На первый взгляд, Рудик производил впечатление человека невменяемого. Отчасти он таковым и был, но только для посторонних. Я познакомился с ним на выставке какого-то начинающего питерского мазилы. Одна картина мне уж очень тогда понравилась. Было в ней что-то такое, какой-то глубокий смысл, какая то затаённая угроза, что ли. Как сейчас помню, стою перед полотном и разглядываю. И в этот момент подходит к картине бородатое чудило и говорит:
-Неплохо.
-Неплохо? – спрашиваю, - как по мне, так очень даже прилично. На уровне так ска…
Я не договорил, потому что подошедший оборвал меня на полуслове:
-Нахуй! Не стоит обсуждать то, что обсуждению не подлежит.
Я не стал спорить, но в тот же день, за барной стойкой я разговорился с ним на тему живописи в частности, и жизни вообще.
Он и мне показался тогда несколько не в своём уме. Да и имя у него было странное. Совсем не подходящее для его образа. Может именно имя и наложило отпечаток на его характер. Кому понравится быть Рудиком? Ладно, если бы ещё он был уроженцем Кавказа или Средней Азии. Так нет. Более славянской физиономии я, пожалуй, и не встречал. Но, по поводу имени, вообще тема отдельная. Рудик рассказал мне, что матери своей он не помнит, то ли при родах она умерла, то ли отец её забил до смерти, дело темное. Однако папаша нарёк сына своеобразным именем – Рудимент. Так ему захотелось. Сын, когда подрос, не стал оспаривать волю отца и менять имя, он просто сократил его до Рудика.
***
Рудик был человеком слова. Вернее, словосочетания «НАХУЙ!»
-Рудик, что ты живёшь как сыч? Семьёй бы обзавёлся. И зарабатываешь, вроде хорошо.
-Нахуй! – Отвечает. Не вопросительно-колеблющеес
Читать дальше...
|
yaplakal.com