С небес на землю

Зима в этом году, впрочем, как и в прошлом, представляла собой череду оттепелей, изредка прерываемую несколькими морозными днями.

Шорох влажного грунта бульварной дорожки под подошвами, голые ветки, распростертые над обнаженными газонами, стремительные стайки воробьев, словно заряды крупной дроби, проносятся меж кустов, пасмурно хмурится бесплодное небо.

Однако унылость погоды никак не сказывалась на моем настроении. Сознание было окутано искрящимся облаком творческого порыва. Я спешно срывал слова с подложки колыхающихся завитков ощущений и вязи образов, калейдоскопно мелькающих перед мысленным взором, и набивал ими сознание. А мимо мельком проносились лавки, стволы деревьев, фигуры прохожих.

Озабоченный судьбой обретенных сокровищ, я поспешил свернуть на Тверскую. Чтобы добраться до уютного места, где без помех смогу высыпать обрывистые кружева словесного наваждения на бумажный лист записной книжки, пока они не рассыпались по глухим закоулкам памяти и не затерялись там безвозвратно.

Миновав пластиковый остов входа в гостиницу Центральная и три арочных оконных проема, что вслед за ним, я потянул створку иной, фигурной двери. В Филлиповской кофейне-булочной было немноголюдно. Пока я выискивал взглядом самый подходящий уголок, я почувствовал, что некто на меня уставился. Повернув голову, я признал в субъекте, что таращился в мою сторону, Митьку Сухаря.

Насколько досадно было встретить в этот момент кого-либо знакомого, встретить Сухаря было досаднее вдвойне.
И дело не в том, что мы давно уже не общались, поскольку наша общая компашка распалась несколько лет тому назад. По дошедшим до меня слухам, Сухарь вот уже как года два с половиной плотно сидел на герыче.

Но делать нечего. Подходя поздороваться, я в уме перебирал варианты, как побыстрее отделаться от Митьки, заодно машинально отметив, что он занял самый, пожалуй, удачно расположенный столик.

Сухарь поднялся из-за стола и с искренней, радушной улыбкой протянул руку:
- Приве-е-ет, сколько лет сколько зим! Рад видеть! Как поживаешь? Присаживайся.

Он совершенно не выглядел человеком, ежедневно втыкающим себе в вену баян с зарядом хмурого. На лице проступал вполне здоровый румянец, и, хотя было оно худее, чем прежде, я не заметил очевидных признаков болезненного изнурения.

Скрывая неудовольствие, я приземлился напротив него. Сделав заказ, вернулся к трепу. Перекинулись на общих знакомых, и снова перепорхнули на нас самих. Я отделался насчет себя короткими малозначащими дефинициями, а вот он… он вдруг, как на зло, ударился в подробности, черт бы его побрал.

Надо сказать, что Сухарь был особым фруктом. На фоне остальных представителей нашей компашки – едва ли не аристократического происхождения. Кем был его папа, я так толком и не уяснил, а вот мама его была известной художницей, членом Союза художников. Сам Сухарь так и не смог окончательно определиться, чем он больше увлечен – живописью или музыкой, и потому, хоть и окончил Строгановку, занимался и тем, и другим. Играл в группе на басу и клавишах, попутно генерируя стопки листов графики и время от времени берясь за кисть.

Видел я его давние работы – наверное, парень не без таланта, но рисунки выполнены были в небрежной, почти неряшливой манере, и выглядели незавершенными. Я вообще его никогда не понимал – мы словно мыслили, чувствовали и в целом существовали на разных, несоприкасающихся волнах. Я едва могу припомнить, чтобы мы меж собой, вдвоем, обсуждали что-либо действительно интересное, а не просто болтали за общим столом.

И вот тут, в этот крайне неудачный момент, его вдруг прорвало.
- А вот я… ты же слышал, наверное?
- Что именно? – осторожно уклонился я от определенности.
- Ну, что со мной было пару лет. Что я сидел на игле. Слышал? Так вот – я в завязке. Уже… уже почти девять месяцев. В общем, спрыгнул.

Пожалуй, ему можно было поверить. Глаза его блестели, лицо оживилось, слова сыпались без умолку:
- Я тут еще к психологу хожу, с ребятами вот снова репетирую. Ну и пишу. Да, к психологу. И вот что я уяснил. Ну, если главное. Понимаешь, у меня с детства. Как я услышал когда-то, как друг моего отца в разговоре, обо мне говорили, заявил, что мол на не забывай, что на детях гениев природа отдыхает. С чего это сказал – не знаю, я просто проходил мимо комнаты, где они сидели, но допер, к чему, хоть и дальше уже не слышал. И меня это как-то так сильно задело, похоже. И главное, я это совсем позабыл. Только на сеансе и всплыло.

Отхлебнув из белой чашки, он продолжил:
- А тут еще сон. Мне сон с детства снится, один и тот же, время от времени. Стою я значит на краю какой-то пустой долины, ну то есть она – впереди, пред мной, а до горизонта - ни деревца, только кусты какие-то вдалеке, холмики, буераки. Все серо-коричневое, невыразительное, пыльное, сумеречное, в общем одна унылость, и небо такое же, только оттенком чуть светлее. Словно солнце уже закатилось за горизонт, последнее тусклое свечение испускает. И тоска меня при этом виде такая пробирает, хоть вой, и сердце в тревоге больно сжимается. Ну тут я всегда просыпался, ни разу не вспомню, было ли там что-то дальше. Э, ладно, не буду расписывать. В общем – как-то так вышло, что я сам упорно в эту пустошь и ломился. Вроде и пытался идти по другой дороге, но все делал так, чтоб получалось средненько и паршивенько, сам себе считай вредил. Ладно в музыке – там коллектив, если что, ребята вытягивали, не давали. Приходилось под их планку подстраиваться. С живописью то было хуже. Но вот теперь все будет не так. Врешь не возьмешь, как говорят. Хоть тресну, но добьюсь. На самом деле, уже, думаю, пошло. Да вот ты сам посмотри!

Он лихорадочно потянулся за широкоформатной твердой пластиковой папкой и спешно принялся доставать рисунки, выкладывая их перед мной:
- Вот, смотри, эти - когда ширялся. А вот эти – после. Видишь разницу, видишь?

Я пялился на них, перекидывая взгляд с тех, что в стопке справа, на те, что в стопке слева, и затруднялся подобрать хоть какие-то ободряющие слова, которые, как я чувствовал, просто обязан был произнести. К счастью, он вдруг бросил взгляд на часы, Выдохнув «твою мать, я уже опаздываю, извини», Сухарь вскочил и устремился к прилавку, доставая на ходу кошелек.

Вернувшись, он принялся запихивать рисунки обратно в папку, затем, снова извинившись, хлопнул меня по плечу, бросил на прощание «рад был встрече, увидимся, ты звони, не пропадай, обязательно звони, да, твой заказ я тоже оплатил», и выбежал из кофейни. Только он не вспомнил в спешке, что я никогда не созванивался с ним, поскольку у меня нет номера его телефона. Хотя, конечно, выяснить его через общих знакомых не представляло особого труда.

Мне стало чуточку стыдно за свои мысли – я то предполагал, что придется выкручиваться насчет денег, когда он станет просить в долг. Да и с рисунками.

Рисунки отличались от ранних, несомненно. Они обрели четкость линий и законченность. Только вот витального в них, на мой взгляд, ничего не осталось. Это были скорее мертвые схемы, геометрическая графика безжизненного. И в рисунках из правой стопки, и в тех, что из левой.

Я пересел на стул, который до того занимал Сухарь, поскольку за его спинкой простиралась стена. Доставая очередную сигарету из пачки и стряхивая пепел в уже успевшую заполниться пепельницу, сквозь колышущиеся завитки дыма я разглядывал собственные мысли, клубящиеся на фоне золотисто – коричневого интерьера кофейни и фигур людей, рассевшихся за другими столиками.

Никогда не мог понять людей, чрезмерно увлекающихся алкоголем или субстанциями. Особенно тех, кто садился на гречку.

Хотя не мудрено. Я никогда не мог напиться толком. Прежде чем уходил в говно, срабатывали какие-то предохранители в моем организме, и меня неудержимо несло блевать. Прежде, чем сознание отключалось.

С веществами было другое. Даже от обычной травы, стоило только эффекту от употребления пройти, в моей душе воцарялись на двое-трое суток тягостные сумерки, мир вдруг становился отвратительно серым и сухим, как безжизненный прах. С таким послевкусием никакая сладость не будет мила.

Похоже, сама судьба меня от этих дорожек берегла.

Мое внимание отвлек немолодой человек в не самым ловким образом сидящем костюме, поднявшийся со своего места, чтобы обратиться к барышне, сидевший за соседним столиком. Ржаного цвета – похоже, крашенный, - пучок волос, зачесанный из области макушки на манер челки и все же не слишком ловко прикрывавший очевидную залысину, кирпичный оттенок кожи, какая-то неуклюжесть в движениях соседствовали с нарочитой, деланной уверенностью жестов, мимики и фраз. Манеры и акцент уверенно выдавали в индивидууме американца. Он выглядел ходячей иллюстрацией тезису «казаться, а не быть». Если бы он понимал, как все напускное в нем легко отстает от сущности, словно негодная штукатурка, как нелепо все его потуги выглядят - стоит только ему оказаться под проницательным взглядом.

А девица? Глупый, чуть застенчивый, но одновременно и вызывающий смех. Бессмысленная улыбка на лице. В ответ на самые примитивные и банальные комплименты. Нелепая комедия, составляющая половину существа ее жизни. Наравне со столь же несуразными драмами из второй половины, не стоящими по сути ни одного чувства, которые ими вызываются, и проистекающими от невыносимой глупости ее бытия. Да разве это люди? Это какие-то дурацкие карикатуры, не способные к высоким порывам и всю жизнь ползающие среди праха обыденности.

Внезапно я ощутил, как блики на стеклах вдруг, дрогнув, текуче принялись претерпевать спонтанные метаморфозы, сохраняя при том твердую ясность стекла, одновременно буквы принялись хаотично вылупляться из вязи охватившего меня пластичного, густого и одновременно прозрачного чувства – только успевай их стряхивать на бумагу с кончика стержня ручки.

Почерк мой становился в такие моменты едва разборчивым, так, что я сам не всегда мог разобрать написанное, а строки полны обрывистых, разрозненных фраз, вместе образующих вместе кажущееся бессмысленным скопление слов. Но, как я был уверен, лишь только кажущееся, и непременно пригодное для дальнейшей работы над ними. Ибо я видел за ними то, что в них зашифровано и что открывается как в них самих, так и многоточиях и пробелах, их разделяющих.

Нет, что ни говори, а литература – самый благородный, самый глубокий вид искусства. Вначале было Слово, и лишь Слово может отразить всю палитру Смыслов. Здесь ни один другой жанр не сумеет уподобиться искусству словесности. Воспев так короткую хвалу избранному направлению человеческой деятельности, я снова окунулся в глубины, порождающие смыслы посредством литер.

Вернул меня к действительности, хотя и не полностью, лишь факт осознания того, что пачка сигарет вдруг опустела. Слова продолжали роиться в моей голове, но надо было бы пойти купить новую. С некоторым сожалением я покинул кафе.

На улице, едва затянувшись сигаретой из свежекупленной в ближайшем переходе пачки, я почувствовал, как тлеющее пламя внутри снова разрастается, словно под дуновением свежего ветерка, проносящегося вдоль улицы, и образы в голове снова начинают мельтешить, расталкивая друг друга в стремлении вырваться наружу и заполонить собой все окружающее.

Окутанный этим облаком, я едва ли не помчался вниз по улице, словно само движение раздувало паруса воображения, а где-то впереди брезжила разгадка сути самого бытия, невыразимая словами, которые способны лишь указать в ее направлении. Ущелье улицы словно раздвинулось, распахивая огромные, до того скрытые пространства. Тело же словно обрело могучую бесплотность, и вот еще один миг, и я словно взлетаю к небесам, прямо вот сейчас, сорвавшись вверх с этого самого места! И в этот же самый миг…

Нет, это случилось не в этот миг. И вообще это не было мигом. А постепенным, сперва едва осознаваемым течением секунд, когда привычная тяжесть возвращалась в тело, а ручеек сигналов органов чувств наполнял лужицу осознания.

Дома снова принялись сдвигаться, конец улицы вместо небес обратно уперся в Моховую площадь. Наконец, я остановился, ясно разглядев причину своего падения с небес на землю. На носке моей левой туфли красовался отвратительный, густой, блевотно-зеленоватый, смачный плевок. Словно знак невыносимой нелепости бытия.

Уязвленное самолюбие требовало немедленно извлечь из памяти всю цепочку происходившего в те секунды, но ускользнувшего от ока сознания. Чтобы опознать негодяя и непременно тут же его наказать. Благоразумие же осторожно намекало на тщетность этой попытки.

Самолюбие требовало: догони. Благоразумие спрашивало: кого?
Самолюбие утверждало: наверняка вот тот, что гогочет, подходя к углу следующего здания, в компании с двумя приятелями. Благоразумие вопрошало: ты уверено? Перед ними еще двое удаляющихся, а может, это кто-то из них?
Самолюбие изрекало: догонишь, и выяснишь. Благоразумие парировало: а если они станут отрицать, и посмеются, прямо в лицо, и тем еще больше развлекутся? И что, ты предлагаешь броситься на троих? Или же тот, кто это сделал, вообще не специально харкнул на туфлю, а просто не обратил внимание, куда полетел плевок, увлеченный разговором с приятелями?

И тут я осознал, что я стою с растерянным видом, разглядывая носок своей туфли, пока мысли лихорадочно скачут шариками пинг-понга в моей голове меж двух начал. А меж тем все потенциальные виновники уже удалились достаточно далеко. И идея кого-либо догонять и пытаться наказать выглядит все глупее и глупее.

Мне начало казаться, что прохожие едва сдерживаются, чтоб не начать указывать на меня пальцами и не приняться открыто потешаться надо мной.

Я сорвался с места, свернул на Художественный проезд и, остановившись за ближайшим торговым павильоном, стер плевок бумажным платком, испытывая спазмы брезгливости и отвращения.

Пытаясь выветрить миазмы изрядно подпорченного настроения, быстрым шагом устремился вниз, к Неглинке, где спустился в метро на станции Кузнецкий мост, в вагоне, устроившись в углу, выхватил книгу и принялся зачитывать текст в попытке выгнать из памяти постигшее меня расстройство.

А Митьке я так и не позвонил. Номер телефона удосужился выяснить лишь через пару месяцев. А затем принялся раз за разом откладывать звонок. Спустя полгода с момента нашей встречи выяснилось, что его уже и нет в живых. С месяца три примерно. Не дожив около года до тридцатилетия, он умер во сне. По словам общего приятеля, отказало сердце. Видимо, два года на тяжелой наркоте сказались. Уж не знаю, снилось ли ему в том момент часто приходившее к нему сновидение. Не настигла ли его окончательно серая пустошь именно там. Эта мысль слишком просто приходит на ум. Вероятно, только потому, что он ничего не рассказывал об иных своих сновидениях.


Это сообщение отредактировал Акация - 6 фев 2024 в 19:57

Текст был написал на ЯПиздатовский конкурс "Драма".
В ленту по решению жюри не вошёл.
Ссылка на конкурсную ленту:
https://www.yaplakal.com/forum3/topic2733725.html