Контейнер № 0

Это ещё один эксперимент с нейросетью. И здесь я удивлён, потому как появился материал с которым действительно можно работать, текст не говно, его можно прочитать и даже чего то понять, хотя он и чересчур гладкий. Думаю через пять лет у нас появятся вполне достойные авторские подделки чего угодно. Здесь нейросеть подделала меня, такое я дал задание. И да, я мог улучшить текст сделать более качественным, но тогда это уже будет моё произведение. А так мопед не мой я только разместил объяву.


Когда во дворе установили новый мусорный контейнер, жители нашего дома восприняли это событие с недоверием. Контейнер был чёрный, высотой почти в два метра, с двумя железными дверцами и большой белой надписью «ДЛЯ НЕНУЖНОГО». Ниже мелкими буквами сообщалось, что вывоз осуществляется бесплатно в рамках муниципальной программы по повышению качества городской среды.
Первой возмутилась гражданка Бурмистрова из второго подъезда, женщина заслуженная, скандальная и в некотором роде легендарная. Она пережила трёх мужей, двух председателей жилищного кооператива и капитальный ремонт, во время которого лично сломала нос прорабу.
— Это что же получается, граждане? — возмущалась она. — Мы теперь за свои налоги будем мусор сортировать? А они на нас экономить станут? Я, может, всю жизнь работала, чтобы в старости ещё по помойкам распределять!
Впрочем, уже через два дня Бурмистрова первой воспользовалась нововведением. Она выставила возле контейнера старую тахту, три сломанных стула и большой портрет покойного супруга, который сорок лет висел у неё над телевизором.
Ночью всё это исчезло.
Утром Бурмистрова осталась довольна настолько, что даже перестала ругаться с дворником. Правда, к вечеру выяснилось, что исчезли не только вещи, но и фотографии мужа из семейных альбомов. На их месте остались пустые прямоугольники, словно гражданин Бурмистров никогда в жизни не фотографировался.
На собрании жильцов она заявила, что это безобразие и никакого разрешения на уничтожение фотографий она не давала.
— Так вы же мужа выбросили, — объяснил ей электрик Сафронов. — Вместе с портретом.
— Я портрет выбросила, а не мужа!
— А откуда они знают?
Возразить на это Бурмистрова не сумела.
Я в этой истории поначалу не участвовал. Меня зовут Николай Егорович, мне пятьдесят два года, и последние двадцать семь из них я работаю водителем мусоровоза. За это время насмотрелся всякого. Однажды мы нашли в контейнере исправный холодильник с надписью «Не включать. Там живёт Валера». В другой раз обнаружили чемодан с человеческими зубами и запиской «Спасибо за лечение». Так что удивить меня новой системой утилизации было непросто.
Но вскоре начальник участка вызвал меня к себе.
— Есть работёнка, Николай Егорыч. Ночная. Доплата двойная. Нужно новый контейнер обслуживать.
— А что в нём особенного?
— Сам увидишь. Машину дадут специальную, маршрут один. Загрузился, отвёз, получил денежку. Красота.
Начальник говорил подозрительно ласково. Обычно он таким голосом сообщал, что нужно выйти в выходной или поработать без оплаты.
Я согласился.
Машину мне выдали непривычную. Чёрный грузовик без номеров, с высоким кузовом и кабиной, в которой пахло сырой землёй. Вместо привычного механизма прессования стояла большая железная коробка с круглым отверстием. Из неё доносился тихий скрежет, будто кто-то внутри медленно пережёвывал сухари.
Со мной поехал сопровождающий, представившийся Виктором Анатольевичем. Был он тощий, длиннорукий, в сером костюме и совершенно не по погоде одетых белых матерчатых перчатках.
— Значит, так, Николай Егорович. Работа простая, но имеются правила. Первое: в кузов не заглядывать. Второе: на обращения груза не отвечать. Третье: если груз называет вас по имени, немедленно включаете двигатель и едете на полигон.
— Какого ещё груза?
— Невостребованного.
Я усмехнулся.
— А если там пианино меня Николаем назовёт?
— Тогда особенно не задерживайтесь.
Посмеяться вместе со мной Виктор Анатольевич не пожелал.
Первую загрузку мы произвели возле нашего дома. Сопровождающий открыл контейнер специальным ключом, и я увидел, что внутри он значительно больше, чем снаружи. Свет фонаря терялся где-то в глубине, не достигая противоположной стены. Оттуда тянуло холодом, плесенью и ещё каким-то сладковатым запахом, который я никак не мог определить.
Виктор Анатольевич вставил в отверстие кузова толстый резиновый рукав. Контейнер вздрогнул. Что-то огромное и тяжёлое поползло по рукаву, заставляя его раздуваться, хотя никакой мебели или другого мусора я не видел.
Из кузова донёсся детский плач.
— Вы слышали?
— Не отвлекайтесь, Николай Егорович.
— Там ребёнок!
— Там отработанный материал. Не следует придавать ему человеческих качеств.
Всю дорогу до полигона я молчал. Из кузова доносились удары, шорохи и негромкие голоса. Кто-то просил открыть дверь. Кто-то ругался на жену, которая выкинула его зимние ботинки. Один мужчина долго и обстоятельно объяснял, что он заслуженный артист республики и имеет право хотя бы на отдельное место.
Потом голоса стихли, и я услышал совершенно отчётливое:
— Коля, ты чего меня не забрал?
Это был голос моего отца.
Отец умер одиннадцать лет назад. Я сам хоронил его, сам покупал гроб и договаривался с батюшкой, хотя покойный всю жизнь был убеждённым атеистом и однажды чуть не подрался с попом на похоронах соседа.
Я резко затормозил.
— Что случилось? — спросил сопровождающий.
— Отец мой там.
Виктор Анатольевич посмотрел на меня, затем открыл папку с документами.
— Фамилия?
Я назвал.
Он полистал страницы.
— Имеется. Списан одиннадцать лет назад. Невостребованные останки и личные вещи. Сегодня произведена окончательная утилизация воспоминаний.
— Каких ещё воспоминаний?
— Ваших, разумеется. Вы ведь хотели забыть тяжёлую утрату?
Я вспомнил, как после похорон напился и говорил жене, что лучше бы вообще не помнить этих мучений.
— Это же выражение такое! Люди всякое говорят!
— Вот поэтому мы и работаем круглосуточно, Николай Егорович. Человечество производит огромное количество ненужного.
Он велел продолжать движение.
Полигон располагался за городом, на территории бывшего мясокомбината. Ворота охраняли двое мужчин в резиновых фартуках. Один держал толстую папку, второй — что-то похожее на багор, только на конце вместо крюка торчала человеческая кисть с длинными ногтями.
За воротами стояли сотни чёрных контейнеров. Некоторые подрагивали, другие тихонько скреблись изнутри. Возле административного здания курили трое грузчиков, а под навесом сидела старуха в ночной рубашке и считала пальцы на руках.
Их у неё было по шесть.
Виктор Анатольевич оформил накладную, после чего грузовик подключили к огромной трубе, уходившей под землю. Кузов затрясло. Из него донёсся такой отчаянный вопль, что я невольно заткнул уши.
Там кричали десятки людей.
— Да что вы творите, сволочи?! — заорал я. — Людей перерабатываете?!
К нам подошёл начальник смены, мужчина с добродушным лицом и огромным животом.
— Не людей, гражданин водитель. Ненужное. Разницу понимаете?
— Да какая разница?!
— Принципиальная. Человек нужен — он человек. А когда не нужен, возникает вопрос целесообразности дальнейшего хранения.
Он говорил так спокойно, словно объяснял правила вывоза строительного мусора.
— Вот у вас дома кто проживает?
— Жена. Сын. Мать.
— Мать престарелая?
— Семьдесят восемь.
— Болеет, наверное?
— А вам какое дело?
Начальник смены сочувственно покачал головой.
— Тяжело. Уход, лекарства, постоянное присутствие. Наверное, иногда думаете, что хорошо бы отдохнуть?
Я промолчал.
— Все думают, — продолжил он. — Ничего постыдного. Для того и существует наша программа. Мы освобождаем общество от ненужного, а население — от лишних забот.
— Мать моя не мусор!
— Я разве утверждал обратное? Пока нужна, никто её не тронет. У нас всё добровольно.
Он протянул мне накладную и попросил расписаться.
Когда я вернулся домой, жена уже спала. На кухне горел ночник, мать сидела за столом и перебирала какие-то старые квитанции. Последние годы у неё начала портиться память, поэтому она постоянно что-нибудь перекладывала, прятала, а потом обвиняла домашних в воровстве.
— Коля, это ты? — спросила она. — А я тебе суп оставила.
— Мам, три часа ночи.
— Ну и что? Супу-то какая разница?
Я хотел сказать, что не голоден, но вспомнил голоса из кузова и сел за стол. Мать налила мне щей, поставила хлеб и долго смотрела, как я ем.
— Ты на отца похож становишься, — сказала она. — Особенно когда хмуришься.
Я хотел спросить, помнит ли она его голос, но обнаружил, что сам уже не могу вспомнить отцовского лица. Помнил похороны, гроб, кладбище, даже цену венка, а лица — нет. Словно отец всю жизнь проходил передо мной с мешком на голове.
Через неделю чёрные контейнеры установили по всему городу.
Начались странности.
В сорок третьей квартире исчезла собака, которую хозяева собирались усыпить из-за старости. В магазине напротив пропала продавщица, про которую директор накануне сказал, что она давно никому не нужна. На детской площадке исчезли старые качели, а вместе с ними фотографии детей, которые на этих качелях когда-либо катались.
Газеты писали об оптимизации городского хозяйства. Телевидение показывало счастливых пенсионеров, избавившихся от старой мебели.
А я продолжал ездить ночами.
Однажды при загрузке контейнера возле школы услышал из кузова голос мальчишки, который обещал больше никогда не получать двоек. Он плакал и просил маму забрать его домой. Потом что-то тяжёлое ударило изнутри по железной стенке, и голос прекратился.
На следующую ночь возле роддома в контейнер загружали маленькие свёртки. Их было много, и некоторые шевелились.
Я отказался ехать.
Виктор Анатольевич спокойно выслушал меня и предложил написать заявление об увольнении.
— Только учтите, Николай Егорович, что сотрудники, отказавшиеся от дальнейшего сотрудничества, переходят в категорию невостребованных специалистов. У нас строгая отчётность.
Я посмотрел на его белые перчатки. Под тканью шевелились пальцы. Слишком многочисленные, длинные, совершенно не похожие на человеческие.
Пришлось продолжить работу.
Всё закончилось в четверг.
Я вернулся после смены и обнаружил, что дома необыкновенно чисто. Жена сидела перед телевизором, сын играл на компьютере. В прихожей исчезли старые ботинки матери, её пальто и маленький табурет, на котором она обычно сидела, когда обувалась.
— А мама где? — спросил я.
Жена удивлённо посмотрела на меня.
— Какая мама?
— Моя!
— Коля, твоя мать давно умерла. Ты чего?
Я бросился на кухню. Там исчезли её чашка с отколотой ручкой, лекарства, очки и старая коробка с квитанциями. На столе лежала рекламная листовка муниципальной программы.
«Устали от ненужных забот? Доверьте их профессионалам!»
Внизу стояла подпись жены.
Я схватил её за плечи.
— Что ты сделала?!
— Да отпусти ты! — возмутилась она. — Какие-то люди приходили, спрашивали, есть ли у нас старые вещи. Я сказала, что давно пора избавиться от всякого хлама. И всё!
— А мать?!
— Какая ещё мать?!
Я ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница. Жена испугалась и убежала в спальню, а сын наконец оторвался от компьютера.
— Пап, — спросил он. — А ты бабушку ищешь?
Я бросился к нему.
— Ты помнишь?!
— Ну да. Она мне вчера пирожки оставила. Только я их не ел, они с капустой.
Он показал на шкаф. Там лежал полиэтиленовый пакет с тремя пирожками и запиской, написанной дрожащей рукой: «Ваньке, чтобы не голодал».
Я сунул пакет за пазуху и помчался к машине.
На полигоне меня встретил начальник смены.
— Поздно, Николай Егорович. Отправлена на сортировку. Завтра переработка.
— Верните её!
— На каком основании?
— Она моя мать!
Начальник смены поморщился.
— Родственные связи не являются доказательством востребованности. Нужен подтверждающий документ.
Я вспомнил сына.
— У неё внук есть! Он её помнит!
— Прекрасно. Привезите внука, пусть напишет заявление. Только поспешите, до шести утра осталось сорок минут.
Я хотел уже бежать к машине, когда из глубины цеха донёсся знакомый голос.
— Коленька! Коленька, я здесь!
Я оттолкнул начальника и бросился к распахнутым воротам.
Внутри работали огромные механизмы. По потолку тянулись трубы, из которых сочилась густая чёрная жидкость. На движущихся лентах лежали старые вещи, одежда, мебель и люди. Они были аккуратно сложены, перевязаны бечёвкой и снабжены бирками. Некоторые ещё шевелились.
Мать лежала на третьей ленте.
Я узнал её по ночной рубашке и седым волосам, собранным в пучок. Она лежала на боку, поджав колени, и пыталась дотянуться до меня рукой. Только рука была слишком длинной, тонкой и заканчивалась где-то далеко за её спиной. Изо рта торчала бумажная бирка с надписью «НЕВОСТРЕБОВАННОЕ».
Я схватил её, потянул на себя.
Бирка выскочила вместе с зубами.
Мать закричала, и я увидел, что у неё во рту шевелится что-то маленькое, похожее на человеческую кисть.
— Коля, не надо! — закричала она уже чужим голосом. — Они меня ещё не доделали!
Лента остановилась. За спиной раздались шаги.
Начальник смены стоял у ворот, держа в руках толстую папку.
— Нарушаете технологический процесс, Николай Егорович. Очень нехорошо. Сырьё нельзя забирать во время переработки.
— Это моя мать, ублюдок!
— Пока ещё ваша, — согласился он. — Только вот процедуру восстановления вы не прошли.
Он раскрыл папку.
— Скажите, мать вам нужна?
— Нужна!
— Для чего?
Я растерялся.
— Как для чего?!
— Конкретнее. У нас же не склад бесхозных родственников. Что она вам даёт? Доход? Помощь по хозяйству? Может, присматривает за детьми?
— Да не обязана она ничего давать!
Начальник смены грустно вздохнул.
— Вот видите. Сами подтверждаете отсутствие практической пользы.
Я схватил лежавший возле ленты железный лом и ударил его по голове. Череп начальника разошёлся с неприятным мокрым треском. Из трещины посыпались мелкие белые бумажки, похожие на конфетти, а следом полезли человеческие пальцы. Они цеплялись за края раны, раздвигая их, и пытались выбраться наружу.
Начальник осторожно поправил голову руками.
— А вот за порчу муниципального имущества придётся ответить.
Я схватил мать на руки. Она оказалась невероятно лёгкой, словно внутри вместо костей и органов у неё была сухая солома. Мы побежали к выходу, но там уже стоял Виктор Анатольевич с несколькими грузчиками.
— Отпустите нас!
— Не имеем права, — ответил сопровождающий. — Материал прошёл первичную обработку. Если вынести за пределы полигона, произойдёт нарушение баланса.
Мать вдруг обняла меня за шею.
— Коля, — прошептала она, — я тебе суп оставила.
Я заплакал.
Впервые за много лет.
И тут услышал её голос снова, только уже совсем близко, прямо возле уха:
— А теперь, сынок, ты мне кое-что должен.
Её пальцы впились мне в шею. Они были тонкими и холодными, но сжимались с такой силой, что я не мог вдохнуть.
— Я тебя сорок лет растила, — продолжала мать ласково. — Кормила, одевала, сопли вытирала. А ты меня за ненужную признал. Нехорошо, Коля. Очень нехорошо.
Я попытался разжать её пальцы, но они только крепче стиснули горло. Лицо матери приблизилось к моему, и я увидел внутри её рта десятки маленьких рук. Они тянулись ко мне, ощупывали губы, пытались проникнуть между зубами.
— Мама, — прохрипел я. — Прости...
— Конечно, прощу, сынок. Для того и мать. Только сначала поживёшь за меня. Узнаешь, каково это — быть ненужным.
Она поцеловала меня в лоб.
И я провалился куда-то вниз.
Очнулся я в чёрном контейнере возле собственного дома. Снаружи светало. Через щель между дверцами я видел двор, детскую площадку и подъезд, из которого вышел мой сын с пакетом мусора.
— Ваня! — закричал я. — Ванечка, открой!
Он остановился.
— Пап?
Я забарабанил по стенке.
— Сынок, помоги! Я здесь!
Мальчик подошёл ближе, но тут за его спиной появилась моя мать. Она выглядела совершенно здоровой, даже помолодевшей. На ней было новое пальто, а в руках она держала пакет с пирожками.
— Ванечка, не подходи к помойке, — сказала она. — Там всякая гадость.
— Бабуль, там папа!
— Не выдумывай. Папа на работе. Пойдём домой, я тебе завтрак приготовлю.
Она увела его за руку.
Я ещё долго кричал, пока не понял, что с каждым криком забываю какое-нибудь слово. Сначала забыл название нашей улицы, потом номер квартиры, потом имя жены. Когда солнце поднялось над крышей соседнего дома, я уже не помнил, как меня зовут.
Зато отлично помнил, как работает мусоровоз.
Через некоторое время к контейнеру подъехала чёрная машина. Из кабины вышел новый водитель, молодой парень в оранжевой жилетке. Он открыл дверцу, заглянул внутрь и присвистнул.
— Ну и вонища! Что тут у нас?
Я хотел сказать, что я человек.
Но не смог.
Вместо слов из моего рта высыпались старые квитанции, просроченные лекарства и маленькая фотография женщины, которую я почему-то очень любил, хотя совершенно не помнил, кто она такая.
Парень захлопнул дверцу и крикнул сопровождающему:
— Виктор Анатольевич! Тут что-то живое!
— Не обращай внимания, — ответил знакомый голос. — Это остаточная память. После переработки пройдёт.
Машина тронулась.
И только теперь я понял, почему все эти годы ненавидел свою работу.
Не из-за запаха.
Не из-за начальства.
Просто каждую ночь мы вывозили то, от чего люди хотели избавиться, и ни разу я не задумался, куда оно девается.
А ведь ненужное тоже иногда хочет домой.