Памяти уходящих незаметно...

Мы перелопатывали всех! Приходит какой-нибудь член Союза композиторов, у него есть смена на ГДРЗ, и его надо записать, мы не имеем права его не записать. «Вот запишите…» — приносит он песню. «Ладно, — думаем, — черт с ним! Мы из этого говна чего-нибудь сделаем!» И начинается: это — выкинуть, то — выкинуть… Он приходит и начинает орать: «Здесь не так! Здесь вот как надо!» Того, кто к каждой ноте приебывался, мы и называли «композитором». Но бывало, что приходил нормальный человек, который, видя, что мы клево делаем его песню, говорил «спасибо»… Обычно аранжировками занимался Селезнев, иногда — я, иногда это делал Березин.

— А куда была первая гастрольная поездка в составе САМОЦВЕТОВ?

— В ГДР. Только я пришел, мы сразу поехали на фестиваль «Дрезден-72». Конкурс был очень сильным, там пела Вондрачкова и еще разные известные певцы того времени. От нас Валька Дьяконов туда поехал солистом, пел свою «Ивушку». Еще одной конкурсанткой от СССР стала Светка Рязанова, которая в ВЕСЁЛЫХ РЕБЯТАХ тогда пела. Она заняла там второе место. А мы работали целое отделение на гала-концерте, а еще одно отделение работал Карел Готт.

— Какой был самый запомнившийся концерт в новом составе?

— Да опять же на том самом стадионе «Динамо». Я пел «Гой ты, Русь моя родная» на слова Есенина, и было так тихо, что я слышал, как трамваи по улице идут…

И так мы работали до 1974 года, пока у всех головы не закружились. Ведь редко так бывает, чтобы весь коллектив не сошелся характером со своим руководителем. Мы придумали название ПЛАМЯ, когда сидели в шашлычной на улице Богдана Хмельницкого, недалеко от ЦК ВЛКСМ. Удобное название: «Пламя жизни», «Пламя любви», «Пламя патриотизма», все — пламя.

А у Маликова уже был состав: эти, с Полонским, прибежали очень быстро. По-моему, они даже раньше нас начали работать. А нам — бывшему ансамблю САМОЦВЕТЫ, который в полном (подчеркиваю!) составе ушел от Маликова, пришлось сдавать худсовету право работать номер, затем — отделение, и только потом — сольные концерты. И сидела комиссия из Москонцерта, смотрела нас, а мы пели те же песни, что пели всегда! А что делать? Мы ругались и пели «У деревни Крюково»…

Тем не менее, первой пластинки у нас долго не было. Но, в конце концов, она вышла. Это была маленькая пластиночка, на первой стороне которой была записана песня С.Туликова «До 16 лет» (это что-то а-ля «Не повторяется такое никогда»), а на второй — песня А.Бабаджаняна «Сколько дней в году». Аранжировщиком ее, кстати, был Виктор Дегтярев, который когда-то на барабанах в СКИФАХ играл. Он, кстати, хорошую аранжировку написал, очень светлую.

— То есть, все те композиторы, что писали для САМОЦВЕТОВ, как бы перешли вместе с вами в ПЛАМЯ?

— Ну, они же, композиторы-то, не дураки! Они знают, кому песню отдавать! Туликов к нам шел — к тем САМОЦВЕТАМ не шел. И Марк Фрадкин с нами: мы целое отделение его песен работали. Так что они, как говориться, знали с кем работать! Их не обманешь…

— А сейчас, насколько я знаю, вы собрали коллектив, который называется ПЛАМЯ-2000. Как это произошло?

— Мы встретились на концерте: я, Алексей Кондаков и Владимир Парамонов. Нам тогда поступило предложение поехать в Америку на гастроли, и мы решили: а чем черт не шутит! Вспомнили старые песни, записали минусовки, даже отработали несколько концертов для обкатки, а в Америку нас… так и не пустили! Коротко говоря, нам пришло приглашение, официально, на бланке какого-то фонда, мы подали документы, и должны мы были собраться в 8 часов утра в консульском отделе, но как это часто бывает с музыкантами, мы подзадержались и пришли туда позже, в полдень. А пока стояли в очереди, уж и час дня пробил. В итоге всем, кто прошел до двенадцати дня, визу дали. А всем, кто пришел после двенадцати дня, визу не дали! С нами в одной группе шел человек, которому то ли 6, то ли 8 раз не давали визу, отказывая. Так вот ему визу дали, а нам всем, включая меня, который до этого уже бывал дважды в Америке, и Вовке Парамонову, который родился в Америке, в Вашингтоне, в семье советского дипломата — визы не дали! Но, коли мы собрались вместе, надо было работать. И из-за того, что нам не дали визы, мы начали работать здесь. Это случилось в 1998 году.

Первым делом мы записали много старых песен в новом варианте. Мне не стыдно ни за одну нотку! Я считаю, что это качество гораздо выше, чем было у САМОЦВЕТОВ того времени. Мы стали взрослее, мастеровитее, а жажда работать осталась. О! И как мы нарядно начали! В Колонном зале Дома Союзов запузырили! Это был сборный концерт, но в Колонном зале! Потом был концерт в зале Администрации президента России на Ильинке. Потом был Кремлевский Дворец съездов… Да, у нас пафосных концертов навалом!

***

…Дорога у нас практически одна. В этом жанре, в этой музыке, в этом направлении мы прожили практически всю свою жизнь. Часть людей уже ушло из этого мира, как Александр Лосев, часть еще трепыхается. Но вот у ВЕСЁЛЫХ РЕБЯТ Серега Рыжов умер, у ПЕСНЯРОВ уже человек шесть умерло… Если со стороны посмотреть на смертность, то работка-то в вокально-инструментальном ансамбле очень даже тяжеленькая, сердцеубийственная и нервнозатратная. Но никто из нас не хотел, не хочет, и не будет хотеть сойти с этой дороги, потому что это — дорога, которую мы выбрали раз и навсегда. Одни люди — более талантливые, другие — менее, но сойти с этой дороги не дано, наверное, никому…

P.S. Наш разговор уже закончился, как Юрий Петерсон вдруг вспомнил, что когда он уже ушел в САМОЦВЕТЫ, ансамбль ВЕСЁЛЫЕ РЕБЯТА как раз только что записал песню «Варшавский дождь». Юра рассказал, что он купил пластинку, приехал домой в Измайлово, поставил ее на проигрыватель — и чуть не заплакал, слушая: такое было все родное, до боли знакомое — и… без него.

....