"Это мы ишшо посмотрим, кто тут слабак..." , подумал редактор, любовно поглаживая инструменты. Авторы, создания нежные, а поучить их все равно надо. Особенно вон того, с чудесным именем Вакрук.
Матив песни Дыртаняна из извеснава фильма можна была разабрать сбальшым трудом. "Окацейа, Окацейаа, Окацейаааааа!...." - истошна фальшывя арал скачущей на взмылинам Волере фсторану канацкай границы чудам спасшейса Вакрук...
А мона по пути в аэропорт похулиганю? Тем более, что идея-то висит в воздухе:
Цитата (Акация @ 16.09.2013 - 10:01)
котиков замени на щенков - про них ничего не сказано. )))))))
По зимней деревенской дороге, мимо заснеженных колодцев и припорошенных тел захмелевших во время масленичных гуляний и заснувших у ворот собственных домов соседей, брел богатырского телосложения крестьянин. Именно брел, а не шел. С опущенной головой, с согнутой спиной, но с поступью настолько широкой, что твердостью своей она выдавала неизбывность отчаяния в его душе. Брел он, как и всегда, мятежно и степенно, но уже не столь важно, как несколько лет назад. Былую важность ему удавалось сохранять лишь в первое время после возвращения из Москвы. Однако с годами он опускался всё ниже. Не в том смысле, что стал чаще по вечерам заглядывать в кабак, а просто гнулся всей своей сущностью к земле, в которую искренне и стремился поскорее лечь. Белый снег вокруг отталкивал его своей красотой, а беспросветно серое небо сверху придавило бы своей тяжестью любую надежду, которая могла возникнуть в сердце могучего трудолюбивого крестьянина, но в нем, в его сердце уже давно не находилось места надежде, только отчаянью, вернее - отчаянной надежде отмщения. Отмщения самому себе за предательский тщедушный не Христианский поступок, совершенный им по нечеловеческому приказу самодурного московского деспота, рабом которого он был. Но теперь он не раб! Невозможно быть рабом посреди красоты, уверенности и вечности русского леса. Да, крестьянин тем временем уже миновал последнюю, самую бедняцкую избушку родной деревни и очутился в лесу, по которому и продолжал свое невеселое шествие. Теперь уже - шествие! Ибо из раза в раз, заходя в лес, он будто с громогласным призывом пытался разбудить медведя шатуна, дабы тот его задрал. Или привлечь внимание изголодавшейся стаи волков. Или попасть в плен разбойничьей шайке, что его не пощадит. Или какой иной напасти, что естественной жестокостью своей избавит его от душевных мучений.
Луна вовсе не серебрила заиндевелые кроны деревьев, и ни один сугроб не был помечен заячьими следами. Но наш крестьянин невероятной силой предчувствия человека от земли ощутил приближение чего-то неведомого. Надо признать, подобные чувства он испытывал каждый раз, как совершал свою скорбную прогулку по окружающему деревню лесу. Но до сих пор они - эти чувства - оказывались не более чем ложным предчувствием. Сегодня же...
Дойдя до той самой опушки, у которой наш крестьянин обычно молча стоял некоторое время, думая о чем-то своем, а затем, беззвучно шепча губами самую добрую Молитву из всех, что знал, отправлялся в свою крепкую, по-хозяйски ухоженную, но одинокую избу... он обомлел. В своей обычной, почти дежурной кручине, он привык грустить, уставившись на кривую двуствольную сосенку, каким-то чудом поселившуюся посреди опушки. И дерево это, как обычно, стояло и привлекало его взор. Но стволов было вовсе не два, а три. Вернее - посреди двух привычных крестьянскому взгляду стволов виделось и подтверждалось лунной тенью нечто, больше всего напоминающее бывшему москвичу фигуры львов на набережных, которые в свою очередь и создавали в Москве ощущение суррогата столицы Империи. Крестьянин застыл. В отличие от обнаруженной им фигуры! которая неожиданно ярко сверкнув своими, доселе темными глазницами, двинулась ему навстречу. Крестьянин невольно отступил на шаг, после - на два, на три, затем засеменил задом, и, наконец, пустился наутек. Признаться, крестьянин не страшился смерти. Так и не став по-московски показушно наБожным, он хранил Веру в душе. И чувствуя на себе огромный грех, готов был идти к Искуплению, не страшась наказания. Но отдаваться на сожрание чудищу, пусть даже в месте, которое он многие годы считал местом преклонения и искупления, куда его гнали из Москвы и из родной деревни, скорее из желания избавиться, чем из любви, он счел бы неправильным. И крестьянин бежал по лесу, не разбирая дороги, впервые в жизни - напуганный не надуманными байками и иерархическими условностями, а настоящим лесным чудищем, которое гонится за ним по пятам. А чудище и вправду гналось и настигало крестьянина. Тот в свою очередь бежал во всю свою богатырскую мочь, но косая сажень в плечах, как известно, позволяет достойно встречать врага лицом, а не спиной. И крестьянин, работавший в поле за четверых, шутя гнущий подковы и хлопающий приятеля по плечу в десятую силы, дабы не повредить того, убегая от чудовища, казался тому маленьким загнанным жизнью зверьком. Или маленьким, загнанным жизнью человеком, что по сути одно и то же. А потому чудовище легко настигло крестьянина. Ибо зло сильно лишь слабостью Добра. В тот день слабость Добра выразилось в откуда ни возбмись выросшей на пути бегущего крестьянина коряге. Лишь кусочка ее, торчащего из заснеженной просеки хватило, чтобы, ухватив крестьянина за валенок, распластать того посреди дороги , ведущей к мнимому спасенью. Пропахав лицом в снеге промежуток между двумя соседними березами, крестянин уперся в ствол последней. И, повинуясь лесному принципу, обернулся навстречу опасности с твердым, но не вызывающим взглядом. До конца обернуться и устремить непререкаемо уверенный взгляд навстречу опасности он не успел. Чудище придавило плечи крестьянина лапами, навалилось тушей на живот и вперилось мордой ему в лицо. Крестьянин не был настолько глуп, чбобы не понять, что он пропал. Вся его жизнь, в деревне и в столице, в мгновенье ока пронеслась в его сознании, и все воспоминания жизни в итоге закружились вокруг его самого тяжкого греха. Он как сейчас стал вспоминать, как в тот миг отворачивался от любящих глаз, смотрящих на него с преданностью и доверием. Как потуже затягивал петлю на шее невинного созданья... Диссонансом этому благостному прощанию с миром звучало рычание, доносящееся из глубин нависшей над крестьянином окровавленной чудовищной пасти. Крестьянин закрыл глаза, будь что будет. И вдруг, неожиданно для себя, улыбнулся. А что, собственно, он теряет? Он, наконец, избавится от всех тягот жизни, сможет говорить со всеми на равных, уйдя от необходимости попрошайничать его понять, ведь ТАМ нет непонимающих. А здесь - почти все такие, все - непонимающие ни слов, ни молчанья, ни мычанья, ни жестов... Будь что будет! И богатырь вместо того, чтобы попытаться скинуть с себя злобное чудище, покорно ослабил хватку и подставил под его пасть свою шею. Он приготовился вкусить остроту жестокости заслуженной им кары, почувствовать внутри своего тела не смыкание челюстей, нет, а замыкание смертельного круга... Но вместо этого крестьянин ощутил движение по своему лицу чего-то теплого и шершавого. Он открыл глаза. Чудище лизало его лицо... Страшная, окровавленная морда... и такой знакомый язык, такая родная ласка. И глаза! “Это ее глаза!”- подумал крестьянин. И он обхватил руками зверя, но не для того чтобы скинуть его и высвободиться, а чтобы прижать к себе. Существо ответило движением навстречу. Страшное, жуткое, неопрятное тело, всё в комках грязи и невесть чего еще само стало прижиматься к крестьнину. Рык чудища сменился поскуливанием. Крестьянин стал нежно гладить зверя, и его рука неожиданно нащупала клок материи. Крестьянин вытянул руку, чтобы оглядеть находку, и узнал в обрывке ткани расцветку любимой ночной рубашки своей московской боярыни. “Это точно она!”- подумал крестьянин, еще сильнее прижал к себе чудище, еще глубже запустил пальцы ей в шерсть и почти беззвучно промычал: “Муму...”
"Это мы ишшо посмотрим, кто тут слабак..." , подумал редактор, любовно поглаживая инструменты. Авторы, создания нежные, а поучить их все равно надо. Особенно вон того, с чудесным именем Вакрук.
Акация Вакрук прасил пиридадь, што он абасрался прям на месте, кагда увидил эту картинку. Он гаварит, што нидумал, што (с грузинским акцентом) "Жэнщена можит быть такой жыстокая-таки, вах!". Ну и Волера тожи обосрался, толи ат вида абасравшивася Вакрука, толи проста за кампанию...Йа низнаю, но насрали ани приизрядно! Больши ни пости такие страшные картинке!
Волера мне росказал што любил панастаящщиму адин рас в жызни. И эта была ужасная любофь патамушта Волерино серцэ было расбито. Вот как это случилось. Волера пошол ф гости в сваиму соседу Вакруку патамушта Вакрук был иму должен сотку рублей. А у Вакрука аказались госте. Многа толстых тетак, адин худой и грусный дядичка и стройноя ахуеная девачка. Аказалось, што толстыи тетки - эта сестры Вакрука Жанна, Ангилина и Мотильда, дядичка - эта муш Мотильды Стипан, а ахуеная девачка - это их дочка Зося. Вакрук знал за чем пришол Волера, и сотки у Вакрука не было, паэтаму Вакрук преглосил Волеру за стол и скозал, што Волера заибись чувак и вапще карифан па жызне. И пасадил Волеру рядам с Зосей. Сука. Патамушта еслип Волера знал што так фсе палучитца, то лучшэ п сел с Жанной. Вопщим, все кушоли и пили, была весило, а Волера фсе паглядывал на Зосю. А ана ни паглядывала и толька терлась ап Волеру каленкай так што у ниво даже припаднялся палавой хуй. А патом он взял ие за руку и павел дамой паказывать сваю калекцыю афсяных зерен, каторых у ниво было сто штук и ищо дажэ больше. Там у них и случилась страздь. Ана талкнула Волеру на кравать и начила медлина снимать с сибя тилагрейку и холат, а он тожэ начал снимать тилагрейку и треники. И тут Волеру прашип поничиский ужос: все тулавищще Зоси была исписана фсячискими тотуерофками: пять купалоф, звездачки на каленях, пагоны на пличах и натпесь "СЛОН" руке. И ищо пять точик на другой руке. Волера зоорал и пабижал жалаватца Вакруку. Какда он забижал дамой к Вакруку, то там фсе были нимнога удивлины, патамушта Волеры был бес треникаф и са стаячим палавым хуем, паэтаму тетки зоорали "Нихуя сибе!!! Идисюда!!!", Вакрук проста зоорал "Нихуя сибе!!!", а Стипан проста увел Волеру ва двор и долга бил нагой па галаве, а патом абъиснил, што у Зоси сломаная сутьба и нехуй ие трогать, патамушта дажэ учистковый ие баица трогать. Вот так Волера нищасна влюбился и большэ не влюбляитца.
Это сообщение отредактировал Yan4ello - 17 сен 2013 в 10:08
Хорор рассказ о неразделенной любви Ежа к Лошади. наводящие ужас декорации старого леса, мистический туман и маньяк Филин, преследующий Ежа в темноте.. поможет ли Медведь достичь цели Ежу? Будет ли повержен Филин своей бензопилой? Донесет ли Еж магический горшочек с вареньем? А по реке плывет Сом. Он поможет ежу в квесте. Кстати! Знаете чем питается Сом? Он то же маньяк...Без котиков никак... Как сюжет? Опять скажут плагиат...
Аднажды Волера сидел у сибя в твалете и какабычна срал. Хотя не какабычна, а жидка срал. "А гаварят, што сыр с плесенью пиздец каг вкусна и дорага!" - с горечью падумал Волера и испустил очередную вонючую струю из сваей жеппы. Вдрук на улице паслышался какойта шум-скрип-гром. Волера прильнуль к щели в двери твалета. На улице он увилил сани, запряжонные сайгаками. "Бля, сыр исчо и глюки вызывает", - подумал Волера. - "И воще, толи лыжы ни едут, толи йа...А нет, лыжы ни едут!" - абрадывался Волера, вытер жеппу и вывалился наружу. Сани стаяли возли дома Вакрука. Из саней выбирались два пиздецки падазритильных типа. "Чота у них глоза уские какие-то" - падумал Волера и падазрительна бзднул. В это время из дома вышел Вакрук и заарал на фсю улетсу: - Хуня, ебать твои старые кастыли! Какиме сутьбаме? - Сам дурак! - осклабился старый оленевод. - И олкаш к тому же - поддакнул Пупоня, вытаскивая из-под тента, каторый накрывал сани, агромную бутыль с мутнай жыдкастью. Вакрук обнял приехавших типов. А Волера сматрел на них и ахуевал: "Из Масквы ани штоли? У нас-то абнимаюца тока пидарасы, а в Маскве их хуй разбирёш"... А Вакрук уже разливал мутнае пойло па крушкам. - Эта веть старая добрая ягелевка? - спрасил Вакрук. - Ага, на гусином помете, в лучших традициях! - ответил Хуня. Тут Вакрук наконец заметил Волеру. Вернее не самаво Волеру, а ево тарчащий в щели забора глаз. Вакрук закусил выпивку вишней, а косточкой ловко запендюрил прям в тарчащий глаз Волеры. - ай бля! - завапил Волера. - Хуле арёш? - спрасил Вакрук. - Иди ужэ суда, познакомься. Эта маи самые песдатые друзья из тайги, Хуня и Пупоня. А это Волера, месный наркаман и алкаголек, гыгыгы, сасет мой! Пупоня, налей ему ягелевки, пусть ахуеет. Пупоня разлил ягелевку по крушкам, въебали. Волера ахуел от напитка и стал дышать жеппой, патамушта забыл каг дышать ротам. - Блять, Волера, дышы ужэ нармальна, ато жеппай ты очень ванюче дышыш! - сказал Вакрук и ёбнул Волеру па спине, а Хуня с Пупоней атвесили ему смачных паджеппников. Тут изпад тента выполс гусь, абвел всех взглядом, крякнул и сказал: "Наливай!". Такова Волерин моск ужэ ни выдиржал. Волера в последний рас абасрался прям в штоны, патамушта да твалета была далико, и песданулся в обмарак... Кагда Волера пришол в сибя (ну а в кого ему прихадить-та было? харашо што никто в ниво ни пришол!), на улетсэ не была ни Вакрука, ни саней, ни гаварящих гусей. "Сука Вакрук. Апять напаил дурью какой-та, - падумал Волера. - А исчо миня наркаманом называит. Привидица жи такое - гаварящий гусь!". Волера передернул плечами и пашол отстирывать абосраные партки...
А кагда Вакрук был с Волерой фсадики, ну папиздюкофке кароче, тагда случилась нипанятная хуйня, каторая и связала их, Вакрука и Волеры сутьбу ваедина. С пазваленийа афтора, йа павиствуйу: Волера как абычна посли абеда притулился пасрать на гаршке возле кактуса, кагда в камиру группу вашла васпитатильницо с каким-та припиздышем патмышкой. - Знакомьтись дети, эта Вакрук. - пизданула она брызнув слюнями изарта на срувщего Волеру. Волера утерся и запомниф этот мамент, с целью атамстить васпиталке, стал фтыкать на Вакрука. А тот нипадецки стойка и дилавито стал асваивать прастранство, в каторам иму притстаяло и дальше правадить сваю беспезды труднаю и жыстокаю децкую жисть. Фзгляды Вакрука и срущего Волеры встретились, и прадалжалась эта испытанийе довольно долга, пачти до полдника, и Волери прихадилась труднее, патамушта ищо папутна нада было срать. Из аципенения их вывел пративный голос васпиталке: - Дети, сейчас будим играть в карты слова! ИДИТИ И САДИТИСЬ ВАКРУК! Блиать, беспезды, Вакрук в децтве слышал ищо очинь ниплоха, харашо даже можна сказать слышал, но, вот саабражал сафсем хуйово. Вакрук просек, что иво зовут, но нимок атвести фзгляд ат Волеры, иба эта азначало паражение в первый день. А праибать Вакруку нихателась, как и нихателась быть лахом, как была с ним фпрошлам исправитильнам учреждении, ну тожи децкам саду, для далбайобав. - САДИМСЯ ВАКРУК! - пафтарила свой пиздешь васпиталке, на павышенных танах. Вакрук стал очинь бледный, как пабелка в новам доми, и дажи чутка насцал фштаны, но ниатвел глаз, иба Волера сдаваца нихуя нисабирался. - ВАКРУК! СТАЛА! БЛЯТЬ! САДИМСЯ! - аргазмиравала васпиталке в ужаснам припадке ярасти. Вакрук с Волерой тяшкими взглядами клали хуй на фсе призывы к парятку. Сраженийе прадалжалось... И хуйивознает, чем бы закончилась эта прафдивайа историйа, если бы нинаступил беспезды полдник - ибо чай с бубликаме Волера багатварил больши чем послиабеденное серива и дуэли наглазах. Фстаф с гаршка, Волера па абычаю паттер ачко листом кактуса и протянул мазолистую руку Вакруку. Чиму Вакрук нивазбранно был рад, иба быть апиздюлинным васпиталкай он очинь баялся, патамушта это азначало утирять аффтаритет фглазах сакамирников акружающих иво дитей. Так саидинились децкие сирца, и пашли Вакрук с Волерай каришами па жизне. А с васпиталкай яхуйзнаит чо случилась, толька гаварят, што иё санитары лавили палесу три дня. Инипаймали, паймали только заблудифшихся немцев, каторые с 43 года там хадили, заблудилесь типа. С тех пор Вакрук с Волерай были ниразлейвада. Прафда, адин раз, пассорились они сильна, но эта уже сафсем другайа историйа.
-Что за херня? - Возмущению Пупони не было предела. - Ты - извращенец! Хуня, только что выебавший привезённую недавно из Обосратушек козу, стоял, понурив голову, не зная, что сказать в своё оправдание. - Да я... Да мы... Ну, экзотика, ёптыть! - Зоофил хуев! Оленей тебе мало что ли? - Пупоня сплюнул на снег слюну, жёлтую от жевательного ягеля, махнул рукой и пошёл домой. - Постой, друг! У меня ягелевка свежая есть! Семикратной прогонки. Ядрёная! - Хуня, поковылял следом, на ходу натягивая штаны.
- Ну, ладно уж. Никому не скажу. - После третьй кружки стосорокашестиградусной ягелевки Пупоня подобрел. - Гляди какого котика вчера взял. У ног оленевода лежала ещё неразделанная тушка морского котика. Матёрого, здоровенного котищи.
Пару капель ягелевки капнули с кружки Хуни и попали прямо на морду невинно убиенного животного.
- Агггыыыыыыыыыыыы! - Нечеловеческим голосом взревел котик и воскрес. Один глаз был выбит багром Пупони, второй же выскочил от аццкого пойла, попавшего на язык чудища. - Бляяяяяяяяяяяяяяяя! - Уже совсем по людски завопили оленеводы и помчались со скоростью, приближённой к скорости света, к Шаманке Лине.
И лишь изнасилованная коза тихо плакала в яранге. Шёл третий день полнолуния.
Это сообщение отредактировал MiguelBarbuda - 17 сен 2013 в 11:52
MiguelBarbuda Миха, ты внес разнообразие в палавую йеблю оленеводов! Ато все только олени да гуси... NuclearBlasT беспесды драматичнайа исторейа встречи Волеры и Вакрука! рыдайу...
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
Тем более, что идея-то висит в воздухе:
Ато все только олени да гуси...
yaplakal.com