Альфред, Брутальная жесть. Многа букав

Альфред.




Своему рождению маленькая недоношенная особь, наречённая именем Альфред (в честь композитора Альфреда Гарриевича Шнитке) была обязана сбежавшему от алиментов и объявленному в розыск по Набережным Челнам сумасшедшему учителю пения Мазуту Загибову, уроженцу города Тетюши республики Татарстан, временно поселившемуся в бараке под снос в посёлке Южный города Москвы; и тихой, милой девушке Степаниде, работавшей, по счастливому стечению обстоятельств, мойщицей пробирок в кожно-венерологическом диспансере, который находился вблизи свалки промышленно-бытовых отходов: там собирал стеклотару наш Мазут.
Каждый рабочий день Степаниды начинался одинаково: нависая над ржавой раковиной, она бережно брала стёклышки и пробирки из поддона и, подставляя их под дымящуюся струю кипятка, решительно смывала анализ очередного сифилитика, посматривая при этом в открытое окно.
Жирные чайки летали над зловонными кучами мусора, время от времени пикируя вниз и выхватывая куски органических отходов. Бродячие собаки и крысы, поражающие своими размерами в изобилии копошились здесь, но встречались и люди, коих по внешнему виду и роду занятий уже нельзя было назвать людьми. Вот уже почти месяц за одним таким и наблюдала наша Степанида.
Работая без перчаток, Степанида не боялась подцепить какой-нибудь грибок или как минимум гонорею, хотя периодически, как любая приличная девушка, лишь только лаборант отходил куда либо, лезла к себе в трусы с проверкой. Весна брала своё. И косопузая дурнушка всё чаще и чаще думала о ебле. В такие моменты толстенные и багровые от кипятка пальцы оставались бесчувственными к боли, все мысли были сконцентрированы на другом. Хлипкий и низкорослый парень со свалки, которого вся местная босота звала Мазутом, лишил покоя и сна. Его редкая, растущая клоками бородёнка казалась ей весьма привлекательной, а перемазанная грязью морда и подгнившие редкие зубы вызывали почти материнскую жалость. Даже молва о том, что бомжи, наебнув технического спирта, всемером жёстко надругались над ним абсолютно не трогала Степаниду.
- Ну и что? Вот ведь хуйня то какая! Хуйня она и есть!– Думала про себя девка. – Ведь и я тоже недавно лямзала сопливый свисток этому прыщавому дрочиле из лаборатории, подумаешь!
Лаборант Эдуард – похотливый юноша, выгнанный из медицинского института со 2-го курса за развращение сокурсниц и склонность к наиболее отвратным вещам, устроился на работу в диспансер недавно. В первый же день он почувствовал знакомый запах из-под плотной суконной юбки Степаниды, когда уронил пинцет возле неё и нагнулся, чтобы его поднять. Повнимательней рассмотрев её снизу и оценив ситуацию, он моментально сообразил, что делать.
- Срочно ебать эту тумбу: навязчиво вертелось в извращённом мозгу Эдуарда. И, затрясшись, как старый ананист, он подошёл сзади, закрыл кран и пододвинулся вплотную, обхватив девушку за широкую рыхлую задницу. Сопротивления не последовало. Тогда Эдуард задрал девке подол и стянул ей до колен трусы, но отвратительно несвежий вид давно не стиранного нижнего белья с большим жёлтым пятном и неумолимо болтающиеся между ног диких размеров половые губы внесли глобальные изменения в его действия. Натянув жёваную тряпку обратно на задницу удивлённой дурочке, он повернул её к себе, вынул сопливый келдыш, и, опустив на коленки за плечо, приказал: - За щеку,йопть!
Находясь под фактором внезапности, Степанида не стала спорить, а напротив, поспешила приступить к выполнению весьма неожиданной, но довольно милой просьбы извращенца. Ей было абсолютно всё равно. В этой жизни, как считала девушка, самое страшное с ней уже случилось: когда-то мать и старшая сестра за две бутылки водки скинули её цыганам, а те перепродали её на раздербан какому-то докторишке. В результате она лишилась невинности, левого уха, почки, четырёх пальцев на правой ноге и пласта кожи со спины. Девочка выжила, старшие дети в интернате проявили о ней заботу, и временами ей казалось, что вся недостающая ерунда её организма даже была принципиально лишней.
Итак, твёрдое и непоколебимое решение Степаниды во что бы то ни стало завоевать расположение засранца Мазута осуществилось. Своего избранника к себе в коммуналку во избежание сплетен соседей окрылённая нежным чувством Стеша приглашать не стала, ведь за глаза её и так называли блядью и прошмандовкой. Первое свидание проходило на чердаке. А так как всё происходило сразу после зарплаты, то девушка взяла с собой авоську с тремя бутылками ароматного Солнцедара, двумя плавлеными сырками и кульком конфет.
Разомлевший от выпитого Мазут был непомерно счастлив, чем и поспешила воспользоваться Степанида. Сбив пьяненького мужичишку на пол одним мощным ударом руки сзади под коленки и пообещав придушить, если будет рыпаться, она ловко оседлала его и, не смотря на то, что была вдвое тяжелее и больше по габаритам, тот с успехом выдержал натиск.
А зимой, только они расписались, через неделю появился на свет маленький Альфред Оглы.

1.Детство.

Альфредка рос довольно чахлым и болезненным ребёнком. Небольшого роста, он и физически отставал от своих сверстников.
Однажды подвыпивший отец играючи посадил годовалого Альфреда на полку в ванной комнате почти под потолок и, забыв о нём, ушёл с соседями пить портвейн на лавочку. Ребёнок, не дождавшись бати начал вертеться и, разумеется, наебнулся с трёхметровой высоты на кафельный пол, но почему то даже не заплакал, а заполз под унитаз и уснул. Только несколько лет спустя на медкомиссии для детского сада доктора поставили свой неутешительный диагноз: средняя степень слабоумия – имбецильность. Но так как внешне он пока мало чем отличался от своих сверстников, то детский сад ему посещать разрешили.
Прошло без малого восемь лет, и Альфредка, наконец, после трёх лет учёбы в первом классе перешёл во второй. Родной отец Альфредки Мазут погорел на краже пододеяльника, сушившегося на верёвке. А так как он был лохом, каких поискать, то менты пришили ему до кучи два изнасилования с особым цинизмом и ещё пару статей. Был суд, приговор- 25 лет лишения свободы. Пиздодельная Степанида, сгоравшая от бешенства матки, поблядовала немного да и выскочила замуж во второй раз за местного прощелыгу и тунеядца Петра. Новый отец недолюбливал туповатого Стешкиного отпрыска, хотя и сам не блистал умом, окончив с большим трудом всего пять классов средней школы.
Как- то раз Пётр сидел на кухне и занимался своим любимым делом - пил крепкую самогонку под борщ с чесноком. В это время, нахватав двоек, вернулся из школы оборвыш Альфредка.
-Ну что, пиздючонок, щемишься, а ну – кась, бля, канай сюда, да побыстрее, дай дневничёк - то заценю. - Ласково попросил отчим.
- Ан хуя вам, батяня, да по всей вашей пропитой роже! – Смело вырикнул сорванец и закрылся в туалете.
После восьми мощнейших ударов ноги сломалась дверная задвижка, державшаяся на одном шурупе, и рассвирепевший Пётр с солдатским ремнём в руке ворвался в нужник.
- Это кто ж, твою мать, тебя такому научил, да что ж это за хуйня в конце концов, вот я тебе сейчас ремня то, блядь, дам. – Ругался пьяный отчим, стаскивая обосранные от испуга штаники с непослушного сорванца.
Но лишь только оголились бледные маленькие булки, как отчим сразу изменил меру наказания. Он вспомнил, как когда - то жестоко был проучен беспризорниками за крысятничество у своих в приёмнике – распределителе на Казанском вокзале…
Альфредка сначала не понял что это такое задумал отчим, когда тот засунул в него свой мозолистый указательный палец, жёлтый от табака с большим ороговевшим ногтем, и принялся там крутить им, вынимать и вставлять обратно.
Всё это продолжалось около пяти минут, после чего сидящий на крышке унитаза Пётр попросту заебался заниматься ерундой. Скинув с колен оболтуса и вытерев корявый палец о грязную майку, он поплёлся на кухню доедать прокисший борщ.
Альфред Оглы долго осмысливал происходящее, но в силу своих умственных возможностей так до конца и не понял, что же все таки с ним произошло. Однако, необычные физические ощущения врезались в память надолго, внеся некоторые коррективы в его никчёмную и бестолковую жизнь…

3. Отрочество.

Минуло четыре года. В жизни Альфредки не произошло никаких серьёзных изменений: отчим бухал и часами от не хуя делать мог валяться на диване и ананировать, любуясь на молоденьких дикторов информационных программ центрального телевидения.
а мать поднялась по служебной лестнице и работала уборщицей в том же диспансере.
В школе у Альфредки дела шли всё так же плохо: с учёбой не клеилось, мальчишки постоянно обзывали ссыклом и вафлёром, всячески издевались, а быстро взрослеющие девочки открыто ненавидели его за неопрятность, тупость и неосмысленность поступков.
Вот, например, однажды во время перемены одноклассники повесили на шею Альфреду все свои сумки с учебниками, и под угрозой получения пиздюлей после школы тот держал их десять минут но не выстоял до начала урока и, описавшись от большой нагрузки повалился на пол. А после уроков в наказание он бегал двадцать кругов вокруг школы и по завершению марафона всё равно получил по морде. Или заставили поднять руку на уроке биологии, чтобы вызвали к доске и при учительнице сожрать кусок мела и запить его из аквариума. Альку стошнило в аквариум, за что после школы он был насильно раздет своими одноклассниками, а вещи были закинуты на высоковольтку. На улице стоял месяц февраль. Домой пришлось идти голым, и все смеялись.
Однажды ему приспичило сходить по – большому. И ведь зарекался: в школе- ни-ни, но тут так припёрло, что чуть не обхезался, аж пиздец. Побоявшись идти в туалет, потому что там курили подонки, он втихаря зашёл в кабинет физики и уселся гадить за последней партой, где и был пойман с поличным. Его здорово отпинали, а так как он нашёл смелость отказаться убрать своё дерьмо, то его попросту извозили в нём с головы до ног.
Подобного рода ситуации в жизни Альфреда стали повторяться довольно часто, да и со временем шутки сверстников становились всё злее и циничнее…
Но вот наконец и в семью Загибовых пришла радость: долгожданная двушка в новом бараке на окраине посёлка. Альку сразу перевели в другую школу, но, к сожалению и это не спасло его от нападок сверстников, ведь посёлок был небольшим, и всем про всё было известно.
На второй день учёбы в новой школе Альфредку отмудохали. Теперь и здесь ему приходилось всячески хитрить и изворачиваться. Он часто симулировал разные болезни и, наверное, это было единственным тем, что он научился делать на удивление неплохо.
Минуло ещё два года, а в жизни Альфреда, увы, ничего не менялось.
И если раньше основная проблема в основном состояла в недоразвитии познавательного процесса, то сейчас ввиду постоянных стрессовых ситуаций пострадало мышление и интеллект.
Альфред был медлительным, инертным, малоинициативным юношей. К тому же он был лишён возможности принятия адекватных решений. И в обычных житейских ситуациях вёл себя просто как мудак. И если раньше одноклассники Альфреда этого не замечали, то сейчас, перейдя в восьмой класс средней школы все эти странности были на виду.
.
4. Юность.

Друзей у повзрослевшего не умом Альфреда, как и раньше, не было. Ребята, как всегда, всячески издевались над своим трусливым и туповатым одноклассником.
Cам же Альфред не осознавал своей моральной убогости и считал себя славным парнем. Ведь перейдя в восьмой класс он давно уже научился самостоятельно дрочить и даже пытался покуривать напизженные у отчима папироски.
Однажды после уроков к Альфреду подошёл его одноклассник Нёмка, который больше всех доставал его и пригласил посмотреть, как они с пацанами оборудовали комнату в подвале соседнего дома.
Там, мол, они играют в шашки и отгадывают ребусы. И Альфред согласился. Да и отказаться от предложения Наума было невозможно по причине неминуемого получения конкретных пиздюль. Внутренний голос предупреждал Альку об опасности, но ссыкливая натура: тут уж ничего не поделаешь.
В подвал спускались вместе, Нёмка шёл сзади. Вместе пролезли через пролом в стене, и в конце коридора из дверной щели показался тусклый свет.
Очко играло, дрожь в ногах становилась всё сильнее и, как оказалось, не напрасно…
Они сидели на двух старых диванах. Трое играли в карты, остальные пили портвейн.
-Ну не хуя себе шашки… вот те блядь и ребусы… ну заебись! Да я тут просто - напросто по ебалу схлопочу… и это как минимум – успел подумать напуганный до смерти Загибов.
-Ну что, щегол курносый, привел? –спросил у Наума парень с двумя перстнями, наколотыми на среднем и указательном пальцах.
-Да, Ва-Василий, вот он - Запинаясь выговорил Нёмка.
-Ну а теперь дёрнул на хрен отсюдова. – сказал Нёмке бритый наголо пацан, играющий в карты.
Нёмка молча вышел из каморки и поплёлся назад. Альфредка попытался ускользнуть вместе с ним.
-Э, слышь, а ты куда попиздил? А ну канай сюда. Как звать?
-Кого, меня?
-Кого, кого - хуя моего. Ну не меня же, бля!
-Алька…Загибов…Алька…
-Ты ещё, Алька, мал и глуп
и не видал больших залуп. –недвусмысленно в стихотворной форме попытался сострить Василий.
- Витёк, а ну налей ему губастого.
- Да ты чо, бля, а у него харя не треснет? Нам же, бля, самим мало. – сказал бритому Витёк.
- Лей, я сказал, не ссы, потом, на хуй, ещё возьмём!
Витёк нехотя наполнил гранёный стакан до краёв и поставил его на край старого полированного трюмо с треснутым зеркалом и пластмассовыми ручками. Когда-то его, видимо, за ненадобностью выкинули на помойку, а пацаны отволокли его в подвал, и здесь оно заняло своё место.
-Пей, ёпть, не кони, хуйли ты пялишься! –крикнул Альфреду Витёк. –Давай, ебашь резче, не задерживай посуду, бля!
Алька первый раз пил портвейн, да ещё в таком количестве. Дрожащей рукой он поднёс к обветренным слюнявым губам стакан, налитый до краёв; и, боясь не подать вида что ссыт, через силу опорожнил его. И не удивительно что через пять минут портвейн дал о себе знать. Алька сильно захмелел, что не осталось незамеченным среди обитателей подвала.
-Слышь, пацаны, а клиент-то, бля, созрел. –Злорадно сообщил оставшийся без догона и поэтому злой Витёк. –Ну чё, бля, разложим чушка, как решили, а, пацаны?
- Не, ребят, мне по беспределу западло, я этого оленя плющить не буду. – заочковал Мамус. Может, разведём так, ну…чтобы сам…захуевертим как нибудь? А может вообще ну его в пизду, а?
- Да не ссы ты, толстяк, ведь он же дибил: или ни хуя не поймёт, или забудет всё завтра. Да и бухой он в слюни. А мусорам не сальёт – зассыт по любому.
Да? Тогда пришлите его сюда, ёбаный компот! – расхрабрился толстый, сидящий у выхода на диване. – Ща мы его не хуй делать откупорим! Загибай да держи руки,бля.
Держать Альфреда не было необходимости, настолько он опьянел. Он даже не помнил, как его разложили на столе, как Витёк держал его за руки, а Толстый подошёл сзади, не видел своего нелепого отражения в разбитом зеркале старого трюмо. Всё только начиналось…
-Гля, Толстый, а мудак- то наш, кажись, бля, оклемался, а ну сделай ему наркоз, ебани его, на хуй, бутылкой по башке.
- Не надо, ребят, я никому не скажу, честное слово. - Промолвил очухавшийся Альфред.
- Если ты кому и пизданёшь чего, то мы тя, блядь, жопника, на пятаки покоцаем. Порвём, бля, как Тузик – грелку! – сказал Витька. Он дождался своей очереди, взял со стола жирный кусок сала, который служил закуской, и густо намазал им Альке между булок…
В подвале, не считая Альфреда, находились ещё семь пацанов. Подогретые портвейном, они не думали о последствиях. Это была не первая их оргия. Но, как правило, они приводили сюда девок.
Козлить Загибова предложил Васёк. В шестнадцать лет он уже успел отмотать два небольших срока. А освободившись, проехал всем по ушам и среди молодняка имел авторитет…
Вся эта пидерсия монотонно затянулась до позднего вечера. Да и пацанам порядком надоело насиловать дибильного подростка.
-Ну ты…это…слышь, олень…как там тебя... ладно…пиздуй домой что ли… ну, если чё, заходи на следующей неделе, а? – скаазал Альфреду Толстый.
- Хорошо, друзья, я обязательно зайду. До свидания, ребята - Промямлил туповатый недоносок.
- Да иди уже.. вот ты, бля, достал тут всех. Не могу я, на хуй, больше твою смешливую рожу здесь наблюдать!- Начал нервничать Васёк.
- Уже ухожу, а где…это самое…ну…как его…мой свитер?
- Пошёл на хуй от сюдова , долбоёб, Без свитера ты был! –Вышел из себя Васёк.
- А как же…что же…ну… где же …ну…это самое…свитер-то, а?
- Ты ещё здесь, чудовище? Ну ты совсем охренел. Я ебу, где он, свитер твой. А ну съебал от сюда,тюлень долбаный. – Кричал красный от злости Васька.
Пустая винная бутылка, запущенная пацаном с наглой толстой мордой по кличке Мамус полетела в Алькину сторону. ( Мамус получил своё прозвище за ничтожно маленький пенис и за особый интерес к детям.
И вот тут он понял, что делает что-то не так, что ему, кажется, здесь уже не совсем рады. Ещё раз попрощавшись с присутствующими Альфред поспешил к выходу…
В подвал после этого Алька наведывался неоднократно. Что толкало его на это? Страх? Тупость? А быть может желание физического общения? – этого он и сам не мог понять. Но вскоре работники ЖЕКа поставили туда железную дверь и новый замок…
В малярное ПТУ Альфреда устроил без экзаменов сосед по подъезду дядя Георгий, работавший там мастером.
-Да ты не боись, Алька –говорил дядя Георгий. – Пацаны у нас нормальные, а девки-то какие! Жопы – в-в-о-о-о! –показал дядя Жора, широко разведя руки в стороны. Да и профессия опять же. Три года – и ты мастер, а? Не хуй собачий! А потом, смотри сюда: спиздил бачок белил – себе на потолок захуячил, наебнул банку краски – соседу продал, смекаешь? И Алька повёлся…
В малярном ПТУ царил полный хаос и бардак, и Альфреду показалось, что здесь учатся исключительно охуевшие отморозки и косопузые бляди самого низкого пошиба. Пацаны со старших курсов конкретно чмырили молодых, отбирали сигареты, деньги, а чаще всего просто нещадно пиздили. Сначала Альке везло: в первый день он пораньше свинтил домой, а во второй не вышел вообще. Зато с утра третьего дня учёбы он капитально получил не за что по ебалу, а в туалете у него отобрали мелочь, новую сорочку и кеды.
Когда Алька пожаловался доброму дяде Георгию, то услышал в ответ: - Не еби мне мозги, щегол курносый. Пока тепло – в путягу ходи босым и денег с собой не бери. А зимой твои валенки ну просто на хуй никому не будут нужны.
Терпеть беспредел Альке пришлось недолго - через полтора месяца его выгнали за неуспеваемость. А так как мамаша и отчим намеренно утаили всю картину его умственных способностей от призывной комиссии, то весной его должны были забрать в армию.

5.Служба в армии.


Рядовой Загибов Альфред Оглы был призван служить в тракторные войска в Румынию.
В части проходила службу в основном молодёжь из Киргизии и Азербайджана. И уже на второй день службы Алька старательно нахуячивал гусеничные треки трактора гуталином, получив соответствующий приказ от младшего сержанта Жоробекова и стремительно приближая, таким образом, день победы над мировым капитализмом. Неделю спустя в борьбе за чистоту в казарме Альфред стирал всем носки.
Вскоре Альфред получил звание ефрейтора. И в тот же день после отбоя младший сержант Жоробеков с двумя земляками - старослужащими тоже перевёл Альфреда в ефрейторы, отпиздив его куском мыла, завёрнутым в полотенце.
Попав в госпиталь с переломами двух рёбер и многочисленными ушибами мягких тканей, Альфред с перепугу наебал санитаров. Сказал, что ему приснилась обнажённая Люда Гурченко, что ворочался во сне, и упал с кровати на пол. Отлежав два с половиной месяца, Альфред был откомандирован в ту же часть для продолжения несения службы. У ворот части Альфреда встречал довольный и счастливый, простой парень… младший сержант Жоробеков.
В отбитой башне Альфреда зрели безумные планы своего дальнейшего существования: где взять деньги, чтобы купить билет до дома, какую - нибудь гражданскую одежду, и побыстрее съебать из этой «жопы».
-А может, продаться разок «чиркашам» –думал Альфред. –Ну и сколько я выручу? Червонец? Нет, эти больше трёхи не дадут, а то и вообще хуй чего получу. Да и каких денег стоит билет? Это сколько же мне придётся щемиться кверху воронкой? Полгода? Не хуя себе уха! А что делать?
-Да, пожалуй, сегодня же и попытаюсь. Ведь как говорит наш, чтоб он, бля, подох, товарищ младший сержант Жоробеков: «попитк нэ питк»…
Попытка оказалась более чем неудачной. С трудом поняв, о чём идёт речь, один из бойцов, у которого не было лба, а волосы на голове росли от бровей, сказал: «Э, силищь чо, ти свой жёпа мине издес торговля устраиват делал? Ми тэбэ ибат и пиздыт на халяв как до дембел совсем будут, сука, пилять ебаний »
После этих слов жизнь Альфреда стала более насыщенной и разнообразной. Протянув таким вот образом ещё около двух недель, Альфред Оглы пришёл к одному истинно реальному, на его взгляд, умозаключению: надо немедленно начинать ходить под себя. Ведь ещё со школьной скамьи он научился симулировать разные заболевания, а сейчас, в создавшейся ситуации это стало, фактически, спасительной необходимостью…
Сначала над Альфредом подъёбывали и потешались. Потом стало не смешно, и по началу его просто пиздили и заставляли прекратить безобразие.
Он упорно продолжал гадить под себя. Позже появилось сильное отвращение к засранцу, и его койку перенесли в дальний угол к туалету. Открывали окна настежь, круглосуточно проветривали помещение. Это слабо помогало.
Пересыпали вонючую кровать вместе с паразитом хлоркой и негашёной известью. Обкладывали еловым лапником в качестве отдушки. Толку - хуй.
Пытались спать в противогазах, оставляя одного человека в карауле. С тех, кому посчастливилось уснуть, караульный пытался снять противогаз - чтобы резина не давила бойцу на морду. В результате ночью все спали по 20-30 минут. С противогазами не прижилось.
Тогда скинулись, кто сколько смог, и возле его койки в форточку врезали импортную вытяжку, а ефрейтора Загибова на ночь стали накрывать целлофаном.
Теперь Альфред для наибольшего эффекта стал сраться днём. Вскоре он прослыл за вонючего чертяку. Его стали сторониться. Его ненавидели.
Офицерский состав крайне редко посещал казарму с устойчивым терпким запахом, и измученные головной болью и недосыпанием бойцы втихаря на ночь стали выносить смердящую койку вместе с вонючкой Загибовым на улицу.
А вскоре отпрыск вымирающей популяции Загибовых и вовсе положил на самогигиену. Ефрейтор подвязал с мытьём и посещением нужника, и защитники отечества по три – четыре раза за ночь выламывались на улицу: одни - блевать, другие - вентилировать лёгкие.
Из тех солдат, кто оказался в казарме, больше всех пострадал привыкший к чистому горному воздуху младший сержант Жоробеков. Вследствие отравления продуктами дефекации у него, как у беременной женщины, развился сильный токсикоз. За три месяца юноша похудел с 82 до 59 кг, кожный покров побледнел, волосяной покров пигментировал от чёрного до светло- рыжего.
Когда находиться в казарме стало физически невозможно, то случилось чудо: За особые заслуги перед родиной спецприказом свыше Альфред Загибов был демобилизован ранее положенного срока.
Из Румынии ефрейтора тракторных войск Загибова поспешно вывозили на родину вместе с цирком имени Дурова в вальере для перевозки животных, в грузовом отсеке ТУ-134, вскоре приземлившегося в аэропорту «Шереметьево-2». По прибытии его уже ждала карета скорой помощи и дальнейшее прохождение срочной службы в московской психиатрической больнице имени тов. Кащенко.

6. Почти дома.


В больнице у Альфреда обнаружили гнид, и санитар обрил его наголо. Потом его посадили в грязную ванну, стоящую посередине большой кафельной комнаты с дверными проёмами с двух сторон. Мимо ходили незнакомые люди, а худощавая пожилая медсестра с редкими лошадиными зубами и татуировкой «ЗЛО» между большим и указательным пальцем дала обмылок и кусок картофельной сетки, сказав при этом: - а ну намылься и разотри; и потом поливала его кипятком из шланга.
Позже выдали пижаму: рваную и маленькую, видимо, детскую, но чистую, и в профилактических целях вымазали голову и лобок керосином. Так как Альфред не был буйным, то его сразу поселили в общую палату, где ещё находились восемь человек. Потом всех повели в столовую: на столах стояли металлические миски, в которых, слегка прикрывая дно, дымилась похлёбка на куриной коже, рядом лежали небольшие куски чёрного хлеба. После обеда все потянулись в процедурный кабинет: кто на укол, кто за таблетками. Альфреду же выписали успокаивающие внутримышечные инъекции.
В палате рядом с Альфредом лежали два имбецильных китайца, несколько шизофреников и Сергей Суренович – заколотый аминазином одноглазый калека, прощелыга и распиздяй. Чтобы дали инвалидность для получения пенсии, Суреныч отрубил себе по мизинцу на обеих ногах. Для понта стал прихрамывать. Но медкомиссия признала его частично работоспособным, и тогда он выколол себе левый глаз. Вместе чифирили. Суреныч жадно вливал в себя горячую смолистую жижу, а Альфред пожирал ещё не остывшие чайные нифиля, чем был вполне удовлетворён.
В свободное время собирали картонные коробочки из штампованных заготовок. Потом готовые коробки куда- то увозили и там фасовали в них детский пластилин. Если стараться и собирать много, то за неделю можно было заработать на пачку дешёвых папирос.
Суреныч в разговоре постоянно вспоминал автокомбинат, в котором когда - то в молодые годы работал водителем.
- Ты, Алька, пацан молодой, машину водить можешь, в тракторных войсках всё - таки службу тащил: гвардии старший сержант! Права водительские тебе военкомат дал. А сюда по случайности попал, за правду боролся. Знаю, знаю, ведь ты ж мне сам рассказывал: Генеральскую дочку обрюхатил. Любовь у вас была. Пожениться хотели. А генерал этот, пидор мокрожопый, тебя сюда упаковал. Прямо из далёкой Румынии на самолёте доставили. Вот сволочи, а?! Как будто у них там психушек своих нету. Как выпишут тебя из дурдома – иди работать водилой на мою автобазу. Там заебись. А бабу ту, ссучку генеральскую, забудь на хуй и не вспоминай больше. На машине будешь ездить и бабки получать. А главное – башку напрягать не надо. Рули себе помаленьку. А мужики там весёлые, и выпить любят.– говорил Суреныч.
Почему- то на просьбу Суреныча забыть и не вспоминать ту генеральскую ссучку, Альфреду привидился как на яву младший сержант Жоробеков: он стоял с суровой харей возле процедурного кабинета и подманивал Альфреда пальцем. Трижды перекрестившись и поплевав через плечо, Альфред вцепился левой рукой в стальной прут кровати и, испуганно озираясь по сторонам, произнёс: - Изыйди, падла! Чур меня, чур! Пшол на хуй! Э-э-э, бля…вот это да-а-а!
- Дай бог тебе здоровья, брат Суреныч, хороший ты всё- таки мужик…Через три месяца Альфреда выписали домой.


7. Дома.

В чистой выглаженной форме, с погонами ефрейтора предстал перед глазами родителей дембель Альфред Оглы. Мать прослезилась: - Да где ж ты был, сынок, хуйли так долго не писал – то, а?
- Родину защищал, мама. Всё по спецзаданиям назначали. Главным!
Молодец, Альфред. – Уронил скупую слезу на заблёванную майку отчим. –Всё- таки мужиком я тебя воспитал, хоть ты и мудак порядочный!
-Ой, а что это мы тебя в дверях – то держим – захлопотала мамаша .
– Проходи, сыночек. Пиздуй на кухню да за стол садись. Не хуй меньжеваться, чай не в гостях. Сейчас отметим твой приезд, чем бог послал.
– Петруша, голубчик, а ну налей Альфреду стаканчик самогона, скотина ты толстомордая, а я блинов напеку. Ты понял, животное, что я сказала, или тебе ещё раз повторить?
– Да слышу я, слышу; но ты –ж вчера последнюю кружку разбила, неуклюжая хуета. Иль забыла уже?
– Ну так слетай к соседям, милый, да попроси стакан на пару минут. Не сиди как хуй на именинах! Сын всё таки приехал.
Приезд Альфреда отмечали трое суток. И когда весь запас самогона был выпит и закончилось жорево, то Альфред решительно сказал: - Всё, заебло бухать. Завтра иду устраиваться на работу. Водилой хочу быть! Таксистом, бля. Вот!
В такси Альфреда сначала брать не захотели: маленького роста, трусливый и тупой до невозможности, совсем ещё щенок, он абсолютно не внушал доверия начальству тасомоторного парка. Лишь после того как Альфред сказал, что в армии возил на волге штабного генерала, его взяли на испытательный срок. Посадили на пятилетнюю Волгу ГАЗ- 2402 с пробегом за триста тысяч км. Предыдущий водитель этого автомобиля чудом остался жив: на ходу отвалился задний мост. Волга перевернулась на крышу, загорелась, в таком положении проехала метров сто и
упала в строительный котлован с водой. Машину слегка подремонтировали, а выписавшийся через год из больницы таксист сказал начальнику смены: - слыш, Соломоныч, меня эта трахома здоровья к хуям лишила. Делай чо хошь, можешь меня уволить, но я на этот чухарат больше хуй сяду…
В салоне Волги Альфреда из - за руля практически не было видно, поэтому работники ГАИ останавливали его почти на всех постах. А увидев, кто выходит из машины, иронически улыбались и с удовольствием штрафовали негодяя. На сто км пути автомобиль расходовал тридцать литров бензина марки АИ-76. Атак как бензобак при аварии был вмят почти в пол, то Альфреду приходилось делать дозаправку довольно часто. Диспетчера подгоняли ему самые плохие заказы. Если клиент, звонящий в диспетчерскую таксопарка был пьян или говорил с акцентом, то он наверняка доставался бедняге Загибову. Не было ни дня, чтоб его не кинули, не отпиздили или не объебали. В результате денег хватало лишь на еду и коммунальные выплаты, да и то не всегда. В таком ритме Альфред умудрился просуществовать почти три года. И когда стало совсем не в моготу, то Альфред принял решение: - увольняюсь! Или, блядь, подохну здесь на хуй!
А жить на что? Игра на балалайке в ансамбле не приносила вообще никакого дохода. Да тут ещё соседи с девкой хотят познакомить. Вроде ничего баба. Правда, поговаривают – блядища ещё та, будто бы её только лентяй в Южном не плющил, но я не верю. Да, с армии вроде пришёл: жениться уже надо, хуйли резину-то тянуть.
Работу нашёл сразу: автобаза, о которой когда- то рассказывал Сергей Суреныч из Кащенко.
Начальник автобазы – лысеющий тип лет сорока с толстым крючковатым носом, пухлыми губами и хитрыми бегающими глазками, побеседовав с Альфредом, сказал: - Ну что ж, такие деятели нам нужны. Главное, чтобы ты баранку мог крутить, а думать тут за тебя будут. Будешь возить то, что скажут. Туда – куда скажут. А сейчас иди в бухгалтерию, оформляйся. Я туда позвоню. С понедельника на работу выходишь. Дадим тебе ЗИЛ. Не новый, но ещё ездит. Хорошо себя покажешь– на МАЗ пересадим. Всё.
Кабина ЗИЛа показалась Альфреду очень просторной. Для начала он оттёр от помады и липких пятен торпеду и панель приборов. Вымел с пол – ведра песка испод ног и выкинул из бардачка дюжину использованных презервативов. На сломанное сиденье с впивающимися в задницу кусками металлической сетки Алька прибил лист фанеры, на него положил подушку. А запах, впитавшийся в железо, будто в машине кто- то умер и протух, Альфреда и вовсе не беспокоил. Кабина ЗИЛа преображалась на глазах. Правда, машина не была оборудована зеркалами, но Альфред считал, что для перестроения достаточно высунуть морду в окно. Прибор для определения количества топлива и спидометр, видимо, спиздили вместе с зеркалами. Машина, на удивление, завелась с пятого раза. Скорость автомобиля можно было определить лишь приблизительно: при утопленной в пол педали газа хорошо подготовленные велосипедисты без труда обгоняли кучу металлолома. Многие показывали при этом Альфреду средний палец или кулак. Двигатель дымил так, что у пешеходов в радиусе ста метров резало глаза, женщин и детей тошнило, слабые падали в обморок; а большинство мужчин и молодых людей целились в разбитое боковое окно камнями или как минимум посылали на хуй и угрожали убить. Стоило Альфреду остановиться на три минуты у гастронома, чтобы купить папирос, как к его ЗИЛу подвалила группа агрессивно настроенных пенсионеров, сидящих у подъезда на лавочках. Без лишнего базара злобные старухи стали дубасить Загибова сумками, рвать на нём одежду, плевать в лицо. Мужики же пока только матерились и стояли в стороне, не трогая водителя чадящей помойки…
- Да ну её в пизду, такую работу. – Рассуждал про себя горе- водитель, утирая рукавом разбитую морду – Вот кашёлки старые, ну твари! А ведь чуть не угробили на хуй, ведьмы ёбаные, насилу ушёл. А ЗИЛ – да и хуй бы с ним. Не машина, а гавно. Чтоб он, бля, сгорел! Надо срочно увольняться.
С работы Загибова уволили сразу, даже не спросив ключи от списанного семь лет назад на переплавку ЗИЛа. После недолгих поисков он устроился на канализационную станцию, правда в этот раз машина была поновее. К этому времени Альфред успел жениться на той самой девке, что сватали соседи, и вскоре она родила дочку.
Жизнь, вроде бы, удалась…


© ЧоСенгХи.