Шёл снег, Крео мечтаний (Осторожно- буквы)

На этот раз, могу, наконец, с чистой совестью сказать – всё, написанное мною ниже, является враньём и не правдой выдумкой и мечтами автора, основанными на ненаучных фактах, почерпнутых из досужих рассказов в поездах, из чтения ненаучных книг, ну и есть, к сожалению чуть-чуть, из разговоров с настоящими полярниками.
Сам автор никогда не бывал в Канаде (хотя с канадцами выпил не мало), не зимовал на полярной станции, ни разу не передёргивал затвор «Пустынного Орла» на морозе, и никогда не испытывал свисток на белом медведе самолично, даже в зоопарке. Последнее, скорее всего, связанно с тем, что белые медведи из врождённой вредности ни разу не пытались автора съесть, а сам автор, побывав в детстве юннатом, природу берёг и почём зря зверушек не пугал… Ну или потому, что сам он живёт в Москве, и когда ему всё-таки случалось, выехав далеко от родных пенатов, медведя увидеть, за автором присматривали умные и строгие люди, дабы не натворил чего лишнего.



Шёл снег. Уже казалось что шёл всегда, и всегда будет идти. Сыпаться сверху, сечь сбоку в пургу, хрустеть под ногами и даже сниться во сне. Темноту полярной ночи освещали только прожекторы станции, иногда луна и очень часто – полярное сияние.

–- «Мы плывём на льдине, как на бригантине, к сказочным далёким края-я-я-я-м», – лилась песня. Непонятно, откуда на пустой льдине Умка вытащил F-1 (Лимонка импортная), выдернул чеку, подкинул на широкой лапке и, блестя пуговками глаз, ловко бросил в воду, после чего показал язык. Взрыв окатил нехолодной и почему-то немокрой водой, но сон всё равно прервался…

Началось всё с того, что он давно хотел поменять свою жизнь. И однажды такая возможность представилась – участвовать работником от России в канадской биологической полярной экспедиции. Очень захотелось. А когда узнал, что полярникам там ещё и платят очень неплохо, то сообщил жене и пошёл увольняться с загибающейся в связи с затянувшимся кризисом работы.

О заполярной жизни он знал по рассказам. Более всего, запомнился один, услышанный в поезде до Феодосии. Тогда ещё был Союз, свободный и ещё нерушимый. И вот отдав Родине свой солдатский долг, ехал в одном купе с ним парень, на море греться. По рассказам, служил тот парень, имени которого память не сохранила, на самом севере материковой части нашей бескрайней Родины. Там, где летом гоняли оленей то ли эвенки, то ли ненцы, то ли ещё какие чукчи. Так вот, по рассказу, где-то в сентябре ложится снег, и всё начинает уходить на Юг. Сначала улетают птицы, потом уходят олени, потом – люди с оленями, исчезают песцы, и самыми последними уходят белые медведи. Вступает в свои права полярная ночь. Радиосвязь почти не работает из-за полярных сияний – один треск в эфире, а ещё вскоре где-то там, под снегом и верхним слоем почвы, у самой вечной мерзлоты, лемминги перегрызают последние телефонные провода. И на широких просторах тундры остаются только снег и пограничники, да ещё какая-то сигнализация, которая иногда срабатывает, и их поднимают по тревоге и отправляют на вездеходе перепахивать снег в определённом квадрате. Но потом небо по краю горизонта начинает сереть, розоветь… И в один из дней марта, солнце высовывает над горизонтом свой огненно красный язык, чтобы подразнить несчастных пограничников, напомнив о том, что есть края где оно светит каждый день, и где тепло не только у печки в шубе. А ещё запомнилось, что когда солнце ещё только ходит с той стороны горизонта, но света уже достаточно, чтобы разглядеть окрестности, можно залезть на вышку и, посмотрев вокруг, убедиться – что нет никакого берега Северного Ледовитого океана, а есть только ровное как стол море снега. И по этому морю, не ведающему другой жизни, откуда-то с Юга туда – в океан – идут белые медведи. Куда идут, зачем? Непонятно, может, у них свой остров там. Потом приходит-таки весна, и даже пока не до конца стаял снег, тундра закипает жизнью. Вся эта жизнь отчаянно плодится-размножается и отъедается, чтобы уйти, улететь, зарыться под снег, как только придёт осень, потому что там уже весною чувствуется, как близится следующая зима.

А от настоящих полярников помнил, что белого медведя выстрелом не напугаешь, льдины, на которых Умки путешествуют с самого детства, порой не хуже трещат. Но вот свисток, да попронзительнее, их пугает. Не смотрят Умки футбола – с судейским свистком не знакомы. Поэтому свисток прикупил самый пронзительный.

Был удивлён, когда по прибытии на место, ему предложили пистолет – из пяти на выбор. Был среди этого выбора и револьвер Кольта 45-го калибра, и «Пустынный Орёл» 44-го магнум, но выбор пал на обычный «Зиг-Зауэр», единственное что было 9мм. Потом понял свою ошибку – при использовании в толстых перчатках пистолеты из рода «Извращенческих монстров» были намного удобнее. Исправился - поменял на «Пустынного орла». А потом, как-то попробовав передёрнуть на морозе затвор, на кольт. Да, дома в России приобретение короткоствола ему по нынешнем законам не очень «грозило». А здесь вон как!
Но выходить из помещения без оружия строго воспрещалось, а если со двора станции нужно выйти – бери ружьё, причём возражения не рассматриваются.

– Умка, блин (тирада вырезана цензурой) твою мать, – пытаясь проморгать остатки сна, он сел на койке.
– Йа! Йа! (Тирада, вырезанная цензурой) и Джьигьюрда, – прозвучало в ответ. И почему иностранцы, перво-наперво, из русского языка выучивают мат?
Тусклый красный свет аварийного освещения. Кругом уже больше чем два месяца непроглядная ночь, работа по сменам, поэтому в спальнях горели тусклые красные лампы – и спать не мешает, и если чего взять/найти нужно – не проблема. С соседней койки сверкнули в красном свете глаза Комрада (товарища по комнате, ну и носящего с его же лёгкой руки, соответствующее прозвище) – Жака-Ива-Кристофа Ксавье, биолога из Монреаля, весельчака, балагура и любителя выпить, что, впрочем, отражало психологический портрет среднестатистического канадца, но Ксавье особенно.
Специально не стал заселяться с русским – великолепная практика в английском, который франкоговорящий Жак-Кристоф знал в совершенстве, и, в отличие от довольно многих франкоговорящих соотечественников, «инглишем» ничуть не брезговал. Масляный блеск его глаз подсказывал – вискаря Ксавье хлебнул немало, жаждет поговорить. Однако за последний месяц, в связи с замкнутостью пространства и общества, искромётный юмор Жака заходил уже на 10-й круг, так что в беседу вступать не хотелось.
(Далее в переводе)
– Я в туалет, очень надо! – заявил он, направляясь к двери.
– Ым-м!!! Да лопнет в дороге твой мочевой пузырь! – сразу же разгадав «военную» хитрость, напутствовал Ксавье. Чисто мужской коллектив способствовал развитию беззлобного, но солёного юмора.
– Благодарю вас, сир! Да пребудет ваше благословение со мной повсюду! – прозвучало в ответ.
– Отъе… Fuck off! И да пребудет с тобою сила!
Неплохо язык подтянул, раньше и слов-то таких не знал, с биологами поведешься… Хм, пузырь мочевой…

Начальник экспедиции («директор» по-ихнему) спал. Задания раздавал зам. Огромный медведеподобный доктор наук Джон Бауэр, бородатый канадец. Над бородой, как всегда задорно, сверкали умные и весёлые глаза.
– Снимать показания с камер, пойдёт… – его указательный палец толщиной с добрую сардельку поплыл по кругу… – Я! – Палец чуть-чуть вернулся, и замер уткнувшись в грудь.
– Опять ты?
– Опять я!
– Да ну и иди, чёрт с тобой! – ухмыльнулся Бауэр своей «фирменной» улыбкой; от его доброй улыбки всегда хотелось улыбнуться в ответ.
– Дежурным по лагерю сегодня… – и палец поплыл дальше.

Комбез полярника, снегоступы, короткая «Сайга-12»… Потопали!
Кругом бескрайний снег. Вешки вдоль тропинки направления в снегах и яркая лампа на мачте над станцией, чтобы точно не заблудиться. Ноги легко и вольготно несут по знакомому пути. Тепло, всего -43 по Цельсию – можно дышать без маски, если не торопиться. Местами из земли торчат скалы, сейчас больше похожие на большие сугробы. Зачем-то потянуло обогнуть одну из них, всего метрах в 200 от станции…
– О!... Умка! Эк ты вырос-то брат!- «Умка» с расстояния в тройку метров, удивлённо глядел на неожиданно обретённого «брата». Что-то с сомнением хрюкнул, наверное, не узнал и зачем-то поднялся на задние лапы, в полный, метра четыре, рост…
– И нихрена, твою, блин… Вот б… Вымахал-то, а!»- Умка сделал первый шаг к «брату», по спине пробежали какие-то неправильные мурашки. Правая рука сняла Сайгу с предохранителя, а левая засунула в рот свисток. От такого резкого вдоха лёгкие прям обожгло холодом, чуть не закашлялся. «Тр-р-р-р-р-р-р-р-р-р», – залился свисток. Умка, огроменный самец белого медведя, согнулся пружиной и с места сиганул не меньше чем метров на 10-ть в сторону, где настороженно – теперь со всех 4-х лап – уставился на источник странного звука.
– Угу, работает, значит, метод!
Пару минут они с любопытством разглядывали друг друга. Умка опять что-то с сомнением хрюкнул, и потянулся, было, обратно к «брату». Но в этот момент внимание обоих привлекли странные звуки – с криками и гомоном из дверей станции выливался поток людей, закипал во дворе и выплёскивался через ворота. Умка ещё раз чего-то обиженно хрюкнул, повернулся и лениво потрусил куда-то вдаль, не забывая при этом поглядывать на приближающийся людской поток.

Руководитель экспедиции, Джереми Остинович Зьюбко, был человеком науки, абсолютно преданным своему делу. Он не первый год был замужем работал с русскими, и знал, что такое отчество (а, может, и от предков знал), но откликался и не без удовольствия.
Остинович, потягиваясь и зевая, вышел из своей комнаты.
– Чего тут у вас? – спросил он зама.
– Да вот, жизнь кипит!* – улыбнулся Бауэр, отрываясь от чашки с кофе.
– А! – ухмыльнулся Остинович в ответ. Вдруг откуда-то из тундры прилетела еле слышная в помещении трель свистка.
– Что за звук?.. – подумал вслух Остинович.
– Да русский наш, поди, медведей пугает! – рассмеявшись, отшутился зам про «Русский метод» (его, почему-то, прозвали просто – Русский. Ну или тот самый Мюнхаузен Русский).
– Точно!!! – Вскинулся Зьюбко, и с неожиданным для своих лет проворством метнулся одеваться.

Впереди всех, буквально летел по снегу, придерживая капюшон на седых вихрах, сам руководитель экспедиции Зьюбко, чьи украинские корни, несмотря на 4-ое поколение осёдлости в Канаде, регулярно проявлялись в виде любви к водке «З перцем» и салу. Сразу за ним, не отставая, плыл по тундре айсберг имени Джо Бауэра, а дальше по тундре – кто на лыжах, кто на снегоступах, кто просто пытаясь рассекать снег, теряя и поднимая ружья (не все были к ним привычны) – тянулась остальная толпа.

– Где он?! – крикнул Остинович ещё издалека. –А! Вон! Вижу!

Седая гордость канадской науки, известный полярник, знаменитейший канадский биолог и кандидат на Нобелевскую премию с диким кличем взвился в воздух, потрясая ружьём на манер копья. Причём сделал это так высоко, натуралистично, громко, а главное задорно, что с безнадёжным отрывом уделал любого малолетнего Чингачгука с московских окраин. Махнул рукой вслед улепётывающему медведю, и в ней волшебным образом образовалась здоровенная 5-ти метровая рулетка**, ружье на ремне перекатилось за спину, и Остинович, радостно чего-то квохча, бросился всё измерять. Бауэр от шефа не отставал, но при этом был образцом радостного спокойствия. Губы сами растягивались в улыбку: работать под таким руководством – одно удовольствие!
– Огромный какой!
– Да… Я таких и не видел!
– Повезло русскому, смотри – совсем рядом стояли! – следопытами оба оказались хоть куда.
– Ого, вот это прыжок, – они в три приёма измерили длину прыжка, а подоспевший лаборант уже записывал их измерения.

Размахивая на ходу ружьями (на всякий случай напомню – выход за территорию базы без ружья был строго запрещён), подтягивалась толпа учёных, научных и не очень научных работников станции, а также лаек (эти, правда, в нарушение правил, были без ружей).

– Великолепно! – восторгался Зьюбко. – Скажу повару… А вот и ты! Билли, а приготовь-ка сегодня чего-нибудь праздничное! Где? А, вот он! Пойдём-ка, с меня причитается!
– Приду! Только вот камеры всё-таки проверю, и сразу приду!
Он повернулся, и пошёл в другую сторону – к автоматическим видеокамерам.

Толпа медленно, активно при этом обсуждая происшествие, тянулась обратно.
На этот раз, руководители почти замыкали колонну, они азартно спорили, вычисляя вес медведя на основе измерений и глубины его следов. Масса зверя в разговоре, медленно, но уверенно переваливала за тонну. Они не прошли и полпути до ворот, когда там, сзади, опять раздалась трель свистка. Джереми Остинович, словно и не стукнуло ему два года назад шестьдесят, в прыжке развернулся на 180 градусов и, опять сопровождаемый замом, помчался в тундру. Опять вываливалась за ворота толпа, но на этот раз не все пешком, кто-то уже заводил снегоходы. Где-то в середине, регулярно падая в снег, нёсся на лыжах пьяный весельчак Ксавье. Истосковавшаяся за долгую ночь по ну хоть какому-нибудь событию, станция напоминала разворошенный муравейник. Пришёл конец «Фиолетовой тоске» (Спасибо за выражение Жаку-Кристофу Ксавье), и начиналась настоящая работа…

Ещё 2-3 недели, и солнце высунет из-за горизонта свой огненно-красный язык, чтобы дразнить полярников мыслью о лете, пройдёт пара месяцев, и начнёт таять снег. Ещё 17-ть недель до конца экспедиции этого года. А работы будет много, ещё все жилы из них повытянет, но пока об этом никто не думал, все радовались первому событию этого года!

* Кипящая жизнь на скучной и степенной зимовке - это такая смешная (по мнению некоторых полярников) шутка.
** Чем крупнее предмет, тем проще обращаться с ним в толстых варежках.

Гарри Горыныч ©

Сей рассказец в некотором роде является продолжением 2-х других моих «Опусов» – «Шёл дождь» и «Прошёл Дождь»
Это сообщение отредактировал ГарриГорыныч - 18 фев 2013 в 09:27