Хороший солдат, жевачка и общественное обвинение

В каждой воинской части СССР, я уверен, был свой Василий Григорьев. Они были, конечно, каждый с налетом индивидуальности, и одновременно, уловимо похожи.
Ни мне, ни наверное, большинству читателей почти не встречались подробные воспоминания о них. Думаю, это объясняется жалостью к своим «Василиям» тех, кто не написал.

Впрочем, возможно многие о них не писали, опасаясь недоверия читателей: были ли настолько яркие солдаты в славной и доблестной Советской Армии?
Ну а я – не жалею своего Героя (он по-своему силен, умен и отважен), и не опасаюсь никаких недоверчивых рецензий. Ведь я пишу чистую правду, понимаете?



1.Стремление и реальность

Василий добивался своего призыва в Советскую Армию много лет после своего совершеннолетия. Но ему отказывала призывная медицинская комиссия. Представьте себе его образ: среднего роста, широкоплечий, тяжелый, видно, что медвежей силы парень. Белобрысый, с круглым, почти плоским лицом, но не монгольского вида, а того, про который принято говорить: Русская Явно Хитрая Атличная РЯХА. И при этом с густым басом, который Василий не хотел и не умел сдерживать.

У всех врачей медкомиссии Василий не задерживался, хотя и носил косо сидящие очки, был слегка глуховат и часто простужен, с висящей соплёй. Те ставили свои закорючки в листе осмотра без задержек. Но вот у психиатра всегда возникала фатальная заминка.

Мы же с вами понимаем, что большинство психиатров – сами сильно не в себе. А «свой свояка – видит издалека». Поэтому, разные спецы одинаково усматривали в ряхе Василия нечто для них вначале сомнительное, потом подозрительное, а после краткой беседы – отрицательное для службы в любых войсках, даже в стройбате.

И их можно было понять. Опытный психиатр, даже заметив особо-ускользающий взгляд Васи, обычно стандартно начинал разговор с простого вопроса о дате рождения. Василий всегда реагировал красиво, разнообразно и презрительно к профессии спрашивающего и к окружающей обстановке. Ответы, в зависимости от настроения призывника, могли быть такими:
- тебя ещё на свете не было;
- родился я при Царе Горохе;
- я, Ваше благородие, Господин штабс-капитан, живу уже шестую жизнь, а вот Вы – и свою первую скоро плохо закончите.

И так далее. После этого, естественно, между Василием и психиатром начинался короткий, содержательный и скоротечный обмен мнениями, неизменно приводивший к итоговой записи в анкете: НЕ ГОДЕН.

Потом Василий целый год шатался в кулуарах военкомата, добиваясь досрочного повторного освидетельствования. Обычно у него ничего не получалось, а через год результат медкомиссии был аналогичный.

Наступил 1963 год. Василию исполнилось двадцать пять лет. Демографическая яма разверзлась перед Министерством Обороны СССР во всей своей глубине и безнадёге: ну, мало было рожденных в 1944, 1943 и в предшествующих годах. И стали подбирать всех рождённых раньше и отменять отсрочки.

Гребли под чистУю: очкариков, плохо слышащих, плоскостопых, отцов малолетних детей, единственных сыновей у матерей-одиночек--инвалидов, студентов, аспирантов, тупых и «слишком умных».

Военком Петроградского района Ленинграда к июню 1963 года окончательно обалдел от наездов Министерства Обороны. Ленинградцы, как и москвичи, обычно не рвались служить, а тут их просто почти не было. Полковник зашёл в зал медкомиссии в тот момент, когда Василию настала очередь подходить к душеведу. Единственный без белого халата среди толпящихся голых парней, военком взял с окаянного стола пачку анкет и потащил психиатра за рукав в коридор. Там он ткнул пальцем в несколько заведомо непроходных бланков, скомандовал:
- Пиши: годен – здесь, здесь, здесь.



Как вы могли догадаться, Василий жил несколько вне времени. При этом он был высочайше эрудирован (я тогда не знал книг, которых бы Василий не цитировал). Память его была феноменальна: Уставы и техническую документацию он выучивал наизусть с первого прочтения. Одновременно он испытывал почти религиозный пиетет к Армии Российской Империи. Он не признавал в обращениях к начальству «товарищей» и воинских званий Армии Советской. И влекло его к военной форме, похоже, силой неведомых ему самому предков.

Вот сценка, ещё из «карантина», когда мы все в первый раз узнали про необычность и одновременно, многогранность талантов Григорьева. Высокий, здоровенный старшина роты командует:
- Рядовой Григорьев, ко мне!

Вася подходит к нему строго по уставу, печатая шаг. Важно отметить, что он «изобрёл» особый, личный стиль приставления сапога при подходе к начальству: смесь русского щелчка бочком каблука и американского удара каблуком в бетон плаца. Подойдя, он рявкает своим оглушающим басом:
- Ваше благородие, господин фельдфебель, рядовой Григорьев по Вашему приказанию прибыл!

Непуганый старшина, обычный десантник, вошёл в очевидный ступор. Через двадцать секунд неясного шороха и хихиканья в рядах:
- За нарушение правил обращения к старшему по званию, рядовой Григорьев, объявляю Вам наряд вне очереди!
- Господин фельдфебель, так не пойдет, я ещё присягу не принял.

Гнетущая тишина.
- Рота, разойдись, пять минут оправиться. И к Васе:
- Зайди ко мне в палатку.
Через секунды из палатки раздался сдавленный рёв Васи:
- Ты чё, дурак?

Палатка повалилась, с разных концов её вывалился старшина и выбрался Вася. Оба держались за животы, причём старшина – полусогнутый, задыхаясь. Но, к его чести – продолжения этот случай не имел.



Василий вообще избегал конфликтов. За три года службы нам было известно про три его удара: последствия первого я описал, а третий видел сам, уже на третьем году службы. Переведенному к нам из Даурии сержанту что-то не понравилось в поведении Васи, и он пихнул его плечом, причём Вася почти не покачнулся. От оплеухи Васи сержант отлетел на пару метров, упал, Вася шагнул, надвинулся над ним, спросил обычным рыком:
- Хорош тебе?
Сержант закрылся ладонями, съежился, утвердительно затряс головой.

Про второй удар Васи у нас рассказывали разное, а он сам отмахивался от вопросов. Дело, вроде, было так: он дежурил в наряде по столовой (кухня для него была отдельной песней). Отпросившись на пару часов, он уже возвращался с корзинкой грибов. За этим редким для солдата лакомством не нужно было идти в настоящую самоволку, грибы в гарнизоне «Власиха» водились осенью вдоль колючей проволоки во множестве.

И наткнулся Вася на сержантский патруль. Точнее, патруль на него нарвался. Ребята спокойно, не зверствуя, возвращались с обеда вольным строем, с настроением – нахватать мелких нарушителей и попить чаю в комендатуре. Вместо чая, им пришлось нести в санчасть с сотрясением мозга своего сержанта. А Вася, после пятнадцати суток гауптвахты, решил, как он выразился, больше «братьев наших меньших никогда не бить по голове».

На наряды по кухне Василий едва ли не напрашивался сам. Там он больше всего ценил занимать место «на гавне». Так называлась функция выгребания из мисок остатков солдатской еды. Эта работа считалась самой грязно-унизительной. И никто на это место не хотел становиться.

Не так рассуждал Вася. Раз никто не хочет делать эту работу, он вытребовал себе неформальное право – закончив с «гавном» после каждого приема пищи, быть свободным, пока не вломятся следующие полторы тысячи голодных оглоедов. То есть, все продолжают мыть миски, столы, полы, а Вася отдыхает, по сезону - в холодке, или в тепле, или вообще, как вы уже прочли – шатается по гарнизону. И главное: ест всё, что похоже на еду. Его мать не могла присылать ему ни денег, ни посылок, и Вася был вечно голоден.

Поэтому, типичный эпизод: старшина на вечерней поверке объявляет состав завтрашнего наряда на кухню. Едва звучит фамилия Васи, из рядов раздается радостно-утвердительный бас:
- Гавно забито!
Если старшина не в настроении, или реплику слышит дежурный по части, Григорьеву ещё наряд добавят, за «разговоры в строю».



Давайте вернемся для лучшего понимания Васиной жизни в армии во второй месяц его службы. Присяга приближалась, а отцы-командиры не могли решить, что с ним делать. По-хорошему, Григорьева следовало отправить домой – комиссовать по медицине, или ещё как.

Вечно шатающийся по батальону в замызганой кухонной форме, он отвращал общие взоры. Упорные Васины «фельдфебель», «штабс-капитан», «поручик», «Ваше благородие» были у всех на слуху. Василия старались из строя не вызывать, офицеры избегали его приветствий, но нарыв ситуации назревал, приближая гнойные проблемы. Писаря трепанулись о готовящихся решениях.

За неделю до первых стрельб, на построении на обед, которое всегда посещал командир роты, Василий растолкал строй и бухнулся на колени перед капитаном Нестеровым. Надо было видеть ручьи полившихся слез из глаз девяностокилограммового мужика, одним ударом ранее выбившего из палатки здоровяка-старшину. И слышать его ревуще-плачущий бас:
- Ваше благородие, Ваше сиятельство (Вася все эти формулы дореволюционных обращений часто путал, иногда от волнения, иногда намеренно), ходатайствуйте Христа ради (!), пусть оставят меня в армии, я Вас не подведу. Я буду стараться, я хороший солдат. И мама за меня переживает.

Капитан Нестеров был низенький накачанный спецназовец. Гораздо позже, выделив меня, он как-то прихвастнул своими подвигами в далеких краях, за которые его вызвали в Министерство и предложили самому выбрать место продолжения службы.
- А я им такой, говорю: мне всё равно где служить Советской Родине. Лишь бы метро ходило. Они мне «Власиху» и подписали.

Капитан на стрельбах из положения стоя запулил от бедра одной очередью из тридцати патронов рожка автомата – двадцать пять в грудную мишень. Однажды, на глазах взвода, разозлившись на дневального, он выхватил из его ножен штык-нож и броском с пяти метров вогнал его почти до половины длины в филенчатую дверь.

И вот этот, не ясный тогда нам, пацанам, настоящий Солдат-Офицер от Бога, видит и слышит дикие для него бредовые излияния.
Те, кто стоял близко, в первом ряду, потом подтвердили: капитан явно растерялся, сглотнул, подошёл к Григорьеву и вполголоса сказал:
- Встань сейчас же, иди, иди, успокойся, будешь служить.



Осенью 1964 года нас бросили на разгрузку картошки в порт Химок. За стенами казармы мы почти не видели настоящей жизни в стране, и это было настоящее приключение.

Кран поднимал из трюма баржи грейфер с картошкой, которую там в него набрасывали ребята. Высыпал он её в кузов автомобиля, в котором я разравнивал клубни деревянной лопатой. Работали беспрерывно, без перерывов на обед и сон (еду нам не подвозили). Ночью в полудрёме я прислонился к углу кузова и прикрыл глаза. Услышал дикий крик Васи:
- Бойся!
На меня со скоростью поворота крана с размахом несся полный картошки тонный грейфер. Выскакивая из-под его движения, я ощутил полновесное касание по хрустнувшим рёбрам. Ещё бы полсекунды, и …

В средине ночи старшина разрешил разбрестись по порту на полчаса, за подножным кормом. Вася быстро нашел – сначала, баржу с арбузами, а потом и склад с морковкой.
Это было время анекдота:
« - Зачем в хлеб добавляют горох?
- Что бы было слышно, как мы идём к коммунизму.»

Совсем под утро к моему грузовику подошёл майор милиции, и оглядываясь, протягивая небольшую сетку-авоську, не начальственно, робко попросил:
- Ребятки, насыпьте картошечки, детям.
Я разогнул спину, поставил лопату, окаменел.
- А что, в магазинах?...
Майор махнул рукой, отвернулся с согнутыми плечами.

Вернулись мы в часть через сутки, к позднему завтраку. Нас ждали макароны по-флотски, без счёта порций. Вася съел почти полный бачок, за десятерых. Правда, и я из него брал добавку, пока не отвалился.

Через пару недель сняли Хрущева. Много позже поговаривали, что перебои с продовольствием были организованы специально, что бы подкрепить решение ЦК недовольством народа.

Часть 2 Автомобили и оружие

Когда меня назначили на втором году библиотекарем, Вася воспылал ко мне уважением, переходящим в восторженное почитание. Пока я формировал с нуля библиотеку, Вася встречал меня на проходной, помогал выгружать книги, полученные из армейских коллекторов, составлять каталог. И конечно, читал каждую свободную минутку.

Но через три месяца, во время инспекторской проверки, любопытный полковник потребовал открыть в библиотеке шкаф с книгами, и на него выкатились яблоки. Наворованные Васей в окрестных садах, они хранились за первым рядом книг.
Меня перевели обратно под землю (см. "Три подземных этажа"). Но уважение Васи никуда не делось, и мы продолжали обсуждать художественные книги и технические новинки.

Здесь нужно сказать о страсти Васи к автомобилям. Я вообще одно время подозревал, что всю эпопею с армией он замутил с одной узкой целью. Он хотел получить водительские права. Ему нужен был красный военный билет, что бы никогда не возникал вопрос о визите к психиатру при получении медицинской справки. В нашем гарнизоне были водительские курсы, и несколько ребят на третьем году их посещали. Но Вася об этом не мог и заикнуться.

Всё, к чему в первое время был допущен Василий Григорьев в нашей в/ч 34143 с точки зрения автомобилизации – это ночные дежурства по гаражу. Мгновенно выучив, как и любое печатное наставление, инструкцию по эксплуатации ГАЗ-69, ночами он успевал произвести значительную разборку и сборку отдельных узлов машины. Изучал он автомобиль урывками, с частыми перерывами на кухню. Но примерно через год он почувствовал себя уверенно и в армии, и за рулем командирского ГАЗ-69 на пятачке между стен бетонной ограды гаража. И в преддверии второй весны, Вася ощутил себя существенно выше, чем брат чёрта.

Новая смена караульных, замерзшая за пятнадцать минут пешего пути по морозу к отдаленному гаражу, всегда стремилась в тепло. В это время Вася и выгнал машину со двора. Закрыв за собой ворота, он уселся в ГАЗик основательно. Как потом нам рассказывал, он вошёл в роль минимум коллежского советника. Поехал прямо и уверенно.

В три часа ночи на чистых дорогах гарнизона было пусто. Проехав пару километров до пятачка, Вася легко развернулся и поехал обратно. Так он катался почти час, посматривая на стрелку бензометра. И даже когда его спящего в машине вытаскивали из кювета, ему во сне казалось, что он уверенно держит руль на скорости сорок километров в час.

Погнутое крыло к утру ребята выправили, подкрасили позже, но очередные десять суток на губе Васе всё же пришлось отдохнуть. Проникшись губарскими удобствами, прибавив пару килограмм веса (была традиция: на губу отгружать пищу в первую очередь, "со дна пожиже"), Вася поклялся начальнику гаража за руль не садиться. Услышав в первый раз мягкий звук отрегулированных Васей клапанов, тот окончательно допустил Васю к машинам.



Перед первыми и последними для Василия стрельбами он не спал ночь. Волновался он не один.
С одной стороны, присяга без стрельб не возможна. Да и не допущенный на линию огня – он был бы оскорблен, возможно, вплоть до дезертирства и других, огорчительных для начальства поступков*.
С другой позиции – командирами тяжело прогнозировалось поведение вооруженной автоматом неуправляемой боевой машины в лице Васи. Выход был найден с помощью коллективной солдатской смекалки.

За сутки до выезда на стрельбы по роте прошёл слух, что автоматы у нас временно забрали в караульные роты. Нам же со складов подвезли отслужившие срок, отремонтированные, чуть ли не винтовки Мосина. Потом командиры всех успокоили, что автоматы б/у всё же есть, но некоторым придется стрелять, вкладывая патроны в магазин по одному. Этими «некоторыми» оказался один Василий.

Его положили в крайнюю правую позицию, с большим пустым промежутком слева, и он не мог подробно видеть действия соседей. Над Васей для "помощи" ему (на самом деле, для страховки) поставили двух братьев-близнецов Юру и Диму. Каждый из них был ростом по 180 сантиметров, и весил по 90 килограмм. На двоих у них было девять патронов. Они вставляли их по одному в каждый из своих двух магазинов и выдавали их по очереди Васе.

Он снял наползавшую на очки пилотку. Мишень грудная №4, дистанция сто метров. Мишень ростовая №8,дистанция 200 метров. Захлопали выстрелы. Белый Васин ёжик заворочался над прикладом, прижимаясь к нему щекой. Вася долго поправлял очки и наконец, нажал спуск. После трех одиночных выстрелов по грудной мишени, по ростовой все стреляли очередями. Васина мишень упала после одиночного. Остальные патроны, под ворчание близнецов, он употребил для лишних выстрелов по грудной мишени.

Наконец, тративший время на смену магазинов и передергивание затвора, и потому позже всех, Вася, как учили, лёжа сдавленно прорычал:
- Рядовой Григорьев стрельбу закончил.
Близнецы синхронно повернулись и кивнули командиру в подтверждение того, что у Васи больше патронов нет.

Последовала команда:
- К мишеням!
Через 10 минут командиры стали рассматривать бумажные грудные мишени с концентрическими кругами и с фамилиями, которые подносил каждый стрелявший. Последним был Григорьев.

- Ну что, Григорьев, молодец, - сказал, глядя на его мишень капитан Нестеров, - и ростовую с первого сбил, и тут …тоже попал ... два … раза…, - протянул он, поднося центр мишени ближе к глазам. Посмотрел на Васю.
- Это как ты сделал? – спросил он, отдавая мишень командиру взвода. Тот тоже стал мишень разглядывать на просвет.

Оказалось, Вася при первом выстреле, не чувствуя ход крючка, легонько дернул автомат, и попал в край мишени. Остальные пули все легли кучно в десятку, так, что края отверстий почти слились.

- Ваше сиятельство, князь, я же говорил, что я хороший солдат. Я знаете сколько денег до армии в тире тратил?



Во вторую зиму нас замучили крысы. Одноэтажная щелястая казарма, с засыпными шлаком стенами, с кривыми окнами, топилась плохо, поскольку городок наш был в конце теплотрассы гарнизона. Мы старались надышать под одеяло больше тепла, укрывались в морозы ещё и бушлатами. А крысам-то было, без бушлатов – холоднее, чем нам. Проснувшись однажды ночью, мой сосед через проход, приятель Мишка, спавший на втором, более теплом ярусе, обнаружил у себя на плече пригревшуюся крысу. Что уж ему там причудилось спросонья, я так никогда и не узнал (был на смене под землей), но его увезли в Белые Столбы, откуда и комиссовали.

Старшина Юра вызвал меня и вручил под расписку два спортивных пистолета Марголина.
- Идите с Васей в тир, пристреляйтесь как следует. Медсанчасть запретила крыс травить – вонять будут под полом. Да и не жрут они приманку, в подземных сооружениях проверено.
И учтите: ранить их нельзя – уползут, умрут, опять вонять будут. Попадать нужно в голову.

Пистолеты были заслуженные, первых годов выпуска, с опорным грибком из полированного дерева ореха внизу рукоятки, с балансировочными малыми грузиками на дульной части ствола. Когда я взял один, мне показалось, что рукоятку делали по слепку моей ладони: она как вросла в пальцы.
В тире я стоя направил пистолет в сторону круглой мишени и чуть коснулся крючка. В ответ на выстрел, дежурный по тиру сержант проворчал:
- А ты что, целиться не будешь?
Посмотрев в бинокулярную трубу, он нейтрально выдавил:
- Шесть.

Постепенно, с хватом двумя руками, у меня стало получаться 80-84 очка из 100. Из 300 у меня получалось мало, руки уставали. Но до Васи мне было далеко: сержант почти сразу опупел от его попаданий в десятку с одной руки и сказал, что на ближайшие соревнования он выставит Васю от гарнизона с командой мастеров. Но до этого дело не дошло. Причины вам должны быть понятны.

Днём мы с Васей оставались одни в ротной казарме, вооруженные пистолетами. Крадучись, мы плавно открывали двери кубриков. Почти всегда мы видели одну – двух крыс, сидевших посредине помещения, на тумбочках, или на батареях. Удивительно, но первое время хитрые животные замирали и смотрели на нас, вникая в наши мотивы. Два выстрела обычно оставляли один – два трупа. Но были и уползавшие раненые твари.
Мы стали глубже вникать в поставленную нам старшиной задачу.

- Борь, крыс сотни, всех мы не перестреляем. А ты помнишь сказку про крысолова-дудочника?
- Ну?
- Вот, мы должны что-то такое же придумать.
- Что же мы, портативный орган соорудим и на ГАЗик его установим?
- Я буду соображать, - сказал Вася.

Назавтра его нигде не было видно. Не было и на вечерней поверке. Самоволка, однако. Старшина вечером замылил это дело, а когда Вася и утром не объявился, доложил командиру роты.

Вася появился на обеде. Съел три порции, и сказал мне, что придумал.
- А где ты был?
- В Москве, в Ленинской библиотеке.

На допросе в кабинете у командира роты, в присутствии меня и старшины выяснилось:
Вася решил изучить психологию крыс по книгам. Подошёл ко входу в Ленинку, убедился, что пускают туда строго по пропускам. Напрягся, пошел искать продуктовый магазин. Стащил там во дворе две аккуратных коробки из-под вафель. Буром попер по лестнице библиотеки, толкая коробками хрупких девиц и очкастых профессоров. На вопрос о пропуске – ответил, что он из армейского коллектора, его ждёт офицер с книгами по абонементу, сейчас пойдем обратно с ним. Ему вдогонку напомнили про пропуск и накладную на вынос.

Порылся в каталоге, заказал пяток книг. По библиографии в конце каждой – ещё пятнадцать. Читал он быстро, но информации не хватило. Спрятался под лестницей и уснул на разложенных коробках. Утром продолжил поиск и нашёл мысль.

- Ваше благородие, господин штабс-капитан, господин фельдфебель, нам нужно одну крысу ранить в позвоночник так, чтобы она не умерла, а уползла к своим, и рассказала им, что тут плохо, что стреляют.

Капитан и старшина обалдело уставились друг на друга. А я спросил:
- А в какое место позвоночника? И как ты в него попадешь?
- Попаду. Попаду точно!

- Значит так, рядовой Григорьев!
Нестеров встал, поправил ремень.
- За самовольную отлучку объявляю Вам пять суток гауптвахты. Старшина – объявить сегодня на вечерней поверке.

Вася молчал.
Капитан сел, тихо сказал:
- Сидеть пока не будешь, крыс надо выводить. Вон, на объекте из-за них парень погиб (см. "Три подземных этажа" http://proza.ru/2014/06/24/1150 ). Попробуй, что ли.

Вася попросил меня не стрелять. Два дня он пытался более прицельно охотиться. Убил нескольких, но не ранил ни одной. Он выбирал. По его расчетам, крыса должна была быть «авторитетная», а значит, большая. И на крупном теле нужную точку ему определить было проще. Наконец, после очередного выстрела, мы увидели, как раненая серая мишень поползла парализованной, передвигая только передними лапками. Мы ей не мешали.

Через три дня во всех казармах батальона крысы исчезли.

Ещё через неделю, на вечерней поверке старшина объявил:
- За проделанную большую работу по очистке территории в/ч 34143 от крыс – рядовому Григорьеву от имени командира роты отменить приказ об аресте.
От имени командира части - рядовому Григорьеву объявить благодарность и направить благодарственное письмо на родину.

Для Васи письмо в адрес матери было абсолютной ценностью. В отпуск он никогда не просился, берег материнские деньги.

*___________________________________________________________________

*За несколько дней между Васиной истерикой перед строем и подготовкой к стрельбам, произошло три события.

В туалете вынули из петли едва живого парня – забитого (не физически) деревенского паренька, про которого все разводили руками: что, как и почему.

Другое происшествие заняло трое суток, происходило с нашим, Питерским парнем, и вспоминалось нами едва ли не с год.

Весельчак химик-яхтсмен Толик, с которым мы в другой жизни катали по заливу девчонок, отмочил неожиданную штуку. Сначала он изготовил и разбросал по казарме под утро кристаллы йодистого азота. При подъеме под сапогами стали раздаваться мелкие взрывики: не опасные, но недоумение вызвали. Старшина доложил командиру роты. Нестеров, с нами к вечеру «устававший до поросячьего визгу» ©, вызвал Толю, а тот объявил:

- Вот пикриновой кислоты наготовлю, и взорву казарму.

Наутро его в части не было.

Но самое резко-неприятное движение в роте произвел Коля Дзигаренко. Родом из Галиции, он в Питер приехал учиться, здесь его и забрили. Он был с виду половинкой Васи Григорьева. Весил Коля менее 45 килограмм, но очки и белобрысость были Васины. Вот его – да, поколачивали с первого дня. За что и кто – вопрос для меня был не ясный, да и мелкий. Важно то, что в эти же, остававшиеся до стрельб дни, он в самый момент вечерней поверки вышел из строя, стал рядом со старшиной, достал из кармана гвоздь-сотку и громко пропищал, поворачивая очками вдоль строя:

- Не важно кто, когда и чем меня ещё раз ударит – ночью эту штуку воткну в глаз Русаку (это был его главный обидчик). И знайте: у меня по казарме таких гвоздей с десяток натырено.

Колю мы тоже больше не видели. Ночью он сбежал, через сутки его нашли в лесу, сидящего на пеньке. Комиссовали.

Часть 3 Wrigley's Juicy Fruit

Мне тяжело вспоминать о нервозном окончании доблестной Васиной службы. Это произошло почти одновременно с дембелем нашего призыва, но при едва не трагических обстоятельствах.

При Васиной любви к еде и к кухне он логично и естественно подружился с многими «кусками» - сверхсрочниками, заведовавшими продовольственными и иными складами. Помогал им за кусочек чего-нибудь питательного, они его не обижали.

Тут нужны два пояснения к картине того времени. Несколько магазинов и большой гастроном «Власихи» снабжались по нормам ЗАТО. В них продавались приметы «земного рая» для советских людей: икра обоих цветов, колбаса пяти сортов, мясо сортов трех, рыба, шоколад и многие шмотки. Солдат это, правда, почти не касалось.

Однако, иногда товароведческая судьба «Власихи» приносила и нам приятные неожиданности. Так, в 1966 году, во всех магазинчиках появились в неизбывном количестве и ассортименте американские и германские сигареты: «НВ», «L&M»,«Astor», «Kent», «Marlboro», и многие другие. Одновременно, но не каждый день, стала продаваться жевательная резинка двух сортов: Wrigley's Juicy Fruit и Wrigley's Spearmint. Прошёл даже слух, что где-то под Калиниградом советские военные моряки спасли тонувший в шторм, брошенный командой сухогруз, и сигареты с жевачкой – законный товарный приз СССР.

Соответственно, курящие ребята при каждой финансовой возможности покупали эти невиданные коробочки и мягкие пачки. В курилках высокомерно рассуждали о преимуществах «Kent», перед «Стюардесса» или «Опал», высоко ценили ароматно-медовую болгарскую «Пчёлка», кашляли от кубинских «Partagas».

Некурящим поклонникам жевачки приходилось туже. Мало того, что для неё не было никакой замены, как для курящих - сигарет советских. Появление жевачки нужно было ловить, потому что при редких продажах, её на корню скупали дети офицеров. Старшеклассники ездили в Москву и продавали её там по тройной цене.

Большинство наших ребят-ленинградцев к жевачке были сравнительно равнодушны. У нас в городе её обычно можно было купить не дёшево, но легко у фарцовщиков. Я лично с понтом жевал её даже на подготовительных курсах в университет, за что меня чуть не выгнали с занятий. Но Вася, как «антропоид, желудочно не удовлетворенный» ©, да ещё и не имеющий свободных денег, жевачку разыскивал-выпрашивал постоянно.

Второе обстоятельство тоже было связано с уродствами снабжения. «Власиха» строилась беспрерывно. Стройки вели многочисленные стройбатовцы. Среди них определенное большинство составляли весьма денежные кавказцы. Они и зарплату получали заметную, и переводы с родины. И вот среди них возникла мода: ходить не в своей замызганной строительной форме, а в выходных общевойсковых полушерстяных мундирах. И обязательно их им нужно было доставать-покупать перед дембелем.

Изворотливые «куски» быстренько наладили удовлетворение этого выгодного спроса. У тех ребят, которые редко ходили в увольнения и сохраняли неношеный вид своих мундиров, «куски» выкупали их задёшево и вручали новобранцам под видом новых. А новые оптом и в розницу продавали, в основном, грузинам.

И вот сошлось: вороватый, но высокопоставленный в складской иерархии «кусок» Краснощёков, приятель Васи, попросил его помочь ночью вынести со склада и погрузить несколько упаковок мундиров. За это пообещал ему пару пачек фруктовой жевачки.

Ночью, на давно привычном ему складе, Вася по указанию сверхсрочника схватил в охапку связку мундиров, понёс к ГАЗику. Краем глаза он увидел штабель темнозеленых, из толстых досок ящиков, которых ещё неделю назад на складе не было. На пути за следующей связкой он спросил прапора:
- Господин фельдфебель, что это за ящики, такие здоровенные, вроде не вещевого вида?
- Хм, не вещевого? Верно, глазастый ты, Вася. Это военторговские у меня решили передержать на время, левую жевачку, фруктовую. Вот на днях будут забирать, я для тебя и попрошу.

У Васи заклинили в голове все предохранительные механизмы, и так от природы не сильные. Он прикинул, что за пропажу «левой» жевачки, он максимум, поссорится с «куском». Бить его военторговцы тоже побоятся.

Когда у ГАЗика уже была раздута грузом брезентовая крыша, «кусок» попросил Васю подождать, пока он отвезет в стройбат первую партию мундиров. Вася обрадовался. Он заметил, что дверь склада его подельник не закрыл, лишь накинул замок.

Ящик полу-портативного типа (что на языке «физики шутят» означает: с двумя ручками) был неожиданно тяжел. Вася этому даже обрадовался: и до дембеля хватит, и ребят угощу, и домой захвачу жевачку.

Он вынес многообещающую ношу во двор, поставил на землю, накинул замок и отнес ящик за угол склада. У бетонного забора стояла пара пустых бочек, он залез на них и перебросил добычу в лес.

Гонорар за ночную работу Вася счел достаточным. Не стал дожидаться работодателя, взял три пустых ящика горкой на руки и с деловым видом прошёл мимо дежурного при выезде со складской территории. Ящик он утащил глубже в чащу. Там только сообразил, что нечем сковырнуть четыре металлические защелки с замочками и пломбами. Так что сходу открыть не получилось. ЗасЫпал соблазнительный припас листвой и пошёл спать.

У нас в гарнизоне за полгода до этого происшествия появилась рота моряков. Они презрительно обходили молчанием вопросы старожилов «Власихи», и зачем они здесь – никто не понимал. И вот утром, именно они, числом человек шесть, вломились с десантными автоматами наизготовку к нам в казарму. Привели их к нам две тихо рычащие овчарки. Васю увели, и мы не видели его больше месяца.

В дощатом зеленом ящике оказались новейшие, абсолютно секретные прицелы ночного видения. О том, что именно производится на Красногорском оптико-механическом заводе, помимо фотоаппаратов «Зенит», я узнал лет через 30.
Самое смешное и противное, как рассказал мне писарь штаба, было то, что прицелы были выписаны для генеральской охоты в Завидово.

Дело было простое, как выеденное яйцо. Васе грозило за кражу совсекретной техники, если не докажут цели её продажи врагу, минимум 10 лет.

До нас дошли слухи, что Краснощёков отморозился совершенно: Васю он, оказывается, не знал, на склад не пускал, склад не открывал, никого не видел. Пропажу обнаружил утром, сразу сообщил. У него были покровители-заказчики прицелов, и хотя его лепет был шит белыми нитками, начальство вынуждено было запустить карательную машину. А Вася, судя по всему, боялся прослыть стукачом и отмалчивался вглухую. Он это умел, да и вообще при непонятках входил в ступор.

Было назначено выездное заседание окружного военного суда. В те времена уже вошла в моду и получила силу практика Товарищеских судов. Проникала она потихоньку и в армию, начиная с офицерских Судов Чести. И назначенный суд, похоже, был как бы экспериментом, коряво объединяя трибунал и «силу военной общественности». Мы решили попытаться спасти Васю с использованием этого инструмента. Кто мы?

Был у нас такой – Володя Веселов. Детдомовец, кудрявый наглый щеголь, бессменный ведущий КВНов в батальоне и конферансье концертов в Доме офицеров. В его характеристике капитан Нестеров написал примечательно-редкую фразу: "хорошо знает Устав в части, касающейся прав солдата." Мы с ним решили объединиться на предстоящем суде. Я надеялся на помощь Плевако и Кони из маминого шкафа, выученных мною дома - если не до страниц, то до приемов.

Володя, открывавший ногой дверь в кабинет замполита, с ним несколько раз пообщался и попросил нашей инициативе не мешать. Тот понимал, что если Суд пойдет в правильном, общественно-порицательном направлении, всей части будет лучше. Доложил командиру части, тот не возражал и вроде как позвонил в Политуправление.

В большой зал Дома офицеров согнали всех свободных солдат батальона и пары охранных рот. Мелькало несколько матросов, сзади сидело с полсотни офицеров, с десяток связисток в форме.

В этом зале хлопали Евтушенко и Вознесенскому (у меня даже получилось у обоих автографы взять), хохотали шуткам Арканова и пародиям Иванова. Здесь укромно, в уголке, иногда почти свободно, отдыхал поднадзорный при Хрущеве маршал Жуков (о последнем факте я узнал гораздо позже). И вот теперь, здесь решалась судьба Васи.

Его ввели и усадили в правой части зала, за небольшим, свежеокрашенным барьером. Рядом встало двое конвоиров. К ним подошел Володька, что-то сказал, что-то сунул, наклонился к Васе. Тот слушал его, не поднимая головы, чуть кивал. Его ощутимо корёжило, но постепенно он выпрямился.

Володя с нажимом вещал ему:
- От себя ничего, ничего не говори. Только отвечай на все, на все вопросы Борьки. Смотри ему в глаза, понял?
- Кто что спросит – ничего не отвечай, даже если сильно захочется, понял?
- Молчи, и голову вешай, вешай голову, понял? И помни: ты хороший солдат, понял?
Володя отошел, сел в центре, в первом ряду. Я сел с левого края.

В президиуме стали рассаживаться судьи. Чуть в стороне от них сели командир части и замполит. В средину стола уселся начальник Политуправления полковник Осмаков. Остальных москвичей мы не знали.

Осмаков представился как Председатель Суда. После пустопорожнего политического введения, то есть, налив воды на десять минут, Осмаков глянул на сидевшего рядом подполковника и сказал:
- С делом нас ознакомит Государственный обвинитель …
С этими словами резко и уверенно вскочил по стойке смирно Володя Веселов:
- Товарищ Председатель, разрешите обратиться!
Опешивший вначале Осмаков, под шумок в зале, похоже, что-то вспомнил, кивнул.

- Товарищ Председатель, в соответствии с Положением о Товарищеских судах СССР, как написано в Ведомостях Верховного Совета СССР номер четыре за 1965 год, статья восемьдесят третья, Общественный обвинитель выступает раньше Государственного обвинителя. А от нашего батальона есть Общественный обвинитель.

Володька рассчитывал, что апломб его не подведёт, и что никто по тексту Ведомостей проверять не будет.
В зале шум усилился, Осмаков оглянулся на командира части, тот кивнул. С наклееной улыбкой Осмаков спросил:
- А кто же у нас общественный обвинитель, ты, что ли? Как фамилия?
- Никак нет, товарищ Председатель, общественный обвинитель – ефрейтор Лавриков.
Я встал. Шум в зале стих.

- Ну что же, Лавриков, давай, обвиняй, только покороче, - Осмаков откинулся на плюшевую спинку стула.
- Товарищ Председатель, разрешите допросить наглого расхитителя военного имущества?
Осмаков одобрительно махнул рукой в сторону барьерчика. Я сделал несколько шагов в сторону подсудимого и интуитивно остановился практически перед срединой президиума и скомандовал "начальственным" баритоном, отработанным в подземельях узла связи:
- Рядовой Григорьев, ко мне!

Василий строевым шагом подошёл, щелкнул своим фирменным пристуком сапога и вытянув руки по швам, грянул:
- Ваше превосходительство, господин младший унтер-офицер, рядовой Григорьев по Вашему приказанию прибыл!
Его последние слова слегка заглушили хихиканья из офицерских рядов. Наши все молчали.

Осмаков наклонился к Васе, погрозил пальцем:
- Эй, Григорьев, что ты тут идиотничаешь?..
Пока Вася шёл ко мне, бывший наготове замполит, неслышно подобрался к Осмакову и что-то умиротворяюще ему прошептал. Осмаков припечатал обе ладони к красному сукну стола, потом разрешающим взмахом расслабленной кисти поторопил меня.

- Рядовой Григорьев, сколько нарядов Вы отработали на кухне за время службы? (уточнение «вне очереди» я опустил, знающие жизнь меня поняли).
- Господин младший унтер-офицер, двести шестьдесят нарядов.
Отвечая, Вася и далее через раз повторял свое обращение: господин младший унтер-офицер.
- Григорьев, сколько суток Вы провели на гауптвахте?
- Сорок пять.
- Рядовой Григорьев, сколько очков Вы выбиваете в упражнении МП-4 из пистолета Марголина?
- Двести восемьдесят восемь.
Из офицерских рядов пошел понимающий гул, угасший под взглядом Осмакова.

- Рядовой Григорьев, если Вы, без оружия, встретите солдата вероятного противника, что Вы сделаете?
- Убью его одним ударом! – Вася сделал такой резкий выпад кулаком, что я отшатнулся.
- Сколько капитальных ремонтов автомобилей Вы сделали за последний год?
- Одиннадцать, со всех частей пригоняли.
- Сколько Вы нарисовали агитационных плакатов для гарнизона Власиха?
- Шестьдесят. То есть, извините, шестьдесят два.
- Сколько благодарностей Вы получили от командования?
- Пять и письмо на родину.
- Сколько суток отпуска Вы были на родине?
- Ни одного дня, Ваше благородие, мне не нужен отпуск, когда я служу Родине в Советской армии.

Из зала послышалось:
- Дубина..., - и тут же раздался звук шлепка.

Сидевшие в президиуме, мне показалось, чиркали карандашами в своих бумажках. Я повернулся к ним, сделал недоумевающе-робкое лицо и чуть развел руками:
- Товарищ Председатель, похоже, этот вор прятал своё мурло под личиной обычного солдата.

Осмаков поморщился. Его происходившее абсолютно не проняло.
- Давай уже Лавриков по делу, и сворачивайся, - он отодвинул руку с часами, дальнозорко в них всмотрелся, дисциплинирующе провел взглядом по чуть переминающемуся залу.

Я включил в голосе высокомерное презрение:
- Рядовой Григорьев, Вы признаете факт кражи, Вы раскаиваетесь?
- Так точно, признаю, раскаиваюсь.
- Расскажите подробно, что Вы украли?
- Не могу знать. Ящик я не открывал. Господин фельдфебель Краснощёков мне сказал, что в деревянном ящике была американская фруктовая жевачка.

На фамилии Краснощекова в зале поднялся шум, Осмаков, видимо, про жевачку недослышал, наклонился к Васе, приложил ладонь к уху. А я ускорялся, опасаясь того, что меня прервут на самом важном, и вкрадчиво, с сомнением спросил:
- А что Вы с Краснощековым делали на складе?
- Я помогал господину фельдфебелю Краснощекову носить мундиры в козел. Он забил ГАЗ-69 мундирами под завязку. Он сказал, что это срочно, и потому ночью.

В зале сильнее зашумели, раздались крики:
- Ну, кусище, сука, а у меня мундир купил за трояк!
- Так вот откуда у стройбата мундиры!
Вскочили командиры рот, тут же сели. Осмаков ударил кулаком по столу:
- Молчать всем.
И сам не нашёлся, что сказать.

Мне помог Анатолий Федорович Кони:
Не глядя на президиум, выждав секунду, я спросил Васю:
- А что Вы собирались делать с жевачкой?
- Фельдфебель Краснощеков сказал, что жевачка военторговская, левая. Вот, я и хотел ребят ею угостить.

- А как ты вообще попал в армию?
- Военком помог.
- А как же тебя здесь-то не комиссовали?
- Я упросил командира роты помочь остаться в Советской Армии.

Нестеров в первом ряду сжимал ладонями виски.

- А кто твои родители?
- Только мама. Она у меня уборщица и инвалид, - Вася поправил очки и смахнул с носа каплю.

Краем глаза я заметил, как детдомовец Веселов в бессильном гневе кусал губы и ввинчивал кулак в ладонь. Грохнуло сиденье в ряду батальона, кто-то выбежал из зала. От группы связисток раздался явный всхлип.

Я повернулся лицом к президиуму. Командир части шушукался с замполитом.
- Товарищи судьи, весь батальон давно знает, что рядовой Григорьев прослужил Родине сверх своего законного срока тридцать семь месяцев. Ему давно пора к старушке-маме.

Осмаков встал, осмотрел свой президиум. Гособвинитель сидел, глядя в сторону, теребя ухо пальцами.
- Суд объявляет перерыв, - Осмаков посмотрел на часы, - на тридцать минут.

Половина ребят столпилась у сцены и в проходах, многие пытались пробиться к Васе, другие вышли курить.
После перерыва в Президиуме остались только Осмаков и замполит. Почти все офицеры из зала тоже ушли, большинство связисток осталось.

Осмаков зачитал по бумажке:
- В связи с вновь открывшимися обстоятельствами …
- В связи с деятельным раскаянием и помощью судебному следствию …
- В связи с личностью подсудимого …
- В связи с тяжелыми семейными обстоятельствами, предоставить рядовому Григорьеву отпуск сроком на тридцать суток.

С собой мы Васе собрали несколько пачек Juicy Fruit.
И конечно, одели его в новый парадный мундир.



Дембельские документы Григорьеву выслали через военкомат после осеннего приказа.

2015г.

© boris333
Это сообщение отредактировал ZM87 - 3 янв 2018 в 00:02