Спокойной ночи !

Смерть в дом Игнатовых пришла не внезапно, а с протяжным, мучительным скрипом, как несмазаная дверь. Дедушка Егор болел долго. Болезнь была той мерзкой, старческой немощью, которая не убивает резко, но разъедает человека по частям: сначала отнимает ноги, потом голос, потом способность узнавать лица. Он лежал в своей комнате, которая пахла мочой, камфорой и старыми обоями, где блики от ночника складывались в кривые рожи на тех же самых старых обоях.

В среду, около полудня, что внутри у дедушки захрипело особенно мерзко. Марина, старшая дочь, даже не вздрогнула — поставила чайник, набрала скорую. Как хорошо, что в такой момент её дети остались с отцом и не видели всего этого ужаса. За окном стучал мелкий, противный дождь, похожий на мутные серые чернила.

— Едут, — бросила она младшему брату Павлу, который мялся в коридоре. — Собери вещи его. Тапки сжечь надо будет.

Павел хотел возразить: какой сжечь? Человек еще дышит. Но взглянул в комнату деда и понял: дышит-то не человек.

Скорая приехала через сорок минут. За это время дедушка Егор умер. Фельдшер, красномордый дядька с усталыми глазами, послушал грудь, зачем-то пощупал шею, вздохнул:

— Готов. Отмучился.

Однако, оформлять бумаги для морга не стал. У него на руках была история болезни, которую Марина предусмотрительно положила на тумбочку в прихожей. Там были все диагнозы: хроническая сердечная болезнь, отёк легкого, полиорганная недостаточность. Смерть ожидаемая, криминала нет.

— Не будут тело забирать? — тихо спросил Павел у Марины.

— Не будут, — оборвала Марина. У неё было лицо человека, который очень куда-то спешит. Такое лицо бывает у тех, кто припозднился на поезд. — Мне тут бумаги подписать, и всё. Похороним завтра.

Павел поперхнулся воздухом:

— Какое завтра? По закону трое суток!

Марина посмотрела на него. В ее взгляде не было горя, не было страха. Была жесткая, твердая, как бетон, решимость.

— Ты хочешь, чтобы он лежал дома трое суток? В тепле? — она кивнула на тело. — Уже пошло, Паша. Я собираюсь задыхаться от вони в квартире.

Она врала. Запаха пока не было, но было что-то другое. И всё же, спорить с Мариной в минуты, когда в доме железный скрежет сменяется мертвой тишиной, было бесполезно.

Ритуальное агентство она нашла через знакомую. То была маленькая, неприметная контора на окраине, которая бралась за всё быстро и без лишних вопросов. «Всё включено: гроб, обмывание, документы, могила, экскаватор. Завтра в полдень». Павла назначили за старшего на похоронах, потому что Марина сказала: «У меня голова пухнет».

Ночью Павел не спал. Сидел на кухне, пил горький, переваренный кофе. Тело деда лежало в комнате, накрытое простыней. Марина велела не закрывать окна: «Пусть выветривается». Сквозняк ходил по дому, и простыня колыхалась: создавалось впечатление, что дедушка Егор все еще дышит, но это было игрой воздуха и сырости.

Павел несколько раз заглядывал в комнату. Лицо покойника заострилось, приобрело тот восковой, неестественный цвет, какой бывает у старых икон под толстым слоем олифы. Глаза закрыты, но веки казались влажными. Во рту виднелось что-то темное, как будто дед жевал землю перед смертью.

«Показалось», — решил Павел и ушёл на кухню.

Около трех часов ночи он услышал звук. Тонкий, на одной ноте. Это не был стон. Это был скрип — такой, какой издает мокрое дерево, когда его сгибают или когда на него давят изнутри.

Павел замер. Кофейная чашка задрожала в его руке. Скрип повторился, но теперь более низкий, как бы переходящий в глухой кашель. Из комнаты деда. Он встал, прошел коридор, миновал дверь в зал и толкнул дверь в комнату.

Тишина. Простыня на месте. Окно чуть приоткрыто, и мокрый ветер шевелит край белой ткани. В углу, на стуле, стоят дедовы тапки. Павел хотел уже уйти, когда заметил, что простыня... приподнята. Не сильно, сантиметров на пять. Будто кто-то лежит, согнув колени.

Но деда положили ровно, руки по швам. У него были окоченевшие суставы. Он не мог согнуться.

Павел медленно, очень медленно подошёл. Откинул край простыни.

Тело лежало неподвижно. Руки — вдоль туловища. Лицо — серое, но рот был открыт. Павел точно помнил, что рот закрыли — подвязали платком. И платок был завязан узлом, а теперь лежал сбоку, на подушке, аккуратно сложенный. Рот деда Егора был открыт широко, так широко, как не открывается даже у живого человека. И внутри рта — темнота. Не горло, не язык, а чёрная, плотная, не пропускающая свет пустота. Такая, в которую можно смотреть вечно, пока не потеряешь сознание.

Павел дёрнулся назад, ударился плечом о косяк и вылетел в коридор. Сердце бешено колотилось. Он слышал, как в комнате что-то глухо ухнуло — будто упал мешок. Или будто тело выдохнуло.

«Сплю, — подумал он. — Мне это снится».

Но он не спал.

Наутро все было спокойно. Гроб привезли в восемь утра — сосновый, обитый дешёвой бордовой тканью, которая пахла клеем и затхлостью. Тело переложили. Марина стояла рядом, строгая в чёрном платке, и командовала:

— Быстрее, быстрее. Могила готова уже.

— Кто копал в такую рань? — спросил Павел хрипло, вспоминая ночной ужас.

— Экскаватор, — коротко ответила Марина. — Я договорилась. Деньги вперед заплатила.

Она заплатила вперед за всё. За гроб, за венки, за поминки. Всё делалось с такой поспешной, лихорадочной тщательностью, будто дом вот-вот сгорит.

В церковь не поехали. Отпели в часовне при кладбище. Батюшка нервничал, косился на гроб, и Павел заметил, что священник трижды перекрестился широким крестом и спросил у Марины:

— А вы уверены, что... усопший... что всё законно?

— Абсолютно, — отрезала Марина.

На кладбище народу было мало, Марина настаивала, чтобы пришли только самые близкие. Родственники недоумевали, но спорить не смели. Павел нёс крышку от гроба — тяжелую, скользкую от дождя. По пути к свежей могиле ноги вязли в глине. Кладбище было старым, заброшенным, многие памятники покосились, кресты сгнили.

Гроб опускали на полотенцах. Павел глянул в яму и похолодел: вода. Серая, холодная вода стояла на дне, сантиметров десять. Гроб ударился о дно тяжело, с чвакающим звуком, и вода плеснула на борта.

— Засыпайте, — скомандовала Марина.

И тут Павел услышал. Сначала он подумал — вода булькнула. Потом — земля осыпается, но звук шёл не сверху. Он шёл из-под земли. Изнутри гроба.

Стук.

Тихий, глухой, неритмичный. Как будто кто-то маленький и очень сильный долбит изнутри по крышке. Раз. Два. Три. И этот скребущий звук ногтями по дереву.

Павел выронил горсть земли. Он посмотрел на Марину. Лицо сестры было белым, как та простыня ночью, но глаза — торжествующие. Она не боялась. Она ждала этого.

— Марина, — прошептал Павел. — Ты знала.

— Засыпайте, — повторила она громко, перекрикивая дождь. — Быстрее!

Первый ком земли ударил в крышку, и стук изнутри сделался громче, отчаяннее. Теперь уже все слышали. Тётка, которая вчера обмывала деда, перекрестилась и села прямо в грязь. Муж Марины отвернулся и нервно заморгал.

— Что вы делаете? — закричал Павел. — Он живой! Он стучит!

— Не он, — сказала Марина, и голос её был спокойным, как застывший лед. — Это не он. Ты не понимаешь, Паша. Дедушка умер в среду днем. Я видела. Я трогала пульс, но что-то пришло в его тело вчера ночью. И это что-то... оно не должно выйти. Никогда.

— Что ты натворила, Марина?

— Я спасла нас. — Она достала из кармана пальто сложенный лист бумаги. Это был не медицинский документ. Это была выписка из какого-то старого архива. Павел прочитал через плечо одно слово: «одержимость». И дату. Пятьдесят лет назад.

— Дедушка... он был болен не сердцем, — сказала Марина. — Всю жизнь он боролся с тем, что сидело в нём. А в среду... оно устало ждать. Оно убило его, чтобы само могло занять тело. Я поняла, когда он захрипел не по-человечески. Я не дала скорой везти его в морг, потому что там у него было бы время. Время проснуться.

Дождь лил как из ведра. Свежий холмик глины быстро превращался в жидкое месиво. Павел смотрел на могилу, и ему казалось, что земля чуть заметно дышит — поднимается и опускается.

— Теперь оно заперто, — сказала Марина. — Быстрые похороны, Паша. Пока тело не остыло, пока суставы не свело, надо было закопать. Крепко. Навсегда.

Она перекрестилась на могильный крест, который стоял у края могилы. Но перекрестилась как-то странно — справа налево. Как староверы. Или как те, кто знает, что Богу уже не всё равно, а дьяволу всё равно.

В ту ночь Павел не вернулся в дом Игнатовых. Он уехал на вокзал, сел на первый поезд и укатил на юг. Но через три дня позвонил дядя Саша и сказал хриплым, пьяным голосом:

— Паша, а вы там деда-то точно закопали? У нас тут весь квартал ночью слышал, как из-под земли... музыка. Не пойми какая. Скрипки вроде. И голос. Дедушкин голос. Только он не «помогите» кричал. Он песню пел. Колыбельную.

Павел сбросил звонок. И долго потом не мог спать без света. А когда ему казалось, что под полом его съемной квартиры что-то скребётся, он замирал и шептал:

— Быть может, и не успели. Закопать - закопали, но всё равно не успели.

Потому что быстрые похороны — это не про смерть. Это про страх, что мёртвое может оказаться слишком живым. И про то, что земля — плохая дверь. Она открывается изнутри. Всегда открывается.