Раньше ведьм вешали, а теперь они судят в России?

Неужели заседания Шаховского районного суда Московской области можно было проводить, прилетая ночным рейсом на метле?

В 1692 году в американском Салеме несколько девочек-подростков начали корчиться, кричать и жаловаться, что их мучают и щипают невидимые духи. Местный лекарь решил: колдовство.

Девочек спросили, кто виноват. Они назвали трёх женщин — служанку, нищую и пожилую прихожанку.

Этого оказалось достаточно.

Судьи не стали утруждать себя поиском доказательств. Доказательствами стали крики, истерики и обвинения девочек. Под давлением следствия служанка начала называть других «ведьм».

Салемская «охота на ведьм» унесла 19 жизней — людей повесили. Ещё одного человека забросали камнями. Сотни были брошены в тюрьмы.

Потом выяснилось, что с ведьмами вышла небольшая судебная накладка.

Через 5 лет судьи извинились. Через 10 лет начали отменять приговоры. Через 19 лет семьям выплатили компенсации. Последнюю осуждённую официально оправдали через 329 лет.

Медленно. Но дошло.

Прошло больше трёх столетий.

Казалось бы, теперь существуют УПК, адвокаты, экспертизы, биллинг мобильных телефонов, документы, путевые листы и прочие достижения цивилизации.

Но иногда создаётся впечатление, что для обвинительного приговора всё это совершенно необязательно.

Член Совета по правам человека при Президенте РФ Ева Меркачёва давно говорит о проблеме дел о насильственных преступлениях по семейным статьям, где человека фактически можно отправить под суд на основании одного заявления без доказательств.

Яркий пример — дело бывшего сотрудника МВД Николая Москалева.

Его обвинила бывшая сожительница, желая отомстить за разрыв отношений. Обвинительный приговор вынесла судья Шаховского районного суда Московской области Наталья Дзюбенко.

И вот здесь начинается почти салемская колдовская мистика.

Согласно приговору, Москалев совершал преступления у себя дома.

Но в те же периоды он находился в служебных командировках за тысячи километров.

Алиби подтверждали путевые листы и детализация телефонных соединений.

То есть перед судом возникла задача, доступная даже не юристу, а ученику начальной школы:

может ли один человек одновременно находиться в двух местах?

Наука и здравый смысл отвечают: нет.

А российское правосудие, судя по этому приговору, осторожно оставляет пространство для дискуссии.

Три версии судебной физики.

Попробуем разобраться.

Версия первая: судья Дзюбенко верит в колдовство.

В Средние века считалось, что ведьмы способны мгновенно преодолевать огромные расстояния и даже находиться одновременно в разных местах.

Если применить эту концепцию к делу Москалева, всё действительно сходится.

Физически он в командировке за тысячи километров.

Но некая его астральная версия в это же время совершает преступление дома.

Разве УПК это допускает?

Версия вторая:у судьи Дзюбенко своя квантовая юриспруденция.

Возможно, она ушла далеко вперёд мировой науки.

Пока физики спорят о квантовых состояниях частиц, судья Шаховского районного суда фактически решила более амбициозную задачу: поместила одного человека одновременно в командировку и на место преступления.

Нобелевский комитет, вероятно, просто ещё не ознакомился с приговором.

Версия третья: судья Дзюбенко находилась в изменённом состоянии сознания. Это медицинский факт: человек, который не видит очевидных противоречий и принимает решения, противоречащие логике, может страдать от серьёзного психического расстройства, при котором нарушается восприятие реальности. Человек верит в то, чего не может быть.

И тогда возникает вопрос: может ли судья, которая не отличает реальность от фантазии, вершить правосудие? Может ли она решать судьбы людей, если её собственное сознание не справляется с очевидными фактами?

Версия четвертая — самая прозаическая.

Объективные доказательства просто не получили той оценки, которой заслуживали.

И вот эта версия уже совсем не смешная.

Потому что если документы подтверждают нахождение человека за тысячи километров от места предполагаемого преступления, суд обязан объяснить, почему эти документы не опровергают обвинение.

Не фразой «суд относится критически».

Не ссылкой на «совокупность доказательств».

А человеческим языком:

как именно Москалев оказался одновременно там и здесь?

Если документы ложные — докажите, что они ложные.

Если настоящие — объясните обвинительный приговор.

Идеальный образец судебного абсурда

А судья Дзюбенко? Она вынесла приговор человеку, который физически не мог совершить преступление. Она признала его алиби и одновременно записала, что он был на месте преступления. Она поверила в то, что человек может разорваться пополам — то есть, по сути, в колдовство.

Так кто же настоящая ведьма?

Та, кого ложно обвинили 300 лет назад? Или та, кто, веря в колдовство, отправила невиновного в колонию?

Судья Наталья Дзюбенко умудрилась собрать в одном приговоре всё, что только можно нарушить. Это была не просто ошибка. Это апофеоз искажения правосудия. Это когда суд превращается в машину для вынесения приговоров, а не в орган поиска истины. Дзюбенко не просто нарушила закон. В деле Москалева она создала образец того, как судья не должна работать никогда.

В Салеме ведьм вешали. А теперь они судят в России.

В деле Москалева одним алиби вопросы не заканчиваются.

Есть два акта медицинского освидетельствования об избиении Москалева.

Есть вопросы к соблюдению права на защиту.

Есть очевидные противоречия между объективными данными и обвинительной версией.

Но судебная машина благополучно проехала дальше.

Получается удивительная конструкция.

Есть доказательство защиты? Не мешайте движению.

Есть документ? Положите в дело.

Есть противоречие? Запишите на соседней странице.

Есть здравый смысл?

Он участником уголовного процесса не является.

Именно поэтому дело Москалева интересно уже не только как судьба одного человека.

Оно ставит гораздо более неприятный вопрос.

Если документы, подтверждающие алиби, не способны изменить обвинительный приговор — зачем вообще человеку доказывать свою невиновность?

Зачем тогда биллинг?

Зачем путевые листы?

Зачем медицинские документы?

Зачем адвокат?

Можно значительно упростить процесс.

Есть заявление — есть приговор.

Салем, собственно, примерно так и работал.
Там судьи верили в колдовство — и отправляли людей на виселицу. Вместо судебной экспертизы были дёргающиеся девочки-подростки, показывающие пальцем на соседей. В Шаховском суде судья Дзюбенко, по сути, сделала то же самое — только с поправкой на УПК, который она, впрочем, тоже не сочла нужным соблюдать.

Хотелось бы увидеть процессуальную разницу между работой фанатичных салемских судей и судьей Натальей Дзюбенко. Но её не найти.

В 2025 году Владимир Путин говорил судьям: «Ваша задача — искать и утверждать справедливость. Без неё государство теряет устойчивость».

Очень хорошая формула для правосудия. А на деле — судья Дзюбенко штампует беззаконие. Судья не искала истину. Она искала жертву, чтобы закрыть папочку.

Справедливость приходится именно искать.

Она не лежит заранее в обвинительном заключении.

Суд существует не для того, чтобы аккуратно переписать версию обвинения на гербовую бумагу.

Он должен проверять.

Сомневаться.

Сопоставлять.

Задавать неприятные вопросы.

И главное — отвечать на них в приговоре.
Кто же в этой истории настоящая ведьма?

Салемские судьи в конце концов признали свою ошибку.

Да, но слишком поздно.

Людей уже казнили, семьи разрушили, жизни сломали.

Но даже общество того времени, погруженное во тьму религиозного фанатизма, хотя бы нашло в себе силы сказать:

мы были неправы.

Признание судебной ошибки — не слабость государства.

Наоборот.

Слабость начинается тогда, когда судебный акт становится священной табличкой только потому, что однажды кто-то поставил под ним подпись.

Судья тоже человек.

Прокурор тоже человек.

Следователь тоже человек.

Все могут ошибаться.

Но именно поэтому существуют апелляция, кассация, прокуратура и судебный надзор.

Не для того, чтобы объяснять обществу, почему уже вынесенный приговор непременно прекрасен.

А для того, чтобы исправлять ошибки.

Уважаемый Александр Владимирович Гуцан!

Вы — Генеральный прокурор РФ.

Поэтому к вам очень простой вопрос.

Не политический.

Не философский.

Даже не юридически сложный.

Где находился Николай Москалев в даты, когда ему вменяется совершение преступлений?

Возьмите путевые листы.

Возьмите детализацию телефонных соединений.

Возьмите материалы командировок.

Возьмите даты и время предполагаемых преступлений.

И положите рядом.

Если Москалев действительно мог находиться на месте преступления — покажите, какими доказательствами это подтверждается.

Если физически не мог — государство обязано исправить ошибку.

Для этого не нужна судебная реформа.

Не нужно менять Конституцию.

Не нужно создавать новую комиссию и проводить круглый стол.

Нужно просто открыть уголовное дело и посмотреть документы.

Именно так государство может доказать, что закон в России всё-таки сильнее ведомственной солидарности и нежелания признавать ошибки.

Потому что цена такой ошибки — не замечание в судебной статистике.

Это годы человеческой жизни.

Салемским судьям потребовались годы, чтобы признать очевидное.

Последнюю жертву салемской охоты официально оправдали через 329 лет.

Очень хотелось бы надеяться, что современное российское правосудие работает немного быстрее.

В XVII веке считали, что человек может летать на метле.

В XXI веке, хочется верить, достаточно путевого листа.

Иначе возникает совсем неудобный вопрос: кто в этой истории действительно верит в колдовство и полеты на метле? Ну, судья Дзюбенко уже понятно. Не зря она вынесла приговор в полночь — любимое время ведьм для шабаша на Лысой горе. А вот верят ли в колдовство прокуроры и готовы ли они бороться за соблюдение законности, преодолевая доводы судьи о колдовских раздвоениях в пространстве? Иначе они сами становятся соучастниками беззакония.
(Все приведенные факты подтверждаются материалами уголовного дела и официальными документами)
Подробнее:
**SPAM**
**SPAM**
Это сообщение отредактировал Rusvistal - 17 сен 2026 в 16:13