным потоком и захлестнули Тею… Очнулась она, почувствовав на лице ледяную воду, а на плечах руки Айры, его голос пробил стену паники и ворвался в сознание:
— Тея! Я здесь! Не бойся, моя девочка, теперь ты не одна, у тебя есть хранитель.

…Пятый день пробирались Айра и Тея через пылающую пустыню, оставшуюся после нашествия карнов. Кроме Теи Айриэль вывел из погибшего города ещё семерых – Фэрана, который теперь не разговаривал с ним (пришлось усмирить мальчишку, так он рвался сражаться), его мать, маленьких брата и сестру, Дарину – подругу Теи и подобранных у разбитых городских ворот мальчишку и большую серую собаку, которую Айра не хотел брать с собой, но как ни странно, все его подопечные просили об обратном.

Закатное солнце медленно скользило вниз, окрашивая рыжей медью траву и листья редких деревьев, заливая дальние скалы соком красного винограда. Сумрак накрывал землю, тьма властвовала над твердью, мягко трогая живых, но под бархатом лап ощущались железные когти. Тревога и страх не покидали маленький отряд под предводительством опального ангела. Наконец привал. Пламя костра, кажущееся ещё более ярким, на фоне чернеющего неба, выхватывало бледные лица беглецов, словно посмертные маски с могильных плит склепа. Обречённость и боль, светлые дорожки на грязных лицах… И страх, страх, страх…

Резкий свист прервал оцепенение измученных людей, сидевших и лежавших у небольшого костра. Красная стрела разорвала круг и лишила Фэрана матери. Дикие крики нападавших будто обезволили остальных, покорных, ожидающих неминуемой смерти… Айра увидел это как со стороны, так отстранённо и странно. Откуда-то изнутри, поднимался, раздирая грудь, царапая горло, тяжело ворочаясь, наконец, вырвался наружу звериный рёв, который никак не должен был исходить из глотки ангела. Белоснежные крылья раскрылись, перья на концах ослепительно блеснули сталью….

— Айра! Айра! Остановись! Хватит! Не надо! Айра, пожалуйста! Пожалуйста…
— Что… Кто… Тея? Что случилось? Слезь с меня, на крыло наступила.

Айриэль потянул крыло к себе, увидел забрызганные чем- то бурым перья, и какую-то грязную окантовку на крыльях, поднял голову и взглянул в ставшие огромными глаза Теи. Ангел беспомощно оглядел остальных, те попятились в священном страхе. Он посмотрел выше. Войска карнов не существовало, а под ногами Айры сжавшись в комок лежал карн, совсем молодой… молодая… девчонка? «Все когда-нибудь убивают» — прошелестело в памяти.

Ангел непонимающе посмотрел на Тею: — Ты остановила меня? Ты плачешь? Почему?
— Пусть она уходит. А ты, как же ты теперь? Так жалко, ты не сможешь вернуться наверх после этого, Айра?
— Твои слёзы по мне, Тея? Я не знаю, смогу ли вернуться домой. Но я не жалею ни о чём…

Айра улыбнулся глубокой синеве над ним – «Прости. И…спасибо тебе за них, Эль!», едва заметная прозрачная капелька скользнула по ресницам и упала в истоптанную землю, хрустальным отголоском отозвавшись в небесах.

— Ты вернёшься… — чуть слышный шелест коснулся слуха Айры и улетел вместе с остатками гари сражения…
— Так вот почему у Михаэля серая дымка на кончиках крыльев, да? Он тоже? Эль...

Но небеса молчали.

Тридцать лет спустя.

— Дедушка Фэран будет ругаться, зачем ты порезала ткань?
— Нет, баба, деда сам дал мне лоскутки!
— Ну ладно, идём.
— Бабушка, снова весна! Как хорошо!
— Да. Весна. Моё любимое время года. Моё и Айры.
— Баба, смотри, смотри, я сшила это для Айры! Хорошо получилось?
— Да, моя бусинка, очень хорошо, ему понравится! Пойдём скорее к реке, осталось совсем немного…

Ещё красивая пожилая женщина вела за руку смешную девчушку, в ярком платьице, зажавшую в ручонке какие-то тряпочки. Спускаясь с пригорка, женщина чуть замешкалась и ребёнок, вырвав руку из её ладони, понёсся вниз.

— Ай! Лия, осторожно! Осторожно!

Но девочка, хохоча от счастья, свободы и красоты вокруг неслась, не слыша встревоженных криков бабушки. Вылетев на берег, она запнулась и… оказалась в крепких руках и ворохе перьев, прижатой к груди Айры.
— Осторожно, малявка!
— Я не малявка, я Лия! А ты ушёл! Я спала, а ты ушёл! Без меня! Вот – это тебе. Чтобы ты помнил меня там.

Лия сунула Айриэлю свои тряпочки, глаза её предательски заблестели, губы задрожали.
— Я буду помнить тебя всегда, малявка.
— А меня? Меня будешь?
— Тея, моя девочка. Если бы я мог…
— Не надо, мой хранитель, не надо. Я знаю.

Пожилая женщина обняла своего ангела, прижалась к его груди, спрятала боль расставания под улыбкой, хоть глаза её блестели влажной травой после дождя.

— Мне пора, Тея. Не хочу долгих расставаний, это больно. Теперь я знаю. Прощай.
— Мы будем помнить тебя, мой ангел. Моя большая птица, прилетевшая весной. Прощай!
— Айра, не уходи! Как ты будешь без меня там? Айра! – захлёбываясь горем Лия схватила ангела за край одежды, за руку, вцепилась в ногу…
— Не надо, маленькая, мне так жаль, но…
— Это его последняя весна на Земле. Заканчивается срок и Айру отзовут наверх, не мешай ему, девонька, пусть насладится весенними трелями и полюбуется на возрождение жизни. Там всё неподвижно, всегда одно и тоже, всегда… Там нет жизни… Пойдём же, Лия.

Айра сидел на берегу, расправив крылья, подставлял их тёплому свету, стекающему с розоватого неба. Глаза его были закрыты, он улыбался, покачивая головой в такт мелодии весны, слышной лишь ему одному, левой рукой он прижимал к груди маленького, кривовато сшитого белого ангела с серыми перьями на кончиках крыльев. «Не хочу» — безмолвно произнёс Айра — «Не хочу…». Из-под его сомкнутых ресниц выскользнула крупная, переливающаяся в лучах закатного солнца, слеза, скатилась в уголок рта, чуть задержалась, и неслышно упала в траву…

…В небесных чертогах раздался странный звук, разбивающий тишину сотней колоколов, колокольчиков, барабанчиков, звоночков и хрустальных капель… Где-то за облаками, в комнате, украшенной прекрасными, словно живыми картинами, понимающе усмехнулся один Демиург, и запечатал тысяча сто восьмой портал ещё на триста шестьдесят пять тысяч сто восемь дней…

35. Последняя весна2


Весна вступала в свои права. Все раньше вставало солнце с каждым днём, и всё щедрее дарило оно своё тепло, отогревая застывшие за долгую зиму тела и души. Всё зеленее становилось вокруг, всё звонче пели птицы.

Вот прокрался мягкими, неуверенными шагами осторожный март. Проскакал неугомонным подростком радостный апрель. И май - юный, но уже уверенный в своей неотразимости, горделивой походкой ступал по земле. Как прекрасна была эта весна…

"Ты - последняя весна моей холостой жизни", - говорил он проникновенно, задумчиво глядя в её, влюбленные в него, серые глаза. И глаза эти искрились в ответ, и журчали радостью, как апрельские ручейки, и таяли, как последний весенний снег, и даже на миг, казалось, становились голубыми. Любовь рвалась из всего её юного существа, в ответ на его - такие редкие - признания. И заливала своим светом и их обоих, и всё вокруг. Казалось, что этой любви хватит на весь мир. А впереди было нескончаемое, щедрое, благословенное лето.

Она вспомнила, как он впервые подарил ей розы. Шикарный букет, штук пятьдесят, не меньше. Крепкие полураскрывшиеся бутоны с запахом, который она не забудет никогда. "Зачем такой дорогой?! Я была бы счастлива и букету подснежников", - думала она, а сердце трепетало в груди, как птичка.

Он встретил её у входа в институт, когда она выходила с занятий в компании таких же молодых и весёлых, но, в отличие от неё, более уверенных в себе девушек. А он стоял с этим нереальным букетом и молча смотрел, как она, заворожённая, идёт к нему под удивлённые взгляды подруг. И он сам казался ей таким же нереальным - высокий, очень красивый мужчина, статный, с густой темной шевелюрой, с магнетическим взглядом зелёных глаз, во всём великолепии опыта и зрелости.

Всего десять лет разницы - а, как будто, целые миры между ними. Он был старше неё на половину её жизни, а, казалось, на тысячу лет. И она шла, переступая робко через эти годы, навстречу своему сумасшедшему, нереальному счастью.

Она влюбилась первый раз в жизни. Нет, не так: она полюбила! Её миновали первые подростковые влюблённости, робкие ухаживания одноклассников, первые обиды и разочарования. Она была слишком занята учёбой, а, может, слишком умна и горда для этих мелких влюблённостей-однодневок. Сердце её жило в невинности и чистоте, в ожидании огромной любви, которая придёт и затмит собой весь мир. Она жила в ожидании Него.

Вспомнила, как стояла тогда, сжимая розы изо всех сил, не обращая внимания, что шипы впиваются в нежные пальцы, а, может, и радуясь этому. Как поднесла букет к лицу и утонула в нём, вдыхая пряный запах, словно пытаясь вдохнуть весь мир радости, и слёзы благодарности за огромное счастье текли из ненакрашенных глаз.

А потом был серебристый автомобиль, и его сильная рука с длинными пальцами, уверенно лежавшая на руле. "И как он так ловко водит машину одной рукой?!" И другая рука, вобравшая в себя её тонкую, чуть дрожащую ладошку. И дорога, залитая солнцем, по которой он мчал её. Куда…? Да какая разница! И зелёный - как его глаза - свет светофоров на каждом перекрёстке.

Она вспоминала, как отчаянно хотела нравиться ему. Как купила первую в своей жизни тушь для ресниц, и как он - глядя с улыбкой на её старания, говорил: "Зачем тебе всё это? Не нужно, ты и так прекрасна, весна моя."

Когда он впервые назвал её весной? Она пыталась вспомнить, но не могла. Казалось, она была ею всегда. Весной вошла она в его жизнь, нежно касаясь своими нераспустившимися почками буйной листвы его лета. Робкими ручейками своего, искрящегося радостью, апреля, вливаясь в его, уже набравший силу, мощный поток июля.

Она вспоминала, как отчаянно завидовали ей однокурсницы, когда она бежала навстречу своему шикарному мужчине, когда он встречал её с занятий. И как вальяжно открывал он перед ней дверь своего Мерседеса, и как она - робко и трогательно в своём смущении - садилась на переднее сиденье, в глубине души замирая от этого и́злишнего шика, немного стыдясь своего простого скромного платья и босоножек, купленных на распродаже.

Её никто не научил одеваться так, чтобы привлекать взгляды. Или умелому искусству макияжа, когда даже невзрачное лицо становится выразительным. Её не научили искусству обольщения, этой древней, как сама жизнь, науке, заставляющей мужчину идти за женщиной на край света, бросая к её ногам весь мир.

Она не умела быть немного капризной, когда нужно. Или непреклонной. Или загадочной. Или холодной, как умирающая звезда на окраине галактики. Она не умела смотреть с бесовой улыбкой в глазах из полуприкрытых век, зажигая дикий огонь в мужском сердце. Не умела держать на коротком поводке неуверенности и недосказанности.

Она просто любила всем сердцем, всей своей юной доброй душой. Она звонко смеялась, когда ей было весело, смешно морщила нос и била себя по коленке. Она грустила, когда он, связанный делами, порой отменял с ней встречу. Она грустно спрашивала: "Когда я увижу тебя?!", не пытаясь казаться неприступной. И всегда радостно соглашалась, когда он предлагал увидеться, даже если приходилось пропустить день рождения подруги или подготовку к экзамену. Какая разница? Ведь это ОН приглашал её на свидание!

Он заслонил ей весь мир. Да он и был её миром. И она тонула в нём, как в том букете роз, пьянея от его дурмана, изо всех сил обхватив, пытаясь удержать, своими тонкими руками, и не замечая порой, что шипы впиваются в пальцы.

"Опять грезишь о своём короле?", - подшучивали над ней подруги, глядя, как она задумчиво смотрит вдаль, стоя в сторонке, у окна, среди шумной вечеринки, - "Смотри, не упусти - уведут". И сердце её сжималось на секунду, от страха. А потом она опять улыбалась, откинув челку со лба и лучась своими серыми глазами. "Он любит только меня! Он лучший. Мы никогда с ним не расстанемся".

Чистые души, сами не умеющие предавать, благословенны и умением верить.

***

Шикарный свадебный кортеж, поражая своим великолепием, направлялся к дворцу бракосочетаний. Дорогие машины, одна лучше другой, украшенные яркими лентами, гудя в честь новобрачных, неслись через весь город. И, словно сговорившись, все светофоры освещали их дорогу зелёным светом.

Серебристый Мерседес с белоснежными лентами и двумя блестящими золотыми кольцами на капоте, остановился прямо у широкой лестницы с красной ковровой дорожкой. Высокий, очень красивый мужчина, с густыми тёмными волосами, в безукоризненном костюме, быстро вышел из машины, открыл дверь своей невесте и подал руку, глядя на неё с обожанием.

Стройная ножка в изящной туфельке на умопомрачительно высокой шпильке коснулась земли. Высокая красивая женщина, в платье цвета цветущей черёмухи, волнующе облегающем шикарное тело, медленно, с достоинством, словно чуть нехотя, вышла из Мерседеса. Остановилась на мгновение, как пантера, готовая к прыжку, магнетическим взглядом пронзительно синих глаз обвела столпившихся вокруг гостей. Чуть улыбнулась, как королева, одаривая подданных, и, опираясь на крепкую руку красивого мужчины, пошла вверх по ковровой дорожке, чуть покачивая бёдрами.

Восхищённые возгласы позади не заставили её обернуться - она к ним привыкла. Красивая и уверенная в своей цветущей женственности, шла она рядом с этим мужчиной, готовым положить весь мир к её ногам. Да она и была его миром.

А внизу, прислонившись к ограде, изо всех сил сжимая металлические ажурные прутья, чтобы не упасть, в своём скромном платье и с лицом цвета нерастаявшего снега, стояла последняя весна, так и не сумевшая стать летом.

36. Последний


Утро выдалось.

Глубокий голубой цвет неба без единого облачного пятнышка кружил голову. Солнце, отражаясь от блестящих, вымытых ночным дождём булыжников мостовой, слепило глаза. Воздух, прозрачный и выпуклый, приближал далёкие предметы, делая их чёткими и крупными, от его чистоты и свежести грудь благодарно вздымалась во вдохе.

Он очень медленно шёл. Делая маленькие шажочки – ноги не слушались.
Пытался вспомнить, сколько шагов предстояло сделать, и не мог.

Сначала вглядывался в землю, чтобы не оступиться, не споткнуться о неровную поверхность. Но потом, поняв, что камни мостовой в целом одинаковые, поднял голову.

И увидел большую пустую площадь.
Слева выстроилось здание ГУМа, справа незачехлённый мавзолей, тающая в лучах солнца Спасская башня.

На курантах без пятнадцати десять.
«К десяти надо бы успеть.
Куда успеть?
Туда, вперёд.
Зачем?
Не знаю...
На фронте то я был всего три дня. С подготовки сразу отправили в Берлин, разминировать здания.

И выстрелить успел всего два раза.
Первый раз... В женщину...
В подвале дома, где мы работали, вдруг, выйдя из-за угла, я увидел немку.

Всклоченные грязные волосы. Бледная кожа лица, раскрытый в ужасе рот. Глаза от страха вылезли из глазниц. В них огнём металось такое сумасшествие, что мне самому стало страшно.

Перед ней на деревянном ящике лежал свёрток из тряпок. Он шевелился и плакал. Младенец.

Увидев меня, женщина так быстро занесла над ребёнком руку, что только по металлическому блеску я понял – нож!

Рефлексы сработали быстрее, палец нажал спусковой крючок.
Мальчика потом усыновил ротный».
Он прошёл уже почти половину пути.
Устал.
Остановился, чтобы перевести дыхание и немного отдохнуть.
Прикрыл глаза.
Вдохнул глубоко. Пахло рано зацветшей вишней и сиренью.
Померещилось?
Вдохнул глубоко ещё раз.
Нет. Не померещилось.
Он любил эту редкую смесь запаха вишни и сирени.

В его, окружённом сиреневыми кустами, саду росли вишни. Много. Старые и молодые. Зацветали в начале мая. А когда заневестившиеся вишни начинали осыпаться снегопадом, взрывалась сирень. Белая, кремовая, светло-розовая, бордовая, тёмно-синяя, фиолетовая. Ветви перемешивались, создавая умопомрачительные цветовые переходы.

И очень… очень редко вишня и сирень начинали цвести одновременно, затопляя своим божественным плотным ароматом всё пространство вокруг...

«Ну, что ж... Пора идти вторую половину.
Раз-два. Раз-два».
Два...
Второй раз он выстрелил в собаку.
В развалинах.
Немецкие сапоги дёргались, когда она вгрызалась в ляжку.
Остальное тело было завалено кирпичами обрушенной стены.
Вот и вся война.
Потом была Победа.
Разминированные здания, дороги.
А сейчас перед ним, наверное, последняя военная дорога.
Сколько ему было лет, он уже не помнил точно: «девяносто девять, сто, сто один?».
«Раз-два, левой-правой».
Он чувствовал, как слабеет. Изо дня в день.
Солнце уже не такое яркое. Краски блекнут. Мир превращается в чёрно-белое кино.
Люди так быстро мелькают вокруг, что кажется – это тени бродят мимо него.
В руках нет сил даже трястись.
Да и желания жить с каждым днём всё меньше и меньше.
Устал он... очень устал...
Отстоял вахту у закрытого гроба сына, не вернувшегося из дружественного азиатского государства.
Похоронил дочь, умершую от рака.
Попрощался с внучкой, погибшей в аварии.
Похоронил жену, ушедшую от горя.
Пора уже и ему уходить... от старости.
От отсутствия смысла.
От усталости.
Она шла с противоположной стороны площади.

– Он снова остановился. Тяжело дышит. Пульс учащённый. Давление....
– Пусть отдохнёт. – Поправила и без того идеально прикреплённый незаметный микрофон.

Она шла с противоположной стороны площади.
И могла пройти эти сто пятьдесят метров за две минуты.
Но встретиться они должны там, где он указал.

«Нас привезли ночью. И до следующего поезда, который повёз бы меня домой, была пара часов.

Здесь, в этом самом месте, я простоял эти два часа, не в состоянии шевельнуться. Первые два часа, после возвращения на Родину. Первые два часа мира на моей земле.

Смотрел на небо, на звёзды. Бесконечная, бескрайняя вселенная. Столько звёзд крупных и маленьких, столько миров, далёких и близких...

А разум зародился случайно только на нашей маленькой планете Земля...
Случайно! Больше нигде во Вселенной нет Человека!
Зачем? Почему?
Почему? Люди убивают себя, травят, режут, сжигают? Насилуют, разрушают?
Разве для этого создан Человек?»
Она могла пройти эти сто пятьдесят метров за две минуты.
Но ориентировалась на его скорость.
Медленные неторопливые шаги пожилого человека.
Последние десять метров.

Под бой курантов они подходили к условной точке – центру площади, где и должны были встретиться.

Она уже различала цвет его глаз. Густой зелёный.
Он вглядывался в неё. На лице его отображалось некоторое смятение, словно он неожиданно увидел мелькнувшего знакомого в незнакомом месте, а память, не успевая за уходящим вдаль человеком, подсовывает неясные образы прошлого.

Четыре шага... Три...
Невысокий. Щуплый человечек в военной форме стоял перед ней.
В проекции пустой площади – совсем маленькая почти крохотная фигурка.
«Шнурки!
На правом его ботинке развязался шнурок».
Тело среагировало молниеносно.
Она делает шаг навстречу.
Встаёт на колени, чтобы завязать шнурок.
Он кладёт руку ей на голову.

– Кто ты, доченька? Лицо знакомое. А кто ты – вспомнить не могу.
– Я, отец, президент Российской Федерации...

Горло резко сжалось от волнения – не глотнуть. Кровь прилила к лицу. В ушах замолотил пульс. Она по-девчачьи всхлипнула.

Напряжение последних дней вырвалось наружу.
Прижавшись к нему, она стояла на коленях и плакала.
– Прости... Прости, пожалуйста... прости нас всех... всех... прости неблагодарных своих отроков... За грязь. За нищету. За боль... За враньё и предательство... пожалуйста... прости...

Он гладил её по волосам.
И, высоко подняв голову, смотрел в небо.

Где загорались одна за другой звёзды... крупные и маленькие, далёкие и близкие... пятиконечные красные звёзды Победы.

37. О том, как я...



Август - то время, когда уже чувствуешь, как медленно уходит лето; и для ребятишек, особенно за городом, ощущение этого ухода с каждым закатом становится всё отчётливее, хотя дни кажутся всё длиннее… В пору моего детства ещё не было компьютеров и интернета, и все летние каникулы самые счастливые из нас проводили на дачах, на воздухе, в играх и приключениях. На моей даче для игр были бабушкины сады, огороды, поросшие травой переулки, и пыльные тихие улицы; машин тогда было мало, так что в бадминтон или мяч мы играли, никого не опасаясь и никому не мешая, а пикники, если хотелось, мы устраивали на обочинах собственных участков,- зачем далеко ходить? Когда тебе восемь или десять лет, мир взрослых ещё не выглядит параллельным миром, и сбежать куда-то подальше ещё не тянет, укрыться от взрослого мира своим кружком ещё не кажется очень хорошей идеей.

…А для приключений у нас был густой сосновый лес, тихий, словно спящий: ни зверей, ни птиц, кроме редких кукушек да дятлов где-то в чащобах; этот лес окружал наш дачный мирок со всех сторон, и только просторная просёлочная дорога, виясь змеёй, выводила, огибая широкое озеро, из нашего посёлка к шумному московскому шоссе.

То озеро мы не особо любили. Как всякие жители крупного, но не портового, города, мы, и дети и взрослые, в душе немного побаивались большой открытой воды. Старшие ребята рыбачили и жгли на берегу озера «гигантский субботний костёр», на который мы, младшие школьники, всегда мечтали как-нибудь попасть. Но эта мечта была спокойной, далеко не наивной для большинства: мы знали, что сейчас богаче старших ребят,- ведь однажды и мы зажжем на озере свой взрослый субботний костёр,- их же детство уже прошло, и больше к ним не вернётся…

Так что мы с головой погружались в собственные игры и приключения. А в особо знойные дни, всей компанией, часто под присмотром кого-нибудь из взрослых, обычно чьей-нибудь старшей сестры или тётки, мы отправлялись купаться на озеро. Которое, в тайне, не особо любили, над которым по-детски посмеивались... И которое, видимо, иногда отвечало взаимностью.

Сейчас, издалека, это кажется нелепостью – наша нелюбовь к озеру. Кстати, у него не было имени: все местные, даже деревенские, знали его просто как Большое Озеро. И почему мы тогда его не ценили?.. Вечерние рулады лягушек на его берегах – одно из самых светлых воспоминаний моей юности: тихий вечер, растворяющийся в ночи, засыпающий посёлок, и мурлыканье квакушек на всю округу…

И вот, одним глубоким августовским днём мы купались в озере, одни, без присмотра взрослых. Было ещё очень тепло, но каждый из нас чувствовал,- что-то изменилось; листья ив и берёз над пляжем уже начали желтеть, небо утратило свою пронзительную синь; а над землёй плыл лёгкий пряный аромат с далёких торфяников, и тихий ветерок холодил наши намокшие спины: мы купались уже почти час, но пока не собирались по домам… В такую-то погоду! Чувствовалось, что этот день один из последних по-настоящему летних…

Чтобы обсохнуть, Димка придумал бегать по пляжу с полотенцем на плечах, одетым, как плащ любимых мушкетёров. Мне в мушкетёрах нравилась Миледи, так что тоже начала носится вдоль кромки воды, представляя, что всё-таки сбежала по берегу реки Лис от страшного Лилльского палача и его кровавой мести.

И тут Лёша, который был на пару лет старше всех нас, и потому важно сидел на берегу, крикнул мне:
- А Миледи всё равно отрубят голову!
- Врёшь! – отрезала я, и пустилась ещё быстрей.

Ветер развевал моё полотенце, свистел в ушах, пел в волосах…
- Ещё бы! – объяснил Лёша, которого мы все считали своим лучшим другом, потому что он, хоть и старший, уважал младших, и всегда мог спокойно всё объяснить, - сама подумай: у них же кони! Мушкетёры вскачут на них, и вмиг вернут вас с Миледи обратно.

Костька и Борька, уже обсохшие, и теперь загорающие на песке, согласись:
- Ха! Точно. Ей не убежать!
- Разве что спрячется где-нибудь…
- Да где ей спрятаться? – вставил Лёша,- их в фильме пять человек, хотя в книге вроде больше… Поймают! Один раз отыскали её, и тут найдут. Слишком поздно спохватилась...
- Ха! Верно!

Пляж был небольшой, я уже возвращалась к ребятам, и всё слышала.
- Ань, - примирительно спросил Костька, который был моим соседом и с которым мы дружили дольше всех, - а сколько их было в книге, ну, против Миледи?..
- Десять, - отрезала я, и принялась вытирать полотенцем волосы, - их собралось десять мужчин, чтобы убить одну женщину!

Мне было обидно, - Миледи должна была как-то убежать от убийц.
Словно прочтя мои мысли, Костька выдал:
- А может ей вплавь, а? Миледи? Тогда и кони мушкетёрам не помогут.

Ребята задумались, а я поняла, что книгу они не очень-то читали: в романе Миледи перевозят на другой от мушкетёров берег, и только потом казнят, а в фильме всё наоборот: там даже лодки не было.
- Не-е, - решил Лёша, - Атос догонит. Нырнёт за ней и обратно приведёт.

На лицах мальчишек, - даже Димки с Никитой, которые только прибежали, - читалось согласие с аргументом. Действительно, Атос был крутой.

Но поскольку я в тот день одна была девочкой в их компании, обижать они меня не хотели. Но я уже обиделась. Сама.

- Проверим? – ехидно крикнула я Лёше; сейчас он бесил меня больше всех, - давай: ты и я, до другого берега. Без форы! Если я доплыву первая, то Миледи не казнят.
- Давай, - нехотя согласился Лёша, не желая отступать, но всё же рассудительно добавил, - но фору я тебе всё-таки дам.
- Восемь секунд!
- Пять!
- Три!.. – кричали мальчишки, пока Лёша-Атос спускался к воде и складывал полотенце.

Своё я уже свирепо бросила, и была готова.
- Десять… - устало сказал Лёша, - их было десять, она – одна. Так что считаю до десяти, и только потом догоню её.
- Попробуй! – гикнула я, и вбежала в озеро. Оно вдруг увиделся мне широким и глубоким, а тут ещё солнце нырнуло в облако. В его тени другой берег казался дальше обычно, и мне стало чуточку не по себе.

Из всех нас Лёша плавал лучше всех. Дальше всех. И дольше. Ещё только я сделала пару десятков гребков, как уже представила, что вот-вот Лёшкина рука вцепится мне в ногу… Я стала грести, как сумасшедшая, воображая себя Миледи, которая в тяжелом от воды платье действительно пытается спастись от смерти.

Внезапно я поняла, что надо делать: обмануть Лёшку, скрыться из виду,- пусть в недоумении ищет беглянку на поверхности, пока я под водой плыву к берегу, к свободе… Вдохнув как можно сильнее, я нырнула. Глубоко, к самому дну.

Сперва озеро не хотело пускать меня, но я гребла ногами и руками, как сумасшедшая, погружаясь всё дальше в толщу вод. И вот уже воображаемое платье Миледи сползло с меня, пропуская на глубину, и мне стало как-то радостно и легко скользить вдоль невидимого дна, будто рыбе. Я не задыхалась, не уставала. Лишь чувствовала, что несусь под водой, словно русалка, летящая по своему желанию всё быстрее, быстрее… Ни о каком Лёше я уже не вспоминала. Мне просто стало здорово: быть собой, ощущать всем телом ласковое скольжение воды, чувствовать скорость и лёгкость от каждого взмаха, гребка... Наверное, я тогда не думала ни о чём, кроме этого странного счастья. Не ощущала ничего, кроме странной радости свободы.

Волна выплеснула меня на песок так неожиданно, что я даже не успела удивиться мелькнувшему подо мной дну. Поняла только, что лёгкость ушла, и что я опять на берегу, немного уставшая, и счастливая, - ещё счастливая, - потому что тяжесть собственного тела вернулась ко мне, а тихий ветерок вновь холодил мне спину.

Не помню, как скоро мне пришла мысль обернуться к друзьям… Чудно было, что все наши ребята застыли у самой воды, а кто-то, по-моему Костька, даже суетливо перебегал туда-сюда по пляжу, не решаясь зайти в озеро.

Я встала с песка, и помахала им, но они не сразу мне ответили. А потом стали что-то мне кричать, а потом принялись прыгать и зачем-то обниматься. Понемногу я вспомнила о Миледи, заплыве; о Лёшке… Какие же глупости мы придумали! Я стала искать его взглядом, но увидела, только когда Лёша вынырнул метрах в пятидесяти от нашего пляжа.

Бедный, он, вероятно, долго искал меня на дне, там, где я исчезла...
Мне стало стыдно. Я не знала, что ему сказать при встрече. Что я дура, которая хотела обмануть его, но напугала всех?..

И тут до меня понемногу дошло, что проплыла под водой метров сто пятьдесят, может двести… Потихоньку мне на плечи опустилась страшная усталость. Вдруг захотелось есть и пить, очень.

Ребята на том берегу всё ещё махали мне. Только Лёшка, Лёша, обернувшись пару раз, теперь медленно плыл к нашему пляжу, спиной ко мне.

Мы всегда купались на противоположной от посёлка стороне озера. Я махнула друзьям, показывая, что всё хорошо, и я пойду домой по берегу, а сама старалась не думать и не вспоминать, что же со мной случилось. Меня знобило, почти трясло.

Дома я легла отдохнуть, и проспала больше суток. Меня будили и бабушка, и ребята, а я всё спала и спала, не желая возвращаться в тот мир, из которого, как мне сказали, я исчезла на долгие минут десять.

Десять минут, десять секунд, десять мужчин, - палачей Миледи, - и пять дней, которые мы с Лёшей приходили в себя от усталости…

Пять дней болезни на каждого в сумме тоже будет десять.

Только на седьмой после заплыва день я собралась с силами, и зашла к выздоравливающему Лёше, чтобы помириться...

Сейчас тем событиями счёт пошел на десятилетия. Это произошло тридцать лет назад, и с тех пор я ни разу не интересовалась Миледи и мушкетёрами, только…

Иногда мне снится тот полёт под водой, та лёгкость, та свобода; и я чувствую в себе глубокое дыхание озера; а порой... Порой, просыпаясь, я слышу над собой шелест пожелтевших ивовых и берёзовых листьев, аромат торфяников, и - голоса друзей, зовущие меня, наконец, выплыть.

38. Платье


Виктор Степанович, опираясь на трость и с трудом передвигая уже совсем непослушные ноги, вышел из подъезда многоэтажки с намерением посетить любимый скверик. Осталось позади долгое ненастье, сопровождавшееся перепадами давления и приступами стенокардии, да и майское солнце сегодня светило особенно радостно, а птицы весело щебетали на зеленеющих ветках, словно приглашая присоединиться к празднику жизни на волне всеобщего ликования.

И на девятом десятке мужчина испытывал искренний восторг перед этим юным временем года, дарующим чувство какой-то непонятной разуму радости.

Вот и деревянный диванчик под высоким раскидистым клёном. Напротив - двухэтажный старинный дом с лепным орнаментом и полукруглыми сводами витрин, за которыми с незапамятных времён располагался магазинчик модной одежды. Здание казалось чудесным цветком, удивительным образом сохранившимся в кольце эпатажно возвышающихся новостроек.

Более полувека назад Витя, тогда еще студент, до поздней ночи бродил с друзьями по этой улице, заполненной пьянящим ароматом сирени, а после танцев они провожали домой девушек, иногда укрываясь всей компанией от внезапного ливня под крышей какого-нибудь резного крылечка.

Вздохнув, пожилой мужчина достал таблеточку валидола. Столько лет один, привык, а всё-таки тяжело. Какая она хорошая – весна! И всё более долгожданная. Он взглянул на крайнюю витрину. Там, за стеклом, на винтажных плечиках всегда висело одно и то же очень красивое платье с кружевной отделкой, пусть и немного поблекшей от времени. Рядом со швейной машинкой и небольшим комодом оно удачно воссоздавало атмосферу давно минувших лет. Виктор Степанович невольно любовался изделием, вспоминая годы юности и представляя, как он кружит в стремительном танце очаровательную красотку.

Сильный порыв ветра отвлёк от сладкой полудрёмы. Стремительно надвигающаяся туча быстро затянула небо, прокатились первые гулкие раскаты грома, а через ветви начали падать вниз тяжёлые крупные капли. Она всегда непредсказуема – эта майская погода. Виктор Степанович поспешно поднялся с диванчика и направился к витрине, слегка приоткрытой для проветривания. Над ней располагался широкий козырёк, так что здесь можно было переждать дождь с относительным комфортом.

Прозрачную поверхность озарила молния, и вдруг в отблеске этого сверхъестественно яркого света Виктор Степанович увидел за стеклом лицо молодой девушки. Он зажмурился, а когда посмотрел снова, там никого не было. Но секунд через двадцать последовала новая вспышка, и перед глазами уже ясно возникла ее стройная фигура, одетая в то самое платье. Новые и новые импульсы выхватывали то тёмные вьющиеся локоны, то изящные тонкие запястья, то грустный, устремлённый на него взгляд.

Пожилой мужчина схватился за голову. Что это такое? Неужели новые таблетки, которые ему недавно прописали, вызывают такие галлюцинации? Он осторожно обернулся, снова глянул на витрину – никого. Может быть, кто-то решил пошутить? Но зачем?

Между тем гроза начала отдаляться, а сплошная завеса дождя скрыла от глаз и сквер, и скамейку, и улицу. Виктор Степанович прижался к самой стене и вдруг услышал:
- Привет!

Он замер.
- Кто ты? – снова прозвучал тот же тихий нежный голос.

Мужчина удивлённо ответил:
- Я Виктор. А ты кто?
- Я Рита. Я здесь, почти рядом. Знаю, ты видел меня.

Виктор Степанович смутился:
- Никого я не видел и не вижу. Выходи, девочка. Где ты прячешься?
- О, я бы рада выйти, но… меня нет.
- Что за игры? Как это нет, если я тебя слышу?
- Ты и видел меня… тогда, при свете молнии. Ты сумел меня увидеть, поэтому слышишь мой голос, и ещё… ты можешь меня спасти. Но не захочешь, наверное.
- Боже! Что сегодня творится со мной! Сначала мерещится неизвестно что, а сейчас разговариваю неизвестно с кем.

Рука старика снова потянулась за колбочкой с валидолом, но голос не умолкал.
- Я здесь, в этом платье. Меня нет среди живых людей, но и покинуть этот мир я не могу из-за того, что натворила много-много лет назад. Просто выслушай, пожалуйста!

Пожилой мужчина решил, что если кто-то и смеётся над ним, то это действительно весело. Давно его никто не развлекал.
- Я весь внимание.

Невидимая Рита умолкла на некоторое время, затем продолжила свою историю.

* * *

Мы с Лидой учились в одном классе. Обе мечтали о карьере в кино, но подругами не были. Мне казалось, Лида как-то настороженно ко мне относилась, правда, потом сама подошла и предложила вместе поступать в столичный вуз на актёрское отделение. Я согласилась, ведь вдвоём чувствуешь себя увереннее, чем в одиночестве.

Мы начали готовиться к выступлению перед приёмной комиссией. Обе увлекались произведениями Шекспира. Я давно выучила монолог Джульетты, постоянно репетировала дома перед зеркалом, находила новые интонации, жесты, и поэтому даже не волновалась. Мне казалось, что все замечательно. Лида учила монолог леди Макбет.

Наступил этот день. Наши фамилии и в списке были рядом – сначала Лида, за ней я. И вот, вызывают её, она входит, и вдруг слышу – читает мой текст! Подумать только! Как она могла! Ведь за ней выступать мне, и я не подготовила запасного варианта.

Я вошла в аудиторию в полной растерянности, сбилась на середине, забыла слова и в итоге не прошла даже во второй тур. Лида успешно поступила. Объяснять мне она ничего не стала, просто сказала снисходительно: «Ну не судьба тебе, видимо. Не грусти, всё хорошо будет».

Она понимала, что я не справлюсь в такой ситуации - приобрела преимущество и избавилась от меня. Как можно было с этим смириться? Сейчас понимаю, что не было у меня никакого таланта, иначе прочитала бы лучше, а тогда, глубоко затаив обиду, поклялась себе, что отомщу.

Я вернулась домой, устроилась продавцом в этот магазин. Весной попалась мне в руки странная книга, которую забыл кто-то из покупателей. Внутри - пожелтевшие страницы с магическими заклинаниями. Я тогда заинтересовалась ими всерьёз, нашла подходящее и решила Лиде отомстить. У меня как раз имелось то, что было необходимо для проведения обряда - её платье, вот это самое, в котором она украла мою Джульетту. Лида по рассеянности, а может быть, в насмешку оставила его в моём чемодане.

Сначала я хотела изрезать его ножницами, но не стала этого делать. И вот, оно пригодилось. Тайком оставшись здесь на ночь, я сделала всё, как предписывало заклинание: взяла восковую свечу, надела платье, ровно в полночь открыла книгу и начала читать. Я точно помнила, что оставались ещё слова на следующей странице, но когда перевернула её – там оказалась одна единственная фраза: «Избавление принесёт тот, кто увидит тебя».

После этого произошло нечто странное – я больше не могла двигаться и не видела своего тела. При этом видела и слышала всё вокруг: пламя упавшей свечи, которое перекинулось на книгу, грозовые отблески, шум ливня и грохот за окном. Гроза в ту ночь бушевала страшная – в мае такие редко случаются.

Утром сотрудники магазина обнаружили на полу горсть пепла, остаток свечи и платье, которое не числилось в ассортименте. Когда суматоха улеглась, его решили разместить в витрине, так оно и остаётся здесь уже много десятилетий вместе со мной. Из случайных разговоров посетителей я узнала, что в ту ночь Лида погибла при загадочных обстоятельствах. Вскоре пришло осознание содеянного мною, а также уготованного мне наказания. Я давно хочу умереть, но не могу.

* * *

Между тем, на небе давно появилось солнце.

Голос Риты прозвучал снова:
- Дождя нет, иди.

Потрясённый услышанным, Виктор Степанович произнёс:
- Но ведь я смогу помочь?
- Да, только тогда ты тоже умрёшь. Прости, не сказала сразу.

Мужчина в изумлении помолчал несколько секунд:
- Хорошенькая перспектива! Нет, я конечно пожил достаточно, но вот чтобы так решиться…
- Я не имею права просить об этом. В общем, если придёшь в полночь, то… но лучше забудь. Прощай!

Виктор Степанович сам не помнил, как добрался до дома. До самого вечера, совсем забыв про больные ноги, ходил он из комнаты в комнату, зачем-то разложил на столе все аккуратно оплаченные квитанции по коммунальным платежам, перекрыл воду в квартире. Ровно в половине двенадцатого положил в карман пиджака паспорт и вышел, не закрывая дверь на ключ.

Ночь выдалась тёплая. Ни с чем не сравнимый аромат расцветающей земли кружил голову. Седой старичок, бредущий в призрачном свете ночных фонарей, уже не чувствовал ни боли в суставах, ни постоянно мучающей одышки, а глаза его горели каким-то странным огнём.

Добравшись до витрины, он огляделся. Вокруг – ни души. Платье всё так же висело на плечиках. На противоположной стороне улицы мигал разноцветными огнями огромный экран, круглосуточно демонстрирующий рекламные ролики. Вскоре на нём появился циферблат и зазвучали сигналы точного времени. В этот момент стекло витрины исчезло, а в проёме возникла Рита.

- Ты… всё-таки пришёл за мной! – произнесла она, и слёзы заблестели на её глазах. Виктор Степанович с восхищением протянул к ней руки, и когда кончики их пальцев соединились, исчез и магазин, и улица, и деревья в сквере, только звёздная ночь окружала двух людей, оказавшихся на самом краю Мироздания.

Всё рано или поздно заканчивается. Закончилась и эта весна.

* * *

Через ажурную занавеску, приоткрытую лёгким морским бризом, в комнату ворвался солнечный луч. Молодой мужчина, открыв глаза, долго рассматривал яркие блики, весело играющие на потолке, стенах и шёлковых белоснежных простынях.

«Надо же! И приснится ведь такое!» - подумалось ему.

Затем он ласково провёл рукой по темным блестящим локонам спящей рядом женщины и нежно прикоснулся губами к её плечу.

- Витя, я еще не проснулась, - прошептала она.
- Рита, милая, спи. Я подожду. Я люблю тебя…

39. Последняя весна3


Группа «СГ-55» праздновала окончание сессии. Самой-самой последней. Все, дальше только госы и диплом. А сейчас – пьянящее ощущение свободы. И легкого волнения. По крайней мере Настя чувствовала себя именно так. Она потихоньку тянула горячий глинтвейн из кружки, поглядывая на однокурсников. Интересно, схожи ли их ощущения? Или ее тревоги не достойны человека, который выбрал одну из самых ответственных профессий? Словно подслушав ее мысли, белоголовый Эмиль придержал струны гитары, глуша звук.

– Ребят, а кто куда хочет по распределению попасть, а? – его большие, чуть на выкате глаза придавали лицу какое-то наивное выражение.
– Хотеть не вредно. Куда распределят, туда и полетим, – тут же отозвалась красивая Сонечка.
– София, это неверная позиция. Университет всегда учитывает пожелания выпускников. Мы с братом хотим на…
– «Кеплер ноль один Эм»! – хором отозвалось сразу несколько голосов.
– Как будто знать, куда хочешь – это плохо! – обиделся Юра, толкнув плечом своего брата–близнеца Костю.
– Щеглов, это очень-очень хорошо! Но с первого курса компостировать нам этим мозги – плохо! – к костру подошел староста Багрицкий, присел, подкидывая в огонь толстое полешко. – Поверить не могу, что мы смогли договориться с лесничеством о настоящем пикнике на природе.
– Багор, ну ты как перваш! Это же традиция, – фыркнула Ваануш, ответственная за приготовления вина со специями. Аутентично было это делать в котелке над костром, но так далеко решено было не заходить. Вино варилось в самонагревающейся емкости, с выставленной температурой, которую «позаимствовали» из лаборатории. Девушка только помешивала и добавляла то перец горошком, то гвоздику, то какие-то продолговатые семена, неизвестные Насте. – Нам полгода осталось на Земле.

Сердце Насти сжалось. Совсем скоро привычного мира не станет. Неизвестность манила и пугала одновременно. Девушка потрогала кончиками пальцев кору поваленной березы, словно проверяя ее реальность. Прохладный воздух пах мокрой землей. Грачи возились и шумели в кронах.

– Это ведь наша последняя весна, – выдохнул в тишине Костя. Все зашумели, заговорили одновременно, стирая голосами повисшее неуютное молчание.
– Крайняя надо говорить!
– Что за установки такие?
– Пессимистов на «Кеплер» не берут!

Парень потупился, краснея оттопыренными ушами, но бойкий Юра тут же набычился, поднимаясь на защиту брата.

– Чего накинулись, а? Последняя – в том смысле, что на станциях нет привычной смены сезонов. Там что Новый год, что 8 марта. Единый комфортный климат.
– Может, через десять лет соберемся? Тут, – неожиданно для себя предложила Настя. И тут же пожалела. Вот ведь глупость ляпнула! Дура!
– А давайте! – Багрицкий посмотрел на девушку немного удивленно, но тут же широко улыбнулся. От улыбки этой сердце пропустило удар. – Отличная идея, Липнева! И обязательно весной.
– И на дереве дату вырежем.
– Вандал!
– Лесник нам эту дату сами знаете где вырежет.
– Березку жалко…

***

Настя вздрогнула, когда ее потрясли за плечо, открыла глаза, сразу осознавая себя в реальном мире. С детства всегда так просыпалась – сны выключались по звонку будильника.

– Анастасия Петровна, – Лиза с каждым днем становилась все бледней, почти до прозрачности. Синие венки набухли на лбу и висках. Надо заставить ее принять снотворное и выспаться, – пять часов прошло.
– Есть ответ? – она и так знала, что нет, иначе бы ее разбудили раньше. Лаборантка резко качнула головой. – Хорошо. Буду в красной зоне через 15 минут. Отдыхай.

Экран шлема в защитном комбинезоне был непрозрачным, отчего казалось, что внутри никого нет. Было бы хорошо исчезнуть, оставить только функции и обязанности, которые надо выполнить. Медицинский андроид – новейшая разработка, сейчас ими снабжаются все станции и базы. Наверняка груз с новеньким роботом спешит и сюда. Но пока есть только Настя, Лиза и сорок пять пациентов. Остальные сто четыре колониста живут в других купольных домах. Каждый день Настя пересылает сухие сводки о состоянии заболевших руководителю колонии. Каждый день добровольцы осаждают его кабинет и каждый день он им отказывает. Нужно поддерживать работоспособность станции. На каждого человека сейчас и так легло намного больше обязанностей, чем обычно. Больные в надежных руках. Настя нервно усмехнулась, радуясь затененности шлема.

Красной зоной они стали называть коридор, соединяющий маленький жилой корпус и помещение побольше, примыкающее к врачебному кабинету. По плану колонии под медицинские нужды было отведено три сектора – с лабораторией, стационаром и новейшей техникой. Их монтаж стоял в плане после основных работ, когда первые сто шестьдесят человек подготовят плацдарм для заселения – наладят коммуникации, развернут солнечные батареи, установят теплицы… Все согласно графику. А для пионеров станции должно хватить медкабинета, нескольких автоматических реанимационных аппаратов, с десяток коек, одного лаборанта и целых двоих врачей, пусть и вчерашних выпускников. Ничего страшнее аппендицита новичков не ждет, а возможные травмы вылечит медкапсула. Все колонисты прошли тщательный отбор по здоровью, имеют большой опыт работы, а весь процесс доведен до автоматизма.

За шлюзом Настю ждал Багрицкий. Глаза его лихорадочно блестели, красные пятна на щеках казались неестественно яркими по контрасту с бледной кожей.

– Привет! У нас все в порядке. Утренний обход я уже провел. Скину данные тебе на планшет, – он говорил отрывисто, левая рука придерживала правую, чтобы скрыть дрожь.

Настя сдержанно кивнула и прошла вдоль коек и матрасов, делая отметки на экране. В перчатках было неудобно, но она уже привыкла. В начале размещались ходячие пациенты. Они здоровались, улыбались ей, задавали вопросы.

– Как там монтаж аэрационной установки, а?
– Шахматный турнир закончился? Кто победил-то?
– Ты, дочка, не волнуйся. Все хорошо у нас. Иван Дмитрич скучать не дает.
– Вы, доктор, еще и почтальон! А говорили, что профессия век назад себя изжила. Хе-хе!

Настя сначала не понимала, почему начальник станции, Долгих, отключил передачу данных для личных устройств, оставив у пациентов доступ только к развлекательному блоку. Сообщения передавала она или Лиза, перекидывая с планшета на общий терминал и так же собирая ответы. Позже Насте пришла идея, что Долгих читает переписку и, возможно, редактирует. Чтобы не было паники. Глупые, недостойные мысли.

Часть помещения была отгорожена ширмами. Там лежали тяжелые. Медкапсулы чуть слышно жужжали – внутри находились трое человек в искусственной коме. Остальные были подключены к линии ИВЛ.

А еще дальше за круглой шлюзовой дверью хранились тела.

***

– Липнева, прекрати обижаться! – Иван буквально затолкал ее в кабинет, закрыв звуконепроницаемую дверь.
– Вань, что ты хочешь от меня? – Настя хотела провести рукой по лицу, но только шлепнула ладонью по пластику шлема. – Энтузиазма?
– Да! Я веду дневник, описываю стадии заболевания. И буду вести, пока смогу. Информация поможет, я точно знаю. Мы уже можем предположить, что это неизвестный вирус полиомиелита, устойчивый к экстремальным условиям. И способ передачи установлен.

Ох, как же хорошо, что сейчас их разделяет непрозрачное стекло.

– Я не хочу снова ссориться. Мы не знаем инкубационный период. У нас нет тестов для определения инфицированных. Неизвестно, заболеют ли те, кто сейчас в другом куполе.
– Да! Ты все понимаешь! – Багрицкий схватил ее за плечи, стиснул через ткань комбинезона. – Вакцина для нас единственный шанс!

Лицо Ивана блестело от пота, под глазами лежали глубокие тени. Он спит? Или боится потерять драгоценные минуты, тем самым загоняя организм? Настя почувствовала злость. Яркая вспышка разогнала одурь усталости, на время возвращая ясность мышления. Как после приема стимуляторов. Девушка отпихнула от себя руки.

– Поэтому ты решил, что ты Мечников, Смородинцев? Или Газделиани из учебного видео о борьбе с новой цингой? А я ведь, дура, поверила, что ты порвал комбинезон, удерживая пациента с судорогами! Жалела, что не помогла! Себя винила! А ты! Ты, Ванечка, эгоист!

Настя понимала, что ее несет, тело потряхивало, лицо горело, но замолкнуть она не могла.

– С манией величия. Изобретатель вакцины, испытавший ее на себе. Героический герой! Ты наплевал на пациентов! На меня наплевал! Я ведь весь универ по тебе сохла. Чуть от счастья не умерла, когда нас вместе распределили. Дура!

Багрицкий порывисто обнял ее, прижал к себе, сцепив руки на спине. Удерживал, пока Настя пыталась вырваться, тяжело дыша и смаргивая слезы. Это истерика. Ее надо медикаментозно купировать.

– Ты права, Настенька. Я виноват. Но я действительно верю, что все не зря, что это поможет, – она чувствовала, как мелко подрагивают мышцы его рук.

***

Система спутников, что передавали информацию от колонии к центру, зависела от циклических электромагнитных помех в верхних слоях атмосферы. Для простоты люди называли время, когда связь была возможна, «восходами».

«Д-р Багрицкий В.Д. продолжает протоколировать течение заболевания «Полиомиелитом Х» (временное название). Данные в приложении. Тезисно привожу выдержки по экспериментам с вирусом (лаб. Крючкова Е.С.)»

Настя остановилась и в очередной раз задумалась. Она должна рассказать, что Иван осознано заразился, чтобы испытать на себе вакцину. Эксперимент не удался. Но, с другой стороны, Багрицкий сейчас вместе с пациентами, поддерживает их, организовал дежурства, чтобы за тяжелобольными ухаживали те, кто еще на ногах. И его данные действительно могут быть полезны. А еще… Эту мысль девушка пыталась гнать сразу, не додумывать до конца.

Ваня умрет.

Настя с силой дернула себя за волосы, шлепнула по щекам. А ну-ка, отставить! Скоро «восход». С проблемой борются лучшие умы, помощь спешит, в любую минуту все изменится к лучшему. Да.

***

– Анастасия, я понимаю, что Вы хотите, – Вячеслав Юрьевич Долгих сильно похудел, кости черепа рельефно проступали из-под кожи. Настя могла бы, пожалуй, сказать их названия по-латыни. – Я запрещаю. К вам прибудет доброволец, который осознает всю степень риска. Ваша задача – изготовить вакцину по данным из центра. Вы думаете, я не хочу туда пойти? Хочу! В первых рядах. Но у нас с вами есть обязательства, ответственность перед людьми. Понимаете, Настя?

Настя понимала. Понимала, что люди, заболевшие первыми, скорее всего умрут. Понимала, что недавний случай болезни в основных зданиях колонии ставит под угрозу жизни всех остальных. Если не будет вакцины.

***

– Настя…Настенька…– температура не сбивалась, и Иван метался в бреду. Тело ниже груди парализовало, руки дрожали и не слушались, – ты записываешь? Записывай, пожалуйста. У-угнетение дыхательной функции. Галлюцинации. Ты подготовилась к госам? Временная потеря сознания. Дальше. Щегловы прислали видео с «Кеплера». Я показывал тебе? Привкус желчи во рту. Главное, использовать инактивированный полиовирус. Записала? Мам, ты пойми. Я думал, что получится с живым. Ошибся, мам.

***

– Липнева, ты? А чего не ответила на приглашение? Я думала, что не получила. Или приезжать не хочешь, – Ваануш говорила все с той же прямотой, за которую раньше на нее постоянно обижались.

В университетском дворе их собралось всего пятеро. Десять лет – большой срок для студенческой дружбы. Теперь они взрослые люди, уважаемые специалисты. До светил им еще далеко, но молодежь обращается уже на «Вы».

– Ребят, а пойдемте в лес? – Настя подняла глаза и улыбнулась.
– Будем бегать от лесника – дяди в костюмах, а тети на каблуках? – поджала губы Сонечка, с возрастом ставшая еще эффектней.

Они долго бродили по прозрачному весеннему лесу, вспоминали учебу, рассказывали смешные случаи из практики, показывали фото детей.

– Насть, это ты предложила идею памятника? Плакучую березу с сережками? Для Ваньки и остальных? – Эмиль тронул ее за плечо. – Я прилетал туда. Цветы носил.

Настя кивнула, кончиками пальцев обводя вырезанные десять лет назад на коре цифры.

40. Рассказ идальго Хуана Ромеро де Ибарролы, писаря и счетовода при отряде аделантадо дона Карлоса


Мы встретили их весьма скоро – на первый же день пути. Густые заросли вдоль тропы зашевелились, зашуршали, в просветах замелькали раскрашенные лица. По команде командира дона Карлоса аркебузиры начали взводить затворы. Священник затянул молитву. Лошади зафыркали.

Мы оказались в невыгодной позиции – видны как на ладони, растеряны, испуганы, враг легко мог перебить наш отряд из укрытия даже своим примитивным оружием. Но дикари поступили глупо – вышли нам навстречу.

Их было штук десять. Практически голые, приземистые, какие-то грязные. Лица по-жабьи плоские, безобразные, похожие на уродливые глиняные маски. У каждого через плечо огромный лук, почти с него самого длиной, кожаный карках со стрелами или каким-то образом приторочен за спиной, или торчит из подмышки. Широкий нос проткнут толстой костяной иглой, точно пинчо. Я впервые видел дикарей так близко и рассматривал их со смесью любопытства и отвращения.

Один из них вышел вперёд, что-то пролаял на своём варварском языке и поднял открытую ладонь на уровень плеча. Жест этот, наверное, в любом мире означает отсутствие дурных намерений. Пресвятая Дева Мария, запястье его было украшено массивным золотым браслетом. По шеренге солдат прошёлся восхищённый шёпот.

«Фуэго!» - по команде дона две дюжины аркебузов грохнули почти одновременно. Когда развеялся пороховой дым, всё было кончено. Все дикари лежали на земле, некоторые из них ещё корчились и стонали. Солдаты хладнокровно добили их пиками и с радостным воодушевлением сняли с трупов всё золото, какое нашли. Теперь будет мне работа, чтобы всё это описать и подсчитать.

Мы полагали, что тропа приведёт нас к селению, и не ошиблись. Через час или около того мы вышли на обширное открытое место на берегу небольшой чистой реки.

Деревня оказалась довольно большой. Несколько десятков крытых пальмовыми листьями хижин и примерно столько же строений покрепче и посолиднее. Среди них выделялось размерами сооружение в самом центре, расположенное на невысоком холме. По команде дона Карлоса наш отряд плотным строем двинулся туда. Дикари сопровождали нас любопытными взглядами. Среди них попадались женщины с младенцами на руках. Дети постарше прятались за взрослыми и с опаской взирали на пришельцев. Но страха я не чувствовал, разве что лишь осторожность. Только наши лошади явно пугали туземцев, невиданные животные казались им опасными. Зато наши заряженные аркебузы явно не вызывали никакой тревоги.

Из главной хижины навстречу нам вышел вождь. Его статус угадывался по царственной осанке и по головному убору из ярких перьев. Не только на руках, но и на ногах вождя блестели массивные золотые браслеты.

По команде командира мы построились в каре и ощетинились аркебузами и арбалетами. Потом командир вышел вперёд, показал на браслеты вождя, потом на наш отряд, и сказал несколько слов на языке, который немного знал. В ответ вождь заговорил быстро и непонятно. Было видно, что он не понял ни слова, но смысл требования командира уловил. Он показывал на браслеты, потом на нас, потом в сторону, откуда мы пришли. Глаза его сверкали гневом, а голос срывался на визг.

Командир спешился, сделал три шага вперёд и требовательно протянул руку. Вождь медленно стянул один браслет и бросил на землю перед собой. Дон Карлос усмехнулся, поднял золото, удовлетворённо осмотрел, убрал в сумку и снова протянул руку. Вождь нахмурился и нехотя стянул второй браслет. Помедлил, словно раздумывая, и тоже бросил его под ноги командиру. Тот опять с кривой усмешкой поднял и спрятал его в сумку. Вождь опять что-то визгливо закричал и замахал руками в сторону леса.

Среди толпы туземцев появились воины с луками. Наши солдаты заропотали и плотнее сомкнули ряды. Командир поднял один из своих пистолетов на уровень груди вождя и снова требовательно протянул руку. Вождь не обратил внимания на пистолет и опять гневно замахал руками в сторону леса. Командир недобро усмехнулся, навёл ствол на дикаря, который стоял за спиной у вождя, и выстрелил. В толпе раздались крики, дикарь тут же упал замертво.

Вождь издал воинственный клич и в ярости бросился на дона Карлоса, но выстрел из второго пистолета навсегда охладил его пыл. В тот же миг в нас полетело множество стрел. Большинство из них отскакивали от доспехов, но некоторые вонзились в шею или в руку кому-то из солдат.

На этот раз аркебузиры не стали дожидаться команды. Первым залпом были убиты многие из окружающих нас дикарей, другие разбежались по деревне. Отряд бросился преследовать остальных и добивать раненых. На несколько минут тихая мирная деревня превратилась в ад. Гремели выстрелы, от кислого порохового дыма слезились глаза. Слышались испуганные крики дикарей, стоны раненых, хрипы умирающих.

Мне на глаза попалась мёртвая женщина с младенцем на груди. Молоко сочилось из крупного коричневого соска и смешивалось с кровью. Ребёнок безуспешно пытался выбраться из-под отяжелевшей руки и дотянуться губами до материнской груди. Дон Карлос одним ударом шпаги проткнул обоих и вырвал серьги из ушей женщины.

Возвращались мы с целым сундуком золота. Уже одна эта вылазка могла обеспечить всем нам безбедное существование, а сколько ещё золота можно найти, если пройти немного дальше! Мы потеряли всего лишь двух солдат убитыми, и около десятка были легко ранены. Это очень небольшая цена богатству. Поэтому все были радостно возбуждены и оживлённо переговаривались.

Для меня это было первое путешествие в Новый Свет. Ещё полгода назад я не мог найти себе подходящего места на родине и скитался по городам в поисках лучшей доли. А теперь имею возможность купить себе скромную асьенду и до конца своих дней предаваться радостям жизни. Но это не сильно утешало.

Мне тяжело было видеть кровь и смерть, я шагал мрачно и пребывал в унынии. Заметив это, дон Карлос объяснил, что дикари не люди. Убивать их – не грех, а оставлять в живых нельзя, потому что иначе они без сожаления истребят всех нас.

Корабль наш стоял на рейде за рифами. По приказу командира солдаты развели сигнальный огонь, а пока матросы спускали шлюпки, скинули тяжёлые доспехи и растянулись на берегу. Здесь не было москитов, из-за лёгкого ветерка солнце пекло не так сильно. Мягкий песок пляжа и тёплая вода лагуны расслабляли. Скоро практически все солдаты не смогли устоять перед соблазном и залезли в воду.

Я уверенно чувствовал себя в воде и заплыл довольно далеко. Отсюда я видел, что шлюпки безуспешно пытаются преодолеть гряду рифов. Волна усилилась, и буруны с шумом разбивались о камни. Безопасный проход среди них было найти непросто.

Из-за близкого прибоя я почти не услышал выстрелов. Только после второго или третьего я повернул голову к берегу и обмер. Весь берег был захвачен дикарями. Их было сотня или две, они почти не встретили сопротивления и добивали стрелами беспомощно барахтающихся в воде солдат. Те немногие из нашего отряда, что остались на берегу, были уже мертвы. Остальные один за одним шли ко дну. Я не слышал никаких звуков, и от того зрелище казалось мне ещё более ужасающим. Очень скоро я остался единственным живым из всего нашего отряда.

В страхе и жажде спастись я поплыл в сторону пенных бурунов. Когда волна поднимала меня выше, я видел матросов в шлюпках. Они махали мне руками и показывали куда-то в сторону берега. Я обернулся и тотчас принялся изо всех сил грести к рифу. Узкая и длинная лодка с несколькими воинами быстро приближалась ко мне. Не так страшно было разбиться о камни, нежели погибнуть от рук дикарей.

Я уже слышал, как моряки что-то кричали мне, когда лодка меня настигла. Я нырнул и пробыл под водой сколько смог, пока лёгкие не начали лопаться от напряжения. Вынырнул, почти ничего не видя из-за красных кругов перед глазами, и тут же получил такой удар веслом по голове, от которого лишился чувств.

Но господь смилостивился надо мной. Меня не убили, но взяли в плен. Я пришёл в себя привязанный к палке, которую несли на плечах двое дикарей. Голова трещала, руки и ноги занемели. Я застонал.

Видя, что я очнулся, дикари сняли меня с палки и развязали ноги. Я был совершенно обнажён, всё плыло перед глазами, ноги подкашивались. Но пришлось идти, ибо каждый раз, когда я останавливался, дикари тыкали меня острой палкой в рёбра.

Не знаю, сколько мы шли. Периодически я почти лишался сознания и брёл, почти ничего не видя перед собой. Понял только, что мы достигли какой-то деревни, похожей на ту, где мы раздобыли золото. Здесь меня посадили в глубокую яму и я наконец-то снова блаженно лишился чувств.

Время довольно однообразно там, где всегда лето. Я не вёл счёт дням. Мне давали воду и какие-то плоды, немощь моя постепенно прошла, а раны затянулись. Иногда меня выпускали погулять по деревне в сопровождении двух грозных татуированных воинов. Не знаю, почему меня оставили в живых. Возможно, держали в качестве диковинного зверя.

Понемногу я начал осваивать язык дикарей. Он был далеко не прост. Иногда я никак не мог понять смысла фразы из-за непривычного порядка слов и их изменения в зависимости от этого порядка. Несколько раз меня приводили к вождю. Он что-то настойчиво пытался выведать у меня, я не понимал, вождь злился. Однажды я заметил, что вождю не по себе. На шее у него вырос огромный красный нарыв. Он явно болел и очень досаждал, так что я вдруг посочувствовал вождю и попытался дать понять, что могу ему помочь. Вождь отнёсся к этому недоверчиво, но через день, видимо, измучился настолько, что меня снова привели на аудиенцию. Кое-как, знаками и немногими известными мне словами, я объяснил, что мне необходимо. После этого вспомнил всё, чему учили меня в Саламанке, и призвал на помощь Бога.

Вождь стоически перетерпел хирургическое вмешательство. Примитивный каменный нож оказался на удивление острым, и операция прошла успешно. Уже через два дня меня вытащили из ямы и отвели в отдельную хижину. А потом пришла местная женщина. Очень молодая, почти девочка. Я понял, что стал свободен, но что это давало? Я совершенно не знал, где нахожусь и где искать ближайший испанский корабль, даже если он был.

Поэтому мне пришлось стать членом племени. Я помогал чем мог и даже заслужил некоторое уважение как врач. Потом у меня родился сын, мне набили татуировку, а солнце выдубило мою кожу и сделало её по цвету почти такой же, как и у моих соплеменников.

Испанская речь зазвучала в деревне в полдень. Я выскочил из хижины и упёрся грудью в острие пики. От волнения я заговорил сбивчато, путая слова языка, который начал уже забывать. Пикинер удивлённо округлил глаза и отвёл меня к командиру.

Картина, которая предстала перед моими глазами, до боли напомнила ту, которая навсегда врезалась в память. Отряд конкистадоров выстроился в каре возле жилища вождя, командир нацелился дулом пистолета в живот хозяину.

«Дехадло! - крикнул я – Не делайте этого!» Но было поздно. Вождь бросился на командира, шорох стрел и грохот выстрелов зазвучали одновременно. Каким-то чудом я остался жив, но моей молодой жене не повезло. Я нашёл её мёртвой, прижимающей к груди ребёнка. Молоко вытекало из коричневого соска и смешивалось с кровью. Я взял пику у подошедшего солдата и проткнул своего сына и свою жену одним ударом.

Мечта моя всё-таки сбылась. После нескольких лет службы в отряде аделантадо Кортеса я благополучно вернулся на родину и приобрёл небольшую асьенду близ Средиземноморского побережья. Я уважаемый практикующий хирург, у меня прекрасная жена из рода обедневших донов и чудесные дети. Я искренне люблю их всех и обожаю свою тихую провинциальную жизнь. Вспоминать о прошлом я не люблю. Нет, меня не мучает совесть. Я так и не смог научиться относиться по-человечески к дикарям и их варварским обычаям. Конечно, я испытывал привязанность к своей чужеземной жене и некое подобие отцовского чувства к ребёнку, но на самом деле эти чувства мало отличались от привязанности к лошади или собаке. Мне было жалко их, но я никогда не жалел о том, что совершил. Слишком большая пропасть между нашими культурами, богами, жизненными ценностями.