Право на вечность.

В самом сердце Тридевятого леса, там, где мох перешептывается с корнями вековых дубов, а туман стелется не от влаги, а от древних чар, на самой высокой ветви полузасохшей сосны жила Кукушка. У нее не было отдельного имени, все звали ее просто – Кукушка.
С виду она была самой обычной птицей. В ее глазах, серых, как порталы в другую вселенную, отражались и уходящие дни, и те, что еще не наступили. Люди, звери и сказочные существа приходили к ней за главным вопросом. А Кукушка никогда не ошибалась, сколько раз она прокукует — столько лет и осталось. Ее голос был похож на шорох песочных часов, в которых сыплется песок человеческой судьбы.
Однажды ранним утром, раздвигая лапы елей, к сосне подлетела Баба-Яга. От нее пахло сушеными мухоморами, болотной тиной и тяжелой вековой магией. Яга была не в духе: суставы ломило к дождю, а избушка на курьих ножках снова норовила повернуться к лесу задом.
— Ну что, пернатая, — проскрипела Яга, опираясь на метлу. — Скажи мне, сколько мне еще маяться осталось? Может, пора и на покой, али в другую сказку переселяться?
Кукушка внимательно посмотрела на хозяйку леса. Она знала, что Яга — не просто старушка, она - часть самого леса, его тень и его шепот. Птица нахохлилась и начала считать.
— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! — звучало все громче и мелодичнее. Она куковала минуту, вторую, десятую. Звук переливался эхом меж деревьев. Баба-Яга с каждым «ку-ку» распрямлялась. Морщины на ее лице разглаживались, а в глазах загорался злой, но довольный огонек.
— Стоп, хватит, пернатая, порадовала! — рассмеялась Яга, хлопая в ладоши. — Вижу, не скоро я тебе надоем! Ну, раз лес меня так любит, пойду, новых гостей к себе в печь жаркую заманивать! И, бросив Кукушке горсть волшебных лесных ягод, Яга улетела, чувствуя себя почти бессмертной.
Не успели ягоды скатиться с ветки, как снизу послышалось веселое пение:
— Я по коробу скребен, по сусеку метен... — На поляну выкатился румяный, упитанный Колобок. Он гордо выпятил свою мучную грудь, ведь он уже ушел от зайца, волка и медведя.
— Эй, птица! — крикнул Колобок. — Я вот какой смелый-умелый, меня никто поймать не может! Скажи-ка, сколько мне еще лет по белу свету катиться да песни распевать?
Кукушка исподлобья взглянула на Колобка. В ее глазах не было ни капли тепла, только холодная ясность. Она знала, что впереди у выпечки не предвидится и одного прожитого года, у нее есть лишь путь.
— Ку... — начала было она, но осеклась. — Твоя мера не в годах, румяный бок. Твоя мера — в шагах. Тебе осталось дожить до заката сегодняшнего солнца. А всего-то и осталось тебе: три прыжка до поляны, один — до куста, да один миг в рыжей пасти. Иди, тебя Лиса уже ждет, она хитрее всех, кто тебя до этого встречал.
Колобок фыркнул, отмахнулся от ее слов: — Эка невидаль! Лиса! Я и не от таких уходил! И покатился дальше, напевая свою песню, которую ему предстояло спеть в последний раз.
К обеду валежник на поляне заскрипел под тяжелыми сапогами. По тропинке шли Иван-Царевич и Василиса Премудрая. Иван держал руку на рукояти меча, а Василиса несла в руках шкатулку с хитрыми замками. Они были молоды, красивы. Кукушка понимала, что перед ней молодожены и искорки умиления сверкали в ее глазах.
— Мудрая птица, — поклонился Иван-Царевич. — Мы хотим править долго и счастливо. Скажи, сколько лет нам отмерено прожить вместе, в любви и согласии? Кукушка посмотрела на них. Она видела нити их судеб, крепкие, но требующие ухода.
— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку... — ровно, спокойно отсчитала она пятьдесят три раза. А затем, нарушая свое птичье правило, тихо добавила человеческим, шуршащим голосом:
— И жили они долго и счастливо и умерли в один день. Счастье ваше не в моих песнях, а в ваших руках. Берегите друг друга.
Василиса улыбнулась, а Иван положил на кору сосны тяжелый золотой перстень в знак благодарности. Они ушли, крепко держась за руки, зная, что их судьба теперь в их власти.
Лес снова затих. Но вскоре деревья начали качаться как во время бури. Трава покрылась инеем, птицы в ужасе замолкли, а из чащи, ломая сухие ветки, вышел сам Кощей Бессмертный. Он был страшен: костяные пальцы сжимали железный посох, из глазниц сочился холодный зеленый свет, а за спиной шуршал невидимый шлейф из похищенных душ.
Кощей слышал о дивной птице и решил подшутить над ней. Ему хотелось в полной мере ощутить свое превосходство над судьбой.
— Ну что, пернатая дурочка, — прогрохотал его голос, похожий на скрежет надгробных плит. — Слышал я про твои фокусы. Давай, считай мои годы! Кукуй мне до утра! Кукуй, пока крылья не отвалятся! Я — Кощей, хочу послушать, как ты захлебнешься в своем бессмысленном счете! Он запрокинул голову и захохотал, ожидая, что птица начнет неистово куковать, признавая его право на вечность.
Но Кукушка не издала ни звука.
Она молча посмотрела на повелителя смерти. В ее взгляде читалась не покорность, а лишь еле уловимая ирония. Она переступила с лапки на лапку, почистила клюв и вдруг заговорила. Не птичьим свистом, а старческим, хриплым шепотом, который разнесся по всему лесу:
— Я не буду куковать, старый дурак. И не потому, что ты бессмертен и я боюсь сорвать голос, потому что час назад в этом лесу был Иван-дурак.
Кощей поперхнулся своим смехом. Зеленый свет в его глазах мигнул.
— Иван? Какой Иван? Царевич?
— Царевич тоже заходил, но не о нем сейчас речь — махнула крылом Кукушка. — Деревенский дурачок. Пришел на рыбалку. Червяков не накопал, решил на озере язя удить, все бормотал себе под нос о том, что поймает рыбу своей мечты. Залез на тот самый заветный дуб, что на краю леса. Нашел в дупле зайца, в зайце утку, в утке яйцо... а дальше сам понимаешь, что в нем.
Кощей побледнел так, что его кости стали похожи на мел, голос его предательски дрогнул: — И... и что он сделал с иглой?!
— Ни за что не догадаешься, — вздохнула Кукушка. — Он сказал: «О, какая ровная, крепкая игла! Экий я счастливый! Сейчас я ее на огне накалю, согну дугой, конец острым сделаю — будет мне отличный рыболовный крючок! Пойду язя ловить». Так что, смерть твоя не в годах. Твоя смерть — в садке у Ивана-дурака, на дне озера, среди тины и карасей. И осталось тебе жить ровно до тех пор, пока Иван не закинет удочку. Ты же про хлодноломкость углеродистой стали читал? Ежели нет к Бабе-Яге сходи, если успеешь, как сейчас помню, была у нее книжица по высокотемпературной обработке металлов.
Кощей Бессмертный не издал ни звука. Его челюсть отвисла. Посох выпал из костлявых рук и со звоном упал на камни.
— И-И-И-В-А-А-А-Н!!! — раздался нечеловеческий, полный первобытного ужаса вой, от которого в лесу облетела листва. Кощей рванул с места с такой скоростью, что за ним потянулся шлейф из горящих искр. Он бежал к озеру, молясь всем темным богам, чтобы Иван-дурак оказался ленивым, чтобы удочка сломалась, чтобы что угодно, лишь бы раскаленная игла не коснулась воды.
Кукушка проводила его взглядом, уселась поудобнее на ветку, посмотрела на заходящее солнце и, довольная собой, тихо произнесла:
— Такое вот Ку-ку.